По шоссе мчится синий «рено». Я веду его скоростью, не встречающей осо-бого одобрения у гаишников. Ели и сосны так и мелькают за окошком. Ниче-го, проскочить бы только Тихвин, а там до города, который «на болоте ро-дился, три раза крестился», рукой подать.
Скоро придется бросить машину и добираться на попутках. Или пешком – как получится. Дело в том, что синий «рено» в розыске. Слава Богу, пока только он, а не я. Кто за рулем, стражи порядка еще не знают…
И самое главное – успеть затормозить и выскочить, прежде чем начнется „это”. Моя боль, мой кошмар, которого не пожелаешь и врагу. К счастью, „это” всегда предупреждает о себе – глаза заволакивает красная пелена. Не-удивительно, ведь мои кошмары неизменно кровавы.
Почему я, человек далекий от криминала, решился на угон автомобиля? Да все потому же! „Это”, будь оно трижды проклято, накатило на меня в купе поезда, следовавшего из Сибири. Глюки глюками – я научился терпеть их стойко, но на этот раз, похоже, орал по-настоящему. Мой сосед – ответствен-ный тип с пухлым „министерским” портфелем, словно из кинокомедий сере-дины прошлого века, извлек из него модерновый мобильник и сообщил кому следует,что с ним в купе едет псих, похоже, опасный. Я вышел из бредового состояния, как раз, когда он говорил…
Кто встретил бы меня на ближайшей станции? „Скорая”? Милиция, ФСБ? Все равно…
Я не имею права попадать ни в чьи руки. Выпрыгнул изпоезда на ходу…
А вы не кричали бы, если бы вас стали живьем прибивать к деревянному кре-сту — едва ли не полуметровыми гвоздями? Успокойтесь – я даже в бреду не воображал себя Иисусом Христом. Просто в Древнем Риме так наказывали беглых рабов…
Еще один поворот – и проклятый красный туман начинает наползатьс двух сторон. Если сравнивать окружающий мир с картиной – кровавая муть лезет из верхнего левого и нижнего правого углов. Успеть бы…
Изо все сил давлю педаль. Противный визг резины. Конвульсивно вздраги-вая, „рено” замирает.
Распахиваю дверцу. Прыжками – в лес. Пока все вокруг не стало багровым, нужно добежать до ближайшего большого дерева…
О, дупло! Редкая удача!
Ныряю в прелую листву – и проваливаюсь в очередной кошмар…
ВИДЕНИЕ ПЕРВОЕ
(за этот день)
Российская империя. Еврейский погром в подольском местечке.
…По улице валит толпа черносотенцев. Озверелые лица, надсадно орущие глотки, в руках – ломы, топоры, кистени. Один размахивает гирями из ходи-ков на длинных цепях. Над ними колышутся хоругви с изображением еврея Христа и еврейской матери девы Марии. А из толпы несется:
— Бей жидов, спасай Россию!
— Жидовские морды, сицилисты проклятые! Вся крамола от вас!
— Христа распяли!
Звон разбитого стекла. Летит на землю сорванная вывеска лавочки «Зусман и компания». Уже пляшут огоньки пламени на подожженных крышах еврей-ских домов…
Погромщики врываются в лавку. С грохотом крушат все вокруг. Один – в яр-ко-розовой сатиновой рубахе, с бородищей-веником – избивает хозяйку гиб-нущего заведения.
Мальчик бросается в ноги черносотенцам, умоляя не трогать маму. Ему на голову обрушивается удар гири.
Я — старый цадик — наблюдаю со стороны буйство осатанелых антисемитов и говорю тихо, но так, что слышат все:
— Дураки… Ай, какие дураки… Иисус сам был евреем.
— Митрофан! – взвизгивает тот погромщик, что поближе ко мне. – Ты слы-хал, что эта жидовская харя сказала?! Ах, ты … !! – он бросается с ломом ко мне.
Митрофан, очевидно, умней его. Останавливает занесенную для удара руку:
— Слышь, этого не трожь… Он духовного звания, хотя ихний…
— Плевать! — раздается крик за моей спиной. – За Христа кишки выпущу из гадины!
На меня обрушивается град ударов. Но мучения длятся недолго, – когда гиря дробит переносицу, успеваю умереть быстро…
…Красный туман рассеивается. Надолго ли? Я – понятно, уже не цадик, – не вылезая из дупла, оглядываю притихший лес. Затем – взгляд на часы. Кош-мар длился 20 минут. Интересно, на сколько месяцев, – или лет – он укоро-тил мою жизнь?
Чему я не перестаю удивляться – так это, что после перенесенных мучений не остается следов на теле. Значит, все-таки иллюзия?.. Но ничего себе иллю-зия, если я чувствую всю боль!
Возвращаться к машине? Ни в коем случае! Скорей всего, одиноко стоящий у обочины «рено» уже обнаружили.
Как добираться дальше? Садиться в попутку опасно – ведь «это» может за-стать меня в пути. И странного пассажира доставят прямо в клинику для нар-команов, – потому что на алкоголика я совсем не похож…
Давясь, глотаю плавленый сырок, припасенный во внутреннем кармане пид-жака еще в поезде. Вперед, курс — на Питер!
Промежутки между кошмарами различны – от нескольких часов до несколь-ких суток. На этот раз мое проклятие настигает меня уже в городе, в двадца-ти шагах от громады Исаакия. Я едва успеваю свернуть в подворотню и при-сесть на корточки. Авось сойду за бомжа…
ВИДЕНИЕ ВТОРОЕ
Соединенные Штаты Америки. Бунт в негритянском гетто.
…Две толпы, одна – чернокожая, другая – в бронежилетах и касках.
Я – один из черной толпы. У нас – кирпичи и булыжники. У них – дубинки, щиты, наручники, слезоточивый газ. Когда обстановка накалится, любой коп может выстрелить в нас – и отвечать не будет. Все спишет необходимость.
Пока драки нет. Мы только орем. И в этом крике – боль измученного народа. Не можем так больше жить! Хватит! Нельзя вечно плевать человеку в душу (и не только) лишь потому, что он не белый!
Я не знаю, какой сейчас год двадцатого века. 19-й? 43-й? 76-й?
Какая разница!..
Годы шли, а проблемы черной Америки оставались…
И вот – первый брошенный кирпич врезается в толпу полицейских. Всей оравой они кидаются на нас.
Я – в одном из первых рядов. Дубинка опускается мне на лицо, я чувствую горячее дыхание моего одетого в мундир врага. Слышу полные ненависти слова:
— Куда ты прешь, ниггер? Я выколочу мозги из твоей черной башки!
Мы деремся. Стенка на стенку. У нас – мы это знаем, – нет других средств выразить протест, кроме насилия. Может, и оно напрасно…
Но терпеть больше нельзя.
Дикий крик. Оборачиваюсь. Кое-кто из наших валяется на земле в луже кро-ви. Это уже не драка, а бойня.
Прыжок – и мне удается повалить копа. Добраться до его горла, – во что бы то ни стало!
И вдруг – страшная боль пронзает незащищенную голову. Я уже не могу по-нять, сколько дубинок и пар сапог избивают и топчут меня. С каждым уда-ром из тела уходит жизнь…
Все растворяется в красном тумане…
Очнувшись, я встаю с корточек. Медленно выхожу из подворотни. Похоже, на этот раз никого не напугал – «приступ» или как его там – прошел тихо.
Впереди у меня полдня скитаний по городу, в котором давно не был. Возмез-дие – в моем лице – придет к старику Перфильеву на закате и не в дверь с на-драенной, как корабельный колокол, медной дощечкой, а через окно. На чет-вертый этаж старинного дома на Мойке я заберусь по водосточной трубе или пожарной лестнице. А пока…
Пока я блуждаю, как лунатик или слегка подвыпивший гражданин, по бес-численным каналам и разводным моста, любуясь египетскими сфинксами и клодтовскими конями. Замечаю, как предзакатный луч золотит шпиль Адми-ралтейства. Время, однако, прошло незаметно…
Интересно, накатит ли на меня сегодня в третий раз? Бог троицу любит, но может ли он любить кошмары, терзающие душу? Что в голову лезет…
Знакомая красная пелена подступает…
На этот раз мною предусмотрительно подготовлено убежище – куча желтых листьев в парке…
ВИДЕНИЕ ТРЕТЬЕ
Советский Союз. Армянская резня в Баку
…Я – носом к носу со своим соседом по этажу. Еще вчера это был мирный обыватель, по вечерам стучавший во дворе костяшками нард. Сегодня передо мной – разъяренный зверь. Глаза навыкате, изо рта – утробный рык:
— Карабах захотел? Вот тебе за Карабах, армянская сволочь!
— Самед, опомнись! Какой Карабах, мы же с тобой соседи!
— Молчи! Ты умрешь, шакал!
Нас бьют. Даже хуже – нас режут и стреляют. Мы – во дворе многоквартир-ного дома, ставшего полем боя. Армянам – бакинцам в четвертом поколении – приходится отвечать за то, что народ Армении осмелился потребовать На-горный Карабах. Клочок земли, населенный армянами. Но – внутри Азербай-джана…
Отчаянный детский вопль. Летит, кувыркаясь в воздухе, трехлетняя Гаянэ – ее выбросили с пятого этажа. А это значит, что взрослых в той квартире не осталось!
Во мне вспыхивает гнев. Бросаюсь на ближайшего обидчика – отомстить. Сзади меня бьют обухом топора. Падая, в предсмертных муках успеваю уви-деть посреди двора громадный пылающий костер и в нем –тела убитых, не успевших еще остыть людей…
…Ужас наконец-то отхлынул. Кажется, на сегодня все…
Ну, держись, профессор Перфильев! Ты мне ответишь!
