… обуздать сутулую судьбу сердца, уходящего не в пятки – в горло, в недомолвки, в три закладки: раковину, панцирь, скорлупу; где не проскулить и не провыть, не чихнуть, не свистнуть в эту серость, лишь звезды соринка в горле-сердце через выдох обретает вид сола для немых или глухих, то есть неозвученной …
Вплывая в явь, взмутив осадок кошмара, новый распорядок придумывать с утра: поерепениться, побегать по углям, потерпеть победу на поприще утрат, пуская кровь на все четыре строки в строфе, стены в квартире, на илистое дно уйти, где легкость или ясность сродни изжоге или язве, не ставшей прободной; врастая в пол багровым …
В какой-то високосный час, когда земля была глаголом, а голос толщиною с волос страшней, чем колокол, звучал, я понял: смерти не дано — когда глаголом станет небо — в такую песню свой молебен вонзить сквозь цепи тесных нот. И целовать, и дуть стекло, и петь моим губам червивым пока темно, …
Со звонким жемчугом в гