* * *
Дзи-и-и-инь! Дзи-и-и-инь! Сергей поднял трубку внутренней связи.
— Да, слушаю.
В трубке что-то щелкнуло и он услышал хрипловатый голос Лозового из дежурной части.
— Собирайся. В Михайловском кража. Машина готова, только за Пшенниковым заедьте.
Сергей вздохнул. Началось, поработать не дадут.
— Ладно, сейчас спускаюсь.
И стал собирать папку.
Да, дежурство началось. Вообще-то, ему как следователю молодому, начинающему, дежурства, выпадавшие раза два-три в месяц, даже нравились, по крайней мере больше чем повседневная рутинная работа с текущими делами — вносилось хоть какое-то разнообразие, — но сегодня надо было срочно переделать обвинительное заключение, вернувшееся от прокурора неутвержденным, чем он сейчас как раз и занимался, и отрываться на что-либо еще, куда-то ехать, кого-то допрашивать просто не было времени, но делать было нечего — дежурство есть дежурство, — и вскоре он трясся на заднем сиденье “уазика”, зажав под мышкой папку и изредка чертыхаясь, когда машину подбрасывало на кочках чересчур сильно, а ехали они проселком. Рядом с ним, прислонившись к стеклу и время от времени вздрагивая, клевал носом Пшенников, их эксперт, взятый, что называется, из постели, а впереди с водителем балагурил Михалыч, как звали его все в отделе, опер со стажем, один из лучших в районе, маленький и неказистый на вид, но дело свое знавший хорошо. Следователь из районной прокуратуры, хороший приятель Сергея, как-то рассказал ему, как Михалыч, работавший с ним в паре по делам прокурорским, начисто “закрыл” одно назревавшее дело: в райотдел пришла молодая девушка, скорее даже девчонка, заплаканная, испуганная, с заявлением об изнасиловании и Михалыч, поговорив с ней минут десять, уяснив, что, скорее всего, заявление писалось под диктовку родителей, несогласных в праведном родительском гневе с выбором дочери, а девушка оказалась очень робкой и застенчивой и заявлению, как понял он, сама была не рада, направил ее в прокуратуру к следователю, куда сразу же выехал и сам, созвонившись предварительно с последним и попросив без него не допрашивать, так как дело, мол, все равно будет его, а затем, уже в прокуратуре, проделал следующую штуку — засев в его кабинете и дождавшись потерпевшую, попросил ее посидеть в коридоре, пока, мол, они со следователем свои дела не закончат, а сам, время от времени выглядывая, ждал когда в коридоре наберется побольше посетителей и, дождавшись, а район был сельский и все друг друга хорошо знали, открыл дверь кабинета настежь и отчетливо-громко, на весь коридор, с нескрываемой насмешкой спросил: “ Ну, кого тут изнасиловали? “ — и обвел всех таким же насмешливым взглядом. Девушка вспыхнула, покраснела и … не отозвалась, а, быстро опустив голову, бочком, по стенке, тихо выскользнула на улицу и больше они ее не видели. Говорили про него также, что еще ни одного подследственного он и пальцем не тронул, чем иногда грешат опера угрозыска, но несмотря на это добивался каким-то образом несоизмеримо лучших результатов.
— Вроде здесь, — Михалыч оглянулся и кивнул водителю, — Глуши. Если не напутали, то в этой двухэтажке.
— Квартирная что ли? — и проснувшийся Пшенников чуть зевнул, — А что собаку не взяли?
— А ты нам на что? Ты же тоже по следам работаешь, — Михалыч весело оскалился и выпрыгнул из машины, — Вылазь, сейчас разберемся, квартирная там или какая.
Кража произошла в квартире, но квартирной, строго говоря, ее назвать было нельзя: две соседки по площадке, в общем-то, еще молодые, но уже начавшие потихоньку спиваться, то ли оттого, что без работы сидели, то ли просто от неустроенности семейной, а обе оказались разведенными, выпивали и в этот раз, а потом, разойдясь по квартирам, одна хватилась своего кошелька.
