Анка (из сб. \»Ах, Одесса\»)

Нечаев часто видел ее на «горячем конце» огромных вращающихся печей, этих монстров цементного завода. Он не раз ловил взгляд этой тихой неприметной девушки при обходе производственных участков завода в начале смены на предмет выявления сбоев телефонной связи и электрочасов, являвшихся непременными атрибутами современного производства.
От своего закадычного дружка-товарища по общежитию Родионова, около трех лет прожившего в одной с ним комнате, а после пышной свадьбы переехавшего к молодой жене в Усатово, Сашка слышал об этой девчушке как о безотказной подружке по имени Анка. Но удостовериться в том не представлялось повода, мало того, он и думать себе не позволял в подобном ключе, когда мимоходом здоровался с этой, как ему казалось, развратной малолеткой.
Себя в свои двадцать пять неполных лет он считал человеком умудренным жизненным опытом беспорядочные частые связи своего друга считал недостойными и не безопасными особенно в таком городе, как Одесса.
Но, наверное пышные формы и «прелести продавщицы центрального «Детского мира» Любочки Дунаевой или чудесный домик с виноградником на берегу Хаджибейского лимана, а вернее и то и другое вместе заставили машиниста вращающейся печи Ванюшку Родионова круто повернуть свою бесшабашную холостяцкую жизнь на семейные рельсы, «осиротив» своих, в какой-то мере, уже бывших друзей и многочисленных подружек.
На этот раз Анка встретилась ему под вращающейся и пышущей, сухим жаром, словно сказочный дракон, печью, где усердно собирала просыпавшийся с транспортера «клинкер», катышки обоженного известняка, размалываемого затем в цементную пыль.
Девушка выпрямилась и невозмутимо бросила: «Привет «связной».
— Привет, «горячая», — улыбнулся в ответ Сашка и почему-то, никак не ожидая этого от себя, остановился.
Анка отвернулась и так же невозмутимо продолжала подметать. Между тем, Сашка украдкой начал ее исследовать. Одета она была по рабочему, но с некоторым шармом: перешитый комбинезон с расклешенными брючками, из-под которого виднелась трикотажная серая блузка без воротничка и альпийские ботиночки, явно не с заводского склада. Анку нельзя было назвать писаной красавицей, ее лицо напоминало лицо милого ребенка, волнующе сочетаясь с сильной фигурой, высокой грудью и гибким станом.
— Ах, черт! — негромко вскрикнула девушка, сморщившись от боли причиненной горячей крошкой, попавшей на не защищенную шею.
— Бедняжка, — сказал Сашка, приблизившись к ней настолько, что рассмотрел покраснение на ее нежной, с коричневой родинкой и со следами прежних ожогов, шее. — Больно?
— Нет уже проходит, привыкла.
— Как ты терпишь такие муки, — не выдержал, захлестнутый волной жалости, Сашка. — Неужели не можешь найти другую работу полегче? Жалко мне тебя…
— Деньги нужны, жалельщик, — перебила его обиженно Анка, неожиданно приблизившись к нему, и посмотрела прямо в глаза. Синий пламень ее широко раскрытых глаз, охватил все его существо, холодком отдался в спине и вызвал внутреннюю дрожь в конечностях. Во рту моментально пересохло.
— Слу… шай, — бледнея и заикаясь и словно бросаясь с головой в омут ее глаз, проговорил он, — Что ты делаешь после работы? Давай, сходим в кино или посидим в «Алых парусах».
-Я не готова…так неожиданно, с чего бы это ты…, — растерянно лепетала она, почему-то становясь пунцовой. — Если только на выходные… Или вот что…я давно хотела спросить…, приходи-ка ты ко мне сегодня, скажем к восьми. Я живу возле церкви у Вали Бойко. Помнишь с Ванюшкой заходили на Пасху?
Нечаев в ту ночь многое чего не помнил, но этот дом между Домом Культуры, куда они приезжали на танцы, и церковью трудно было бы забыть, т.к. он был угловым в проулке и куда затащил его Родионов после танцев. Валя, тоже работница цеха обжига, встретила их возле калитки собственного большого, но неухоженного вдовьего дома.
Анка еще не приехала с вечерней смены, а Иван Иваныч, во что бы то ни стало решил ее дождаться и сбегал куда-то за литровым пузырем домашнего вина. Хозяйка накрыла на стол. Вино искрилось как рубин и было похоже на шампанское с прыгающими пузырьками, оседавшими на стенках фужеров. После третьего фужера все поплыло и не возможно было устоять на ногах…
Очнулся Сашка утром в одной кровати с хозяйкой, они «валетом» и оба одетые лежали поверх одеяла. Иван Иваныч громко храпел на тахте рядом. Голова раскалывалась, от стыда не хотелось жить. С трудом встал и вышел в коридор.
— Христос воскрес, — услышал он Анкин голос со двора, — Я ухожу на Валькину смену, мы поменялись сменами на сегодня, завтра ей выходной и она едет к родителям.
— Умора вчера была с вами, — продолжила девушка, входя в коридор, — Двое на столе, один на полу в полном отрубе. Что вы вчера пили? Наверное Ванюшка сходил к Савченкам за «штапелем»? Как я вас таскала, одна только я знаю. Все словно трупы были.
Изверги, травят людей. Вставайте сами, я на автобус опаздываю.
Сашка промычал в ответ что-то невразумительное. Хлопнула калитка.
Это было все, что помнил той ночью Сашка, впервые находившийся на грани между жизнью и смертью. Вино было фальсифицировано с помощью, известного всем карбида. Что только не используют местные Менделеевы- любители легкой наживы, не считаясь со здоровьем потребителей их зелья. Карбид, табак даже сухой спирт для разжигания примусов и другая отрава идет в ход при изготовлении фальсифицированных вин, в которых от винограда присутствует только «краска».
Так что та ночь, кроме того что не помнилась, еще и запомнилась своей трагикомичностью на всю оставшуюся жизнь.
Остаток смены прошел спокойно, без повреждений в повседневных заботах и исполнении рутинных обязанностей по обслуживанию АТС.
Все это время Сашку не покидала мысль о том, как они встретятся вечером с Анкой и о чем она хотела его спросить.
Вечером, приведя себя в порядок и приодевшись соответственно случаю, Нечаев из общежития направился в сторону автобусной остановки. Узнав от ожидавших, что 73й скоро подойдет, он заскочил в находившийся неподалеку гастроном, где попросил коробку конфет. Знакомая продавщица, обратив внимание на его внешний вид, предложила взять и бутылочку марочного вина.
— Согревает и сближает, — шутливо согласился он, — в самом деле, заверните.
Ровно в восемь Нечаев, неуклюже потоптавшись, словно передумал заходить, толкнул знакомую уже ему калитку.
Анка, в коротком ситцевом халатике, подчеркивающем пропорциональность ее фигуры, в мгновение ока оказалась рядом.
— Точность — вежливость королей, — сказала она, внезапно прильнув всем
телом к оторопевшему парню, и подставила щеку для поцелуя.
Сашка, не ожидавший такой реакции на свое появление, по инерции ткнулся губами в шелковистые с запахом жасмина волосы девушки и… наступил ей на ногу.
— Заходи в дом, Шурик, — также внезапно отстранившись, с придыханьем выговорила Анка в ответ на его извинение в неловкости.
Идя вслед за ней, Сашка не мог оторвать взгляд от ее тронутых загаром чуть полноватых ног и грациозно подрагивающих в такт походке бедер.
Волна нежности и желания подхватила Сашку и несла в кильватере за гибкой и стройной девушкой, заставляя чаще биться его сердце.
— Вот что, Шура, — как сквозь вату услышал он ее голос, — ты садись и дай это сюда, — она высвободила из его непослушных рук пакет.
На столе, покрытом белой скатертью, стояла ваза с фруктами. Анка сходила за штопором и бокалами. Открыли вино.
— Поговорим за жизнь, Шурочка, — с одесским акцентом, немного пригубив вина и заговорщицки подмигнув обоими глазами по очереди, начала разговор она, — ты, я чувствую, не очень хорошего мнения обо мне — сама пригласила тебя на квартиру, да и Иваныч не мог не поделиться с тобой, и вообще слухами и фантазиями земля полнится. Я только сразу скажу тебе, Шура, на чужой роток не накинешь платок. Я не ханжа и страшно не люблю притворство и обман, но иногда бывает ложь как необходимость — это другое. Я почему говорю, что Ваня мог с тобой поделиться, потому что от него я очень много знаю о тебе — о вашей дружбе, о том откуда ты, твои интересы и привязанности, да и сама я не лишена любознательности. На Ванюшку не обижайся, он тебя любит, это его выпившего легко разговорить, иногда до утра мог рассказывать и все так красочно.
Он, ведь, добрая душа. Сейчас ему трудненько приходится, непривычно.
Любаша взяла его в шоры: работа, огород, сад, рынок, скоро дети пойдут, она уже на шестом месяце, говорят. Я на него не держу ни зла ни обиды.
Даже, можно сказать, сама его женила — познакомила с Любой и навсегда отшила от себя. Они очень подходящая пара — оба трудолюбивые как пчелки и оба денежкам счет любят и по своему будут счастливы.
Я же человек другой конституции у нас с ним не было общих интересов. К тому же я замужем. Да, да Шурочка! И Дашке моей пятый с мая пошел.
Сашка удивленно уставился на эту «малолетку», опешив от такого сообщения.
Анка поморщилась, словно вспомнив о чем-то неприятном, одним глотком допила вино, подождала пока допьет свое Сашка и спросила:
— Что сильно я тебя удивила?
— Признаться, да-а, — протянул Сашка, заинтригованный этим признанием, — я считал, что ты сама еще ребенок, только балованный, а тут дочке четыре!
— Шурик, никому ни слова! Прошу тебя.
— Ясное дело, ты же не для афиши раскрыла мне свою тайну.
— Да, мне нужна именно твоя помощь, Саша, но об этом в свое время, не сейчас.
За разговором они не заметили, как стемнело. Сашка, ошарашенный услышанным, неловко встал из-за стола, чуть не опрокинув стул, и не знал, что делать. Благодарил ее сам не зная за что, то ли за вечер, то ли за встречу.
— Не суетись Шура, — сказала Анка, — Объявляется дамский танец, — и включила магнитофон, подмигнув как в прошлый раз поочередно двумя глазами.
Комнату заполнили чарующие звуки «Серебряного танго»: «О, как люблю я тебя, мечтаю о тебе…».
Это танго он услышал впервые шестнадцатилетним, худеньким, маленького росточка пареньком, одетым в сшитые мамой из своей юбки брюки-дудочки и вельветовую ковбойку. Именно услышал в радиорубке техникума, в которую привел интерес к радио. Услышал, потому что до самого выпускного вечера он так ни разу не решился пригласить на танец, и ни кем не был приглашен из своей рубки.
На заводе по долгу службы на его плечах лежало музыкальное оформление вечеров отдыха, встреч с иностранными делегациями и юбилеев, и к тому же это являлось его общественной нагрузкой, как члена заводского бюро комсомола. Оборудование было первого класса, не то что во времена учебы, но в его фонотеке под №1 значилась запись старого «Серебряного танго», от звуков которого всякий раз замирало сердце и холодные мурашки
ползали по спине.
И вот теперь любимая мелодия звучала здесь, и его пригласила соблазнительно милая дама .И, все то, о чем столько лет напрасно грустили гитарные аккорды и изнывал от страсти саксофон, сбывалось наяву. Анка, танцуя, расстегнула сорочку Сашке и коснулась его груди губами.Сердце готово было выпрыгнуть из Сашкиной груди, ему даже казалось, что он сам огромное пульсирующее сердце под нежными прикосновениями рук и губ, раздевающей его Анки.
— Анюта, ну ты даешь, — произнес ей на ухо, ошеломленный случившимся, Сашка.
— Даю, мой Сашенька, возьми меня всю, с ног до головы, — прижимаясь к нему всем телом,содрогаясь от желания, горячо шептала ему Анка, — Не беспокойся, мы дома одни, Валя уехала в Овидиополь…
Необычайный прилив нежности и жалости затопил его душу, когда проснувшись на рассвете он почувствовал на своей груди ее легкую руку и, слегка повернув голову, рассмотрел спящее кукольно детское личико, шею и грудь со следами ожогов.
«О, Как люблю я тебя, мечтаю о тебе…» — настойчивым напоминанием о прошедшей ночи звучала в его душе знакомая мелодия.
— После обеда я приду на АТС, подожди меня Сашок, — пообещала Анюта, махнув рукой и по-своему подмигнув ему, на проходной завода. Начался какой-то необычно приподнятый, новый рабочий день. Наспех пообедав, и не увидев Анку в столовой, он с нетерпением ждал ее прихода. Еще с утра он сделал влажную уборку, принес розы с богатой заводской клумбы — гордости директора, обожавшего флору и превратившего территорию родного завода в своеобразный филиал ботанического сада с декоративными аллеями и клумбами.
— Сашенька, дружочек, выручай, — прямо с порога начала Анка, — не хотела вчера портить наш праздник. Ты не такой как все, я это знаю, ты поможешь мне? Я должна завтра
уехать, забрать ребенка и куда-нибудь, хоть на край света. Я знаю о твоих отношениях с директором. Юрий Саныч пойдет тебе навстречу, попроси, чтобы меня рассчитали с работы до завтра.
— Да в чем дело? Можешь ты толком рассказать?
— Хорошо, слушай миленький, — глаза ее потемнели и с грустной отчаянностью смотрели сквозь него. — Родом я из Николаева, родители давно умерли. Жила с детства у тети. Еще в школе подружилась с Виталиком и сразу после ее окончания поженились. Все считали, что по любви, да тогда и мне так казалось. Через год родилась моя радость, Дашутка. Виталик работал на судоремонтном, хорошо зарабатывал, на жизнь хватало. Казалось так будет всегда. Но, я не уследила, когда пришла беда. Связался с какой-то подозрительной компанией, приходил домой затемно, даже дома курил «травку». Сначала конопля, затем мак и еще какая-то «дурь», с работы выгнали, все вещи из дома перетаскал. На мои упреки отвечал несусветной бранью, в депрессии доходил до побоев, доставалось и малышке. Стал приворовывать, грабить детей и стариков, в итоге пять лет строгого режима. Пока он сидел, я развелась и с тетей переехали в Овидиополь. Дашка живет с ней, я же виделась с ней по выходным. Думала забрать ее сюда, да видно не судьба. Выпустили по амнистии «отца». Нашел через знакомых тетю, стал законченным наркоманом, она говорит. Хочет найти меня и «рассчитаться за измену с падлой». Чуть не увез дочку, спасибо соседям отстояли. Боюсь я, он на все готов ради наркотиков.
Валя сегодня привезла Дашутку, сейчас заходили ко мне по дороге перед обедом.
Попробуй Сашок, я тебя умоляю, а то сбегу без трудовой книжки, закончив свой рассказ, просила Анюта.
— Успокойся, сейчас узнаю на месте ли Юрий Александрович, — пообещал Сашка, вытирая ее заплаканные глаза.
— Директор у себя, — ответила на его звонок секретарша.
Нечаев был на особом счету у директора завода Исправникова. Два года назад тот доверил ему своего сына, которому был нужен трудовой стаж для поступления в институт.
За этот год Сашка и Витя сдружились так, что встречались и вне работы, в основном дома у Исправниковых в микрорайоне Черемушек. Когда друзья засиживались допоздна, увлеченные рок-группами, Сашку оставляли спать в комнате Вити. За этот год он, проживший юношеские годы без отца, очень привязался к Юрию Санычу. Тот отвечал взаимностью, по отечески помогая ему в житейских вопросах.
Проблема с расчетом Анны Задорожной была решена в течение двух часов.
Анка, поцеловав Сашку на прощание, попросила в целях конспирации не искать ее и обещала, дать весточку, как только все наладится. Сашка долго и безуспешно ждал письма, надоедал с расспросами ее подруге Вале, пока она через полгода не сообщила ему, что Анка вышла замуж за капитана милиции и живут они под Киевом в городе Фастове, а также посоветовала поскорее забыть ее и жениться. И еще сообщила она как-то одну печальную весть — бывшего Анютиного мужа убили за воровство белья в городе Николаеве.
По стечению обстоятельств сына Сашки зовут Юрием и любимую внучку Аннушкой. А старая мелодия на всю оставшуюся жизнь осталась в его душе: «О, как люблю я тебя, мечтаю о тебе…»
10.07.00