Насилие

Если ты не видишь смысле,
это еще не значит, что его нет,
это лишь значит, что ты его не видишь.
Мой брат.
Ничто задуманное не имеет смысла, пока не воцариться в жизнь. Это осознание сегодня утром почему-то очень внезапно разорвало меня изнутри и колючей иглой застряло, где-то между пальцев. Не давала покоя, она постоянно заставляла меня думать, страдать, бояться, колебаться. Сердце бездушно колотилось вновь, вновь, вновь, удар за ударом, удар за ударом, сильно, беспощадно, резко! Сколько можно ждать? Зачем? Хватит! Пора! Сделай это! Сделай! Злосчастное «Сделай!» колотилось в голове постоянно, по-зверски разбиваясь о корки мозга. «Сделай, сделай, сделай!» — вновь и вновь звучало внутри. Ничто задуманное не имеет смысла, пока не воцариться в жизнь.
— Тихо! Молчи! Ни звука! Не дыши! Даже не думай ничего!
По асфальту только что сухо пробежал дождь, и пыль чуть улеглась. Жара разрывала плотный, сухой воздух и долбила по голове тяжелыми лучами. Весь город еле дышал и потел, как люди, которые сумбурно брели вперед, казалось, не зная куда, похоже, уже просто забыли. Она пролепестала, легкая как пушок, мимо, когда я невзрачно и тихо выплыл из-за угла и, прижав ее к створке одной из арок дворов, где по обычаю никого не бывает, махнул перед ее высоким носом сверкающим лезвием. Она, кажется, даже не сопротивлялась, кажется, даже не хотела сопротивляться, лишь шмыгнув пару раз сладострастно ахнула и просвистела губами. Свободной рукой я взял ее за грудь, и за все остальное, чем она была горда, так непостижима и желанна всеми и мной долгое время.
Чуть слышное скрипение кресел и стульев, и оглушительный грохот клавиатур. Бесконечная суета, шелест бумаги, телефонные звонки, шепот, шорох, и всеобщее безразличие, абсолютное не причастие друг к другу. Наверно, даже если бы кто-то стал бы заниматься сексом посреди комнаты, никто кроме этих двух не обратил бы на это внимания, даже бы не заметил. Суета изнуренных вьетнамских ткачих, трудящихся в закромах подвалов и общежитий нашей необъятной родины, здесь была бы лишь писком. Первые дни это все очень давит на мозги, потом привыкаешь, потом даже не обращаешь внимания, ничего этого вокруг нет, а постепенно формируется то самое непонимания, безучастие во всем. Приходиться приспосабливаться и привыкать ко всему, даже к работе, любимой и так долго желанной, все пять лет учебы в ничтожной гуманитарии. Потихоньку начинаешь понимать свое ничтожество, пустоту, свою выточенность, ровность, правильность и большую необходимость в этой системе, огромном двигателе «машины будущего». Все это ужасно угнетает и давит сверху, вталкивая все глубже в недры самобичеванья и угнетенья. Единственный выход – безразличие, молчание, тишина. Тишина везде и навсегда, даже в сердце.
Обстановка – как на бирже – суета, крики, беготня и бумага, бумага, бумага. Белая волокнистая дрянь, закупорившая в себя все человеческое естество, созданное еще недавним деревом, родившим жизнь, затем высушенным, выжженным и поданным в виде белого пустого листа. Безжалостная, жестокая лишь она одна могла оторвать от молчания нас, всех запотевших, задыхающихся в обруче накрахмаленных, жестких воротников белоснежных рубашек. Она ходила словно рысь, словно яростная, бездушная воительница семи морей. Никогда ничего не говорила, не улыбалась, лишь сверкала блестяще-голубыми глазами во все стороны. Когда она пролетала мимо, все замирали и, жадно вкушая ее запах, спотыкаясь и барахтаясь ковыляли за ней. Я старался держаться, молчал и безжалостно продолжал колотить пальцами по клавишам, пытаясь казаться безразличным. Она ни чуточку меня не заметила, даже не знала о моем существовании.
Попробовала бы она сейчас оставить меня незамеченным!
— Наконец-то, хоть одно волевое решение в этом свинарнике!
— Молчи!
— Что же ты? Действуй, я не буду кричать.
Она встрепенулась назад, развернулась и вперлась в меня своей грудью, выжигая меня изнутри, беспощадным взглядом.
— Ну, же! Действуй. Я жду!
Жестокая тварь. Она не давала мне даже пошевелиться, вздохнуть. Она точно не думала о моем существовании, не замечая даже сейчас, разламывая, разбивая все мои идеи. Жестокая женщина, стерва, убийца. Крепко сжимая меня в кулак, она твердо держала в руках мою гордость, и не отпускала. Дышать стало невозможно. Сердце колотилось так, что сдающим меня звуком колотило по ее руке.
— Боишься, сопляк!
Тварь пустила меня, а я лишь качнувшись назад, последний раз в жизни растравил свое сердце ее испепеляющим блестяще-голубым взглядом.
Колени дрожали и норовили подвести, обмануть раз и навсегда, своему истинному хозяину. Высота не пугала, не пугал ветер, пугало небо! Огромное, голубое небо, и жадно палящее солнце. Возвысясь над тем самым зданием, где безголовой гидрой ежедневно ютился огромный механизм жизни, в котором мы каждодневно все глубже и глубже вливались в струю времени, сейчас целиком оказалось под моими ногами. Последний глоток воздуха, последний удар сердца. Прощай! Ни что задуманное не имеет смысла, пока не воцариться в жизнь.