— Товарищ следователь, — приняв за следователя и размахивая ручищами, наседала на Михалыча потерпевшая, крепкая, грудастая баба с красным, уже слегка испитым лицом, — У меня там девятьсот рублей было! Девятьсот! Мне на что жить теперь?
— Врешь, стерва! — и ее соседка, помоложе и посимпатичней, но тоже уже, что называется, потрепанная, на кого в первую очередь и падало подозрение, рванулась к первой, готовая вцепиться той в лицо, — У тебя сроду таких денег не было! Тварь поганая!
Им еле удалось разнять их, да и то только после того, как затолкали потерпевшую в квартиру, а сами прошли к подозреваемой, жившей как оказалось не одна, а с малолетней дочерью, лет четырех-пяти. Пшенников же, увидев, что эксперту здесь делать нечего, ушел в машину — досыпать.
— Ну что, подруга, допрыгалась? — Михалыч, усевшись на стул, закинув ногу за ногу, взял ход дела в свои руки, против чего Сергей не возражал.
— Чё я допрыгалась? — и женщина фыркнула, — Чё я…
— Ты мне не чокай, — оборвал ее Михалыч, — А то чокну — не расхлебаешь. Судимости есть?
— Нет.
— А хочешь будут?
— А ты не пугай, — и она вновь фыркнула, но уже не так уверенно, — Много вас тут начальников.
Она чуть насупилась и, подойдя к кровати, уселась рядом с дочерью, испуганно и молча смотревшей на них заплаканными глазами.
— Я не пугаю, — Михалыч, откинувшись на спинку стула, рассеянно разглядывал свои ногти, — Я предупреждаю и предлагаю: — и поднял на нее взгляд, — Возвращаешь сейчас соседке кошелек и мы все тихо-мирно расходимся. Поняла? Заявления не будет, дела тоже, все счастливы и на свободе. Как? Идет?
Возбуждать дело по такому поводу не хотелось никому — ни ему, ни Сергею, — но та насупилась еще больше и опустила голову.
— Не брала я у ней ничего, — и начала то ли шмыгать носом, то ли всхлипывать, — Врет она все, сама, наверно, и потеряла где-нибудь.
— А чё ревешь? — и Михалыч грохнул кулаком по столу, — Дура! Кошелек на стол и свободна!
Но все было бесполезно — как ни бился он с ней, она, плача и причитая, все твердила, что кошелька соседкиного и в глаза не видела, и Сергей уже смирился с мыслью, что здесь придется задержаться — делать осмотр, обыск, — но когда он, выйдя с Михалычем в коридор, сказал ему об этом и что надо понятых, тот только помотал головой.
— Не торопись, Серег, — Михалыч посмотрел на него и тихо улыбнулся, — Есть у меня мысля одна. Ты не мешай только.
И когда они вернулись в комнату, Михалыч с нарочитой небрежностью махнул женщине:
— Собирайся! И поживей.
Та опешила, губы ее задрожали.
— К-к-куда?
— Куда? — Михалыч рассмеялся, — В тюрьму, милая моя, в тюрьму! Ну, сначала, конечно, в ИВС, а кошелек найдем, закроем до суда в СИЗО. А если официально, то задерживаешься ты как подозреваемая в краже с причинением значительного ущерба потерпевшей, часть вторая, статья 158 УК РФ, карается от двух до шести. Так что если даже впаяют тебе по минимуму, два года мало не покажутся.
Все это он говорил с насмешкой, с какой-то даже развязностью в словах и жестах, но Сергей видел, как внимательно и цепко следит тот за реакцией девочки, вцепившейся в руку матери с испуганным, готовым расплакаться видом. Женщина вскочила.
— А как же доча моя? — и лицо ее исказила гримаса гнева, — Права не имеете! Я — мать-одиночка!
Девочка, ничего не поняв, но напугавшись громких криков, заревела во весь голос. Михалыч поморщился.
— Сергей, уведи старшую, — и шепнул на ухо, — Закрой где-нибудь в ванной.