Через полчаса я, как и собирался, карабкаюсь по пожарной лестнице. Сквозь приоткрытую форточку из окна доносится мелодия:
На маленьком плоту
Сквозь бури, дождь и грозы,
Взяв только смех и слезы
И детскую мечту…
Кажется, эта песня была популярна, еще когда Санкт-Петербург назывался Ленинградом. Вспоминаешь детство, старичок? Ну-ну…
Заглядываю в квартиру.
Идиллическая картина…
Дражайший Евгений Антонович – в кресле-качалке с крупным котом на ко-ленях. Кот мурлычет…
Профессор Е. А. Перфильев – в халате, расшитом китайскими драконами. Добродушная улыбка, бородка клинышком…
Умилительный дедушка! Можно подумать, не совершал в жизни ничего без-обиднее опытов с морскими свинками…
Резкий прыжок на подоконник. Быстрое движение руки, просунутой в фор-точку, – и окно распахнуто. Секунда – я в комнате.
Профессор глядит изумленно:
— Вадик?!
Ну, я тебе покажу Вадика…
Собственно, я не так уж зол. Мне всего лишь надо все узнать. Но характер старика мне хорошо известен, – не прижмешь как следует, ничего не расска-жет. И я делаю зверское лицо, рычу, как персонажи моих кровавых видений:
— Выкладывай все! Я из тебя душу вытрясу, старый орангутанг!
Он замирает. Кот перестает мурлыкать. Зато магнитофон надрывается:
Но мой плот…
Трах! Торшер ломается в моих руках, как спичка.
…свитый из песен и слов…
Книжная полка с грохотом падает на пол. Стекло – вдребезги.
…всем моим бедам назло…
Картина «Последний день Помпеи» летит через комнату, по пути разбив па-рочку ваз.
…вовсе не так уж пло-о-ох…
Последний визг магнитофона. Обломок торшера в моих руках превращает его в утиль.
До Перфильева наконец доходит, что шутить я не намерен. Он умоляюще складывает руки:
— Вадим! Уймись! Скажи, – чего ты хочешь?
— Ты все расскажешь! Угрожающим тоном говорю я. – Или из этой комнаты не выйдешь! Обещаю!
— Не смей так говорить со своим…
—Ты мне не отец!
— Но я тебя растил! Я родной дочери не дал такого блестящего образования, как тебе!
«Конечно! Наши звания не сравнить! Я – эмэнэс одного из сибирских НИИ, вечно озабоченный проблемой, – где подработать, зато Анфиска – супруга российского военного атташе в Тунисе. Всего лишь!»
— Прежде всего, расскажи, приемный мой папаша, откуда во мне обрывки чужих воспоминаний? И почему в каждой из увиденных мной сцен меня бьют и убивают? БЬЮТ И УБИВАЮТ? За национальность, расу, религию, социальное положение… Я научился таким способам убийств, что тебе и не снились… Пока заочно…
Старик молча кивает. Продолжаю напор, не давая ему опомниться:
— Зато я ничего не помню о своем детстве, об интернате, который якобы окончил… Ни одного дружеского лица в памяти… Бывает такое?
Профессор страдальчески морщится:
— Вадим, ты отлично знаешь, в чем дело! В18 лет ты попал в страшнейшую катастрофу, наступила частичная амнезия…
— Да, разбился на мотоцикле… Слыхал эту басню! Верил, пока не побывал в командировке на Сахалине…
Профессор по-собачьи смотрит мне в глаза. Безусловно, испытывает ком-плекс вины.
— Там я встретил Сашу Пащенко – бывшего однокашника. Верней, он меня встретил. Потому что главный механик морского пароходства Александр Пащенко сразу узнал Вадима Кругликова, зато Вадим Кругликов – если я действительно являюсь таковым – не знает этого самого Пащенко! Когда мы, по дальневосточному обычаю, пили неразбавленный спирт и закусывали ностальгическими воспоминаниями — кто с кем играл на щелбаны и кого дергал за косички, мне пришлось глупо улыбаться и поддакивать. А ведь друзья по интернату – больше чем товарищи по школе! Не просто вместе учились, – росли вместе! Подозрительно, не так ли?!
Он пытается возразить. Делаю предостерегающий жест:
— Настоящий Вадим Григорьевич Кругликов – клиент Ачинского кремато-рия! Третий ряд, пятая колонка! И ЕГО дата смерти совпадает с датой МОЕЙ аварии! Интересно, да?!
На лице Перфильева – настоящий, неподдельный страх:
— Как ты узнал про Ачинск?!
— У тебя уже маразм начинается. Сам сделал меня вундеркиндом, напичкал «знанием всех тех богатств, которые выработало человечество», и еще спра-шиваешь? В моем мозгу издавна сидело занозой это название – Ачинск! И после Сахалина, взяв отпуск за свой счет, я отправился туда! «Как узнал»?! А постоянные кошмарные видения откуда? По твоей милости я скоро потеряю работу!
На лице профессора – ужас, но он не издает ни звука.
— Пока «это» приходило во сне, – я терпел. Но потом кошмары стали одоле-вать и днем. Начальство уже косится на меня за то, что я – я, некурящий! – подозрительно много времени стал проводить в курилке, которую раньше терпеть не мог! А когда узнает правду, меня вышибут! Я – не компьютер, меня чинить не станут!
Я выдерживаю паузу.
—Колись, старик, и учти – я вранье чувствую. Одно лживое слово – вобью зубы тебе в глотку и заставлю проглотить. И это только начало…
—Вадик! – даже теперь он продолжает звать меня этим именем. –Где ты та-кого набрался? Это не по-человечески!
— А может, я и есть не человек? Мне ли не знать, что ты экспериментировал с материалом – да, ты так это называл – ма-те-ри-ал! – из городского морга?! Из каких мертвяков ты меня слепил? Из Вадима плюс еще кого-то?!
Он шевелит губами, как рыба, выброшенная на берег. Что ж, каждая минута безмолвия будет означать сломанную вещь.
— Бум! – стул разлетается на дощечки. Осколок спинки таранит шкаф. –Бац! Дзинь! – Пол усеян осколками битых сервизов. Еще удар! На пол летят книги в темно-зеленых переплетах.
— Вадик, остановись! Не трогай собрание сочинений! Я всегда преклонялся перед талантом Шишкова!
«Еще бы не знать! Даже назвал дочь в честь героини «Угрюм-реки»!»
— Решай, старик. Либо ты все расскажешь, либо тебя свезут на Пискаревку. Или туда уже не возят?
Он машет головой и руками одновременно: согласен. Начинает сбивчивый рассказ. Если отбросить всхлипы и причитания, получается следующее:
— Восемь лет назад в сибирском городе Ачинске погиб 18-летний Вадим Кругликов – бывший детдомовец, отличавшийся богатырским сложением. Его мощный организм продолжать по инерции функционировать, когда мозг уже умер. Медики в таких случаях констатируют смерть. Да и невозможно было выжить после столкновения мотоцикла, мчавшегося с убийственной скоростью, с гигантом-БелАЗом.
Сотрудники похоронного бюро оформили – за определенную мзду – акт о кремации. В помещении крематория появилась надлежащая табличка. Тело, в котором искусственно поддерживалось кровообращение, при помощи глухо-немого ассистента Сенечки было переправлено в Питер, в лабораторию про-фессора Перфильева.
Через годик с небольшим Сеня попал под трамвай. (Случайно ли?!)
Перфильеву удалось записать матрицу человеческой личности на материал, оказавшийся совместимым с органической тканью. Созданный под руково-дством профессора псевдомозг был пересажен в черепную коробку Кругли-кова. Парень, «умерший» в Сибири, чудесным образом «воскрес» на Неве.
Лично я считаю, что взятки получили не только ачинские похоронщики, но и кое-кто повыше.
Далее начал жизнь я, то есть искусственный организм с телом Вадима Круг-ликова разумом, в котором стараниями перфильевского коллектива было на-мешано такое!
Профессор относился ко мне, как к приемному сыну. Я жил в его доме, окон-чил престижный вуз, получил направление на работу в Сибирь, куда меня и вправду тянуло. Наверное, и это было заложено в мозг извне…
Пяти лет ежедневного наблюдения, очевидно, было достаточно, чтобы от-пустить меня в «свободное плавание»…
Затем была диссертация, два авторских свидетельства. Позднее начались ре-гулярные «фильмы ужасов» в моем сознании…
Все это я вспоминаю, находясь в следственном изоляторе. Обо всех моих «художествах», включая угнанный автомобиль, властям известно. Но судить меня не будут. Человека делает человеком интеллект. А он у меня – фальши-вый…
Пардон, искусственный.
В действиях профессора Перфильева состава преступления не нашли. В об-щем-то, правильно: просто он – ученый до мозга костей и ради Знания ино-гда готов обойти закон.
Анфиса, между прочим, свою судьбу устроила сама. Блат здесь ни при чем. Ведь не отец познакомил ее с военным атташе – тогда еще будущим…
Возможно, мое существование прервут, как неудавшийся эксперимент. Не то чтобы я не хотел жить, просто мне все равно. Слишком много насмотрелся такого, отчего жизнь может опротиветь.
В эти, возможно, последние дни меня, как ни странно, волнует вопрос: поче-му в истории человечества было так много крови и грязи?! Грязи и крови…
Декабрь 2002 г.

По шоссе мчится синий «рено». Я веду его скоростью, не встречающей осо-бого одобрения у гаишников. Ели и сосны так и мелькают за окошком. Ниче-го, проскочить бы только Тихвин, а там до города, который «на болоте ро-дился, три раза крестился», рукой подать.
Скоро придется бросить машину и добираться на попутках. Или пешком – как получится. Дело в том, что синий «рено» в розыске. Слава Богу, пока только он, а не я. Кто за рулем, стражи порядка еще не знают…
И самое главное – успеть затормозить и выскочить, прежде чем начнется „это”. Моя боль, мой кошмар, которого не пожелаешь и врагу. К счастью, „это” всегда предупреждает о себе – глаза заволакивает красная пелена. Не-удивительно, ведь мои кошмары неизменно кровавы.
Почему я, человек далекий от криминала, решился на угон автомобиля? Да все потому же! „Это”, будь оно трижды проклято, накатило на меня в купе поезда, следовавшего из Сибири. Глюки глюками – я научился терпеть их стойко, но на этот раз, похоже, орал по-настоящему. Мой сосед – ответствен-ный тип с пухлым „министерским” портфелем, словно из кинокомедий сере-дины прошлого века, извлек из него модерновый мобильник и сообщил кому следует,что с ним в купе едет псих, похоже, опасный. Я вышел из бредового состояния, как раз, когда он говорил…
Кто встретил бы меня на ближайшей станции? „Скорая”? Милиция, ФСБ? Все равно…
Я не имею права попадать ни в чьи руки. Выпрыгнул изпоезда на ходу…
А вы не кричали бы, если бы вас стали живьем прибивать к деревянному кре-сту — едва ли не полуметровыми гвоздями? Успокойтесь – я даже в бреду не воображал себя Иисусом Христом. Просто в Древнем Риме так наказывали беглых рабов…
Еще один поворот – и проклятый красный туман начинает наползатьс двух сторон. Если сравнивать окружающий мир с картиной – кровавая муть лезет из верхнего левого и нижнего правого углов. Успеть бы…
Изо все сил давлю педаль. Противный визг резины. Конвульсивно вздраги-вая, „рено” замирает.
Распахиваю дверцу. Прыжками – в лес. Пока все вокруг не стало багровым, нужно добежать до ближайшего большого дерева…
О, дупло! Редкая удача!
Ныряю в прелую листву – и проваливаюсь в очередной кошмар…
ВИДЕНИЕ ПЕРВОЕ
(за этот день)
Российская империя. Еврейский погром в подольском местечке.
…По улице валит толпа черносотенцев. Озверелые лица, надсадно орущие глотки, в руках – ломы, топоры, кистени. Один размахивает гирями из ходи-ков на длинных цепях. Над ними колышутся хоругви с изображением еврея Христа и еврейской матери девы Марии. А из толпы несется:
— Бей жидов, спасай Россию!
— Жидовские морды, сицилисты проклятые! Вся крамола от вас!
— Христа распяли!
Звон разбитого стекла. Летит на землю сорванная вывеска лавочки «Зусман и компания». Уже пляшут огоньки пламени на подожженных крышах еврей-ских домов…
Погромщики врываются в лавку. С грохотом крушат все вокруг. Один – в яр-ко-розовой сатиновой рубахе, с бородищей-веником – избивает хозяйку гиб-нущего заведения.
Мальчик бросается в ноги черносотенцам, умоляя не трогать маму. Ему на голову обрушивается удар гири.
Я — старый цадик — наблюдаю со стороны буйство осатанелых антисемитов и говорю тихо, но так, что слышат все:
— Дураки… Ай, какие дураки… Иисус сам был евреем.
— Митрофан! – взвизгивает тот погромщик, что поближе ко мне. – Ты слы-хал, что эта жидовская харя сказала?! Ах, ты … !! – он бросается с ломом ко мне.
Митрофан, очевидно, умней его. Останавливает занесенную для удара руку:
— Слышь, этого не трожь… Он духовного звания, хотя ихний…
— Плевать! — раздается крик за моей спиной. – За Христа кишки выпущу из гадины!
На меня обрушивается град ударов. Но мучения длятся недолго, – когда гиря дробит переносицу, успеваю умереть быстро…
…Красный туман рассеивается. Надолго ли? Я – понятно, уже не цадик, – не вылезая из дупла, оглядываю притихший лес. Затем – взгляд на часы. Кош-мар длился 20 минут. Интересно, на сколько месяцев, – или лет – он укоро-тил мою жизнь?
Чему я не перестаю удивляться – так это, что после перенесенных мучений не остается следов на теле. Значит, все-таки иллюзия?.. Но ничего себе иллю-зия, если я чувствую всю боль!
Возвращаться к машине? Ни в коем случае! Скорей всего, одиноко стоящий у обочины «рено» уже обнаружили.