Сергею с трудом удалось оторвать мать, хоть и худенькую и легкую, от дочери, цеплявшейся и не отпускавшей ее, и вывести в коридор, чтобы запереть в ванной, а когда вернулся, застал Михалыча пытающимся успокоить девочку.
— Ну не плачь, ты же хорошая девочка, — он гладил ее по голове и вытирал слезы, — Бояться не надо, все хорошо будет. Ты же любишь маму?
Девочка всхлипнула и кивнула. Михалыч осторожно присел перед ней на корточки.
— А хочешь, чтоб мы ее отпустили?
Та закивала еще отчаянней.
— Да, хочу, — голос у ней был тонкий, совсем еще детский.
— Понимаешь только в чем дело, — Михалыч почесал переносицу и серьезно посмотрел на девочку, — Мы бы ее отпустили, но вот только сама она упирается, сказать не хочет, куда кошелек соседкин положила. Ты не знаешь случайно?
Девочка зашмыгала носом и исподлобья, с недоверием посмотрела на него.
— А маму отпустите?
Михалыч с трудом удержал торжество на лице.
— Обещаю. Даю слово.
Слезы просохли мигом и девочка, спрыгнув с кровати, выскочила на балкон, откуда вскоре вбежала в комнату с черным портмоне в руках.
— Вот этот, да?
Михалыч рассмеялся, забрал его у нее и, пересчитав деньги, а там оказалось всего сто пятьдесят рублей, а не девятьсот, посмотрел на Сергея.
— Ну-ка, позови потерпевшую. Не говори только ничего.
Когда Сергей привел соседку, Михалыч уже выпустил хозяйку квартиры из ванной и та, всхлипывая и вытирая слезы, сидела на кровати, целуя и прижимая к себе дочку.
— Итак, гражданочка, — обратился к потерпевшей Михалыч, держа руку в оттопырившемся кармане, — Кошелек свой опишите, пожалуйста.
Та чуть помялась.
— Ну, черный такой, кожаный, — и сразу поправилась, — ну, из кожезаменителя, на клепках, там еще наклейка цветная должна быть, артист какой-то или певец, я не знаю. Ну и …
— Достаточно, — оборвал ее Михалыч и недобро прищурился, — А сколько там денег было? — и, увидев ее заминку, рявкнул, — Только без вранья! А то саму посажу за дачу ложных!
Та опустила голову и буркнула себе под нос:
— Сто пятьдесят.
— А чё брехала? А? — и Михалыч вытащил руку из кармана, — Твой?
Та просияла, увидев кошелек.
— Да, да, мой! — и робко протянула руку.
— Держи, — он отдал ей кошелек и строго оглядел всех, — Условие одно, милые дамы: никаких заяв и жалоб. Претензий ведь никаких ни у кого нет? Все ведь счастливы и довольны? Так?
Все были счастливы и довольны, по крайней мере, несогласия никто не выразил, и они двинулись к выходу, но в дверях Михалыч обернулся.
— А ты, подруга, — он посмотрел на уличенную в краже, — Благодари свою девчонку. И в следующий раз не попадайся, так легко уже не отделаешься, — и, переведя взгляд на девочку, чуть улыбнулся и по-заговорщически подмигнул ей, — Будь умницей, присматривай за мамой.
И они вышли.
— Вроде отделались, — Сергей залез в машину и с облегчением вздохнул, — Поехали быстрей только, а то мне еще обвиниловку доделывать надо.
Но обвинительное доделать ему вновь не дали: вернувшись в райотдел и поднявшись в свой кабинет, он не успел даже сесть за печатную машинку, как услышал вновь звонок. Он поднял трубку.
— Да, слушаю.
В трубке что-то щелкнуло и он услышал смех Лозового.
— Отдохнул? Собирайся, на Заречной кража. Машина готова, за Пшенниковым только заедьте.
Сергей чертыхнулся. Поработать не дадут! Но делать было нечего и он только тяжко вздохнул в трубку:
— Ладно, спускаюсь.
И стал собирать бумаги. Дежурство продолжалось.