Как добираться дальше? Садиться в попутку опасно – ведь «это» может за-стать меня в пути. И странного пассажира доставят прямо в клинику для нар-команов, – потому что на алкоголика я совсем не похож…
Давясь, глотаю плавленый сырок, припасенный во внутреннем кармане пид-жака еще в поезде. Вперед, курс — на Питер!
Промежутки между кошмарами различны – от нескольких часов до несколь-ких суток. На этот раз мое проклятие настигает меня уже в городе, в двадца-ти шагах от громады Исаакия. Я едва успеваю свернуть в подворотню и при-сесть на корточки. Авось сойду за бомжа…
ВИДЕНИЕ ВТОРОЕ
Соединенные Штаты Америки. Бунт в негритянском гетто.
…Две толпы, одна – чернокожая, другая – в бронежилетах и касках.
Я – один из черной толпы. У нас – кирпичи и булыжники. У них – дубинки, щиты, наручники, слезоточивый газ. Когда обстановка накалится, любой коп может выстрелить в нас – и отвечать не будет. Все спишет необходимость.
Пока драки нет. Мы только орем. И в этом крике – боль измученного народа. Не можем так больше жить! Хватит! Нельзя вечно плевать человеку в душу (и не только) лишь потому, что он не белый!
Я не знаю, какой сейчас год двадцатого века. 19-й? 43-й? 76-й?
Какая разница!..
Годы шли, а проблемы черной Америки оставались…
И вот – первый брошенный кирпич врезается в толпу полицейских. Всей оравой они кидаются на нас.
Я – в одном из первых рядов. Дубинка опускается мне на лицо, я чувствую горячее дыхание моего одетого в мундир врага. Слышу полные ненависти слова:
— Куда ты прешь, ниггер? Я выколочу мозги из твоей черной башки!
Мы деремся. Стенка на стенку. У нас – мы это знаем, – нет других средств выразить протест, кроме насилия. Может, и оно напрасно…
Но терпеть больше нельзя.
Дикий крик. Оборачиваюсь. Кое-кто из наших валяется на земле в луже кро-ви. Это уже не драка, а бойня.
Прыжок – и мне удается повалить копа. Добраться до его горла, – во что бы то ни стало!
И вдруг – страшная боль пронзает незащищенную голову. Я уже не могу по-нять, сколько дубинок и пар сапог избивают и топчут меня. С каждым уда-ром из тела уходит жизнь…
Все растворяется в красном тумане…
Очнувшись, я встаю с корточек. Медленно выхожу из подворотни. Похоже, на этот раз никого не напугал – «приступ» или как его там – прошел тихо.
Впереди у меня полдня скитаний по городу, в котором давно не был. Возмез-дие – в моем лице – придет к старику Перфильеву на закате и не в дверь с на-драенной, как корабельный колокол, медной дощечкой, а через окно. На чет-вертый этаж старинного дома на Мойке я заберусь по водосточной трубе или пожарной лестнице. А пока…
Пока я блуждаю, как лунатик или слегка подвыпивший гражданин, по бес-численным каналам и разводным моста, любуясь египетскими сфинксами и клодтовскими конями. Замечаю, как предзакатный луч золотит шпиль Адми-ралтейства. Время, однако, прошло незаметно…
Интересно, накатит ли на меня сегодня в третий раз? Бог троицу любит, но может ли он любить кошмары, терзающие душу? Что в голову лезет…
Знакомая красная пелена подступает…
На этот раз мною предусмотрительно подготовлено убежище – куча желтых листьев в парке…
ВИДЕНИЕ ТРЕТЬЕ
Советский Союз. Армянская резня в Баку
…Я – носом к носу со своим соседом по этажу. Еще вчера это был мирный обыватель, по вечерам стучавший во дворе костяшками нард. Сегодня передо мной – разъяренный зверь. Глаза навыкате, изо рта – утробный рык:
— Карабах захотел? Вот тебе за Карабах, армянская сволочь!
— Самед, опомнись! Какой Карабах, мы же с тобой соседи!
— Молчи! Ты умрешь, шакал!
Нас бьют. Даже хуже – нас режут и стреляют. Мы – во дворе многоквартир-ного дома, ставшего полем боя. Армянам – бакинцам в четвертом поколении – приходится отвечать за то, что народ Армении осмелился потребовать На-горный Карабах. Клочок земли, населенный армянами. Но – внутри Азербай-джана…
Отчаянный детский вопль. Летит, кувыркаясь в воздухе, трехлетняя Гаянэ – ее выбросили с пятого этажа. А это значит, что взрослых в той квартире не осталось!
Во мне вспыхивает гнев. Бросаюсь на ближайшего обидчика – отомстить. Сзади меня бьют обухом топора. Падая, в предсмертных муках успеваю уви-деть посреди двора громадный пылающий костер и в нем –тела убитых, не успевших еще остыть людей…
…Ужас наконец-то отхлынул. Кажется, на сегодня все…
Ну, держись, профессор Перфильев! Ты мне ответишь!
Через полчаса я, как и собирался, карабкаюсь по пожарной лестнице. Сквозь приоткрытую форточку из окна доносится мелодия:
На маленьком плоту
Сквозь бури, дождь и грозы,
Взяв только смех и слезы
И детскую мечту…
Кажется, эта песня была популярна, еще когда Санкт-Петербург назывался Ленинградом. Вспоминаешь детство, старичок? Ну-ну…
Заглядываю в квартиру.
Идиллическая картина…
Дражайший Евгений Антонович – в кресле-качалке с крупным котом на ко-ленях. Кот мурлычет…
Профессор Е. А. Перфильев – в халате, расшитом китайскими драконами. Добродушная улыбка, бородка клинышком…
Умилительный дедушка! Можно подумать, не совершал в жизни ничего без-обиднее опытов с морскими свинками…
Резкий прыжок на подоконник. Быстрое движение руки, просунутой в фор-точку, – и окно распахнуто. Секунда – я в комнате.
Профессор глядит изумленно:
— Вадик?!
Ну, я тебе покажу Вадика…
Собственно, я не так уж зол. Мне всего лишь надо все узнать. Но характер старика мне хорошо известен, – не прижмешь как следует, ничего не расска-жет. И я делаю зверское лицо, рычу, как персонажи моих кровавых видений:
— Выкладывай все! Я из тебя душу вытрясу, старый орангутанг!
Он замирает. Кот перестает мурлыкать. Зато магнитофон надрывается:
Но мой плот…
Трах! Торшер ломается в моих руках, как спичка.
…свитый из песен и слов…
Книжная полка с грохотом падает на пол. Стекло – вдребезги.
…всем моим бедам назло…
Картина «Последний день Помпеи» летит через комнату, по пути разбив па-рочку ваз.
…вовсе не так уж пло-о-ох…
Последний визг магнитофона. Обломок торшера в моих руках превращает его в утиль.
До Перфильева наконец доходит, что шутить я не намерен. Он умоляюще складывает руки:
— Вадим! Уймись! Скажи, – чего ты хочешь?
— Ты все расскажешь! Угрожающим тоном говорю я. – Или из этой комнаты не выйдешь! Обещаю!
— Не смей так говорить со своим…
—Ты мне не отец!
— Но я тебя растил! Я родной дочери не дал такого блестящего образования, как тебе!
«Конечно! Наши звания не сравнить! Я – эмэнэс одного из сибирских НИИ, вечно озабоченный проблемой, – где подработать, зато Анфиска – супруга российского военного атташе в Тунисе. Всего лишь!»
— Прежде всего, расскажи, приемный мой папаша, откуда во мне обрывки чужих воспоминаний? И почему в каждой из увиденных мной сцен меня бьют и убивают? БЬЮТ И УБИВАЮТ? За национальность, расу, религию, социальное положение… Я научился таким способам убийств, что тебе и не снились… Пока заочно…
Старик молча кивает. Продолжаю напор, не давая ему опомниться:
— Зато я ничего не помню о своем детстве, об интернате, который якобы окончил… Ни одного дружеского лица в памяти… Бывает такое?
Профессор страдальчески морщится:
— Вадим, ты отлично знаешь, в чем дело! В18 лет ты попал в страшнейшую катастрофу, наступила частичная амнезия…
— Да, разбился на мотоцикле… Слыхал эту басню! Верил, пока не побывал в командировке на Сахалине…
Профессор по-собачьи смотрит мне в глаза. Безусловно, испытывает ком-плекс вины.
— Там я встретил Сашу Пащенко – бывшего однокашника. Верней, он меня встретил. Потому что главный механик морского пароходства Александр Пащенко сразу узнал Вадима Кругликова, зато Вадим Кругликов – если я действительно являюсь таковым – не знает этого самого Пащенко! Когда мы, по дальневосточному обычаю, пили неразбавленный спирт и закусывали ностальгическими воспоминаниями — кто с кем играл на щелбаны и кого дергал за косички, мне пришлось глупо улыбаться и поддакивать. А ведь друзья по интернату – больше чем товарищи по школе! Не просто вместе учились, – росли вместе! Подозрительно, не так ли?!
Он пытается возразить. Делаю предостерегающий жест:
— Настоящий Вадим Григорьевич Кругликов – клиент Ачинского кремато-рия! Третий ряд, пятая колонка! И ЕГО дата смерти совпадает с датой МОЕЙ аварии! Интересно, да?!
На лице Перфильева – настоящий, неподдельный страх:
— Как ты узнал про Ачинск?!
— У тебя уже маразм начинается. Сам сделал меня вундеркиндом, напичкал «знанием всех тех богатств, которые выработало человечество», и еще спра-шиваешь? В моем мозгу издавна сидело занозой это название – Ачинск! И после Сахалина, взяв отпуск за свой счет, я отправился туда! «Как узнал»?! А постоянные кошмарные видения откуда? По твоей милости я скоро потеряю работу!
На лице профессора – ужас, но он не издает ни звука.
— Пока «это» приходило во сне, – я терпел. Но потом кошмары стали одоле-вать и днем. Начальство уже косится на меня за то, что я – я, некурящий! – подозрительно много времени стал проводить в курилке, которую раньше терпеть не мог! А когда узнает правду, меня вышибут! Я – не компьютер, меня чинить не станут!
Я выдерживаю паузу.
—Колись, старик, и учти – я вранье чувствую. Одно лживое слово – вобью зубы тебе в глотку и заставлю проглотить. И это только начало…
—Вадик! – даже теперь он продолжает звать меня этим именем. –Где ты та-кого набрался? Это не по-человечески!
— А может, я и есть не человек? Мне ли не знать, что ты экспериментировал с материалом – да, ты так это называл – ма-те-ри-ал! – из городского морга?! Из каких мертвяков ты меня слепил? Из Вадима плюс еще кого-то?!
Он шевелит губами, как рыба, выброшенная на берег. Что ж, каждая минута безмолвия будет означать сломанную вещь.
— Бум! – стул разлетается на дощечки. Осколок спинки таранит шкаф. –Бац! Дзинь! – Пол усеян осколками битых сервизов. Еще удар! На пол летят книги в темно-зеленых переплетах.
— Вадик, остановись! Не трогай собрание сочинений! Я всегда преклонялся перед талантом Шишкова!
«Еще бы не знать! Даже назвал дочь в честь героини «Угрюм-реки»!»
— Решай, старик. Либо ты все расскажешь, либо тебя свезут на Пискаревку. Или туда уже не возят?
Он машет головой и руками одновременно: согласен. Начинает сбивчивый рассказ. Если отбросить всхлипы и причитания, получается следующее:
— Восемь лет назад в сибирском городе Ачинске погиб 18-летний Вадим Кругликов – бывший детдомовец, отличавшийся богатырским сложением. Его мощный организм продолжать по инерции функционировать, когда мозг уже умер. Медики в таких случаях констатируют смерть. Да и невозможно было выжить после столкновения мотоцикла, мчавшегося с убийственной скоростью, с гигантом-БелАЗом.
Сотрудники похоронного бюро оформили – за определенную мзду – акт о кремации. В помещении крематория появилась надлежащая табличка. Тело, в котором искусственно поддерживалось кровообращение, при помощи глухо-немого ассистента Сенечки было переправлено в Питер, в лабораторию про-фессора Перфильева.
Через годик с небольшим Сеня попал под трамвай. (Случайно ли?!)
Перфильеву удалось записать матрицу человеческой личности на материал, оказавшийся совместимым с органической тканью. Созданный под руково-дством профессора псевдомозг был пересажен в черепную коробку Кругли-кова. Парень, «умерший» в Сибири, чудесным образом «воскрес» на Неве.
Лично я считаю, что взятки получили не только ачинские похоронщики, но и кое-кто повыше.
Далее начал жизнь я, то есть искусственный организм с телом Вадима Круг-ликова разумом, в котором стараниями перфильевского коллектива было на-мешано такое!
Профессор относился ко мне, как к приемному сыну. Я жил в его доме, окон-чил престижный вуз, получил направление на работу в Сибирь, куда меня и вправду тянуло. Наверное, и это было заложено в мозг извне…
Пяти лет ежедневного наблюдения, очевидно, было достаточно, чтобы от-пустить меня в «свободное плавание»…
Затем была диссертация, два авторских свидетельства. Позднее начались ре-гулярные «фильмы ужасов» в моем сознании…
Все это я вспоминаю, находясь в следственном изоляторе. Обо всех моих «художествах», включая угнанный автомобиль, властям известно. Но судить меня не будут. Человека делает человеком интеллект. А он у меня – фальши-вый…
Пардон, искусственный.
В действиях профессора Перфильева состава преступления не нашли. В об-щем-то, правильно: просто он – ученый до мозга костей и ради Знания ино-гда готов обойти закон.
Анфиса, между прочим, свою судьбу устроила сама. Блат здесь ни при чем. Ведь не отец познакомил ее с военным атташе – тогда еще будущим…
Возможно, мое существование прервут, как неудавшийся эксперимент. Не то чтобы я не хотел жить, просто мне все равно. Слишком много насмотрелся такого, отчего жизнь может опротиветь.
В эти, возможно, последние дни меня, как ни странно, волнует вопрос: поче-му в истории человечества было так много крови и грязи?! Грязи и крови…
Декабрь 2002 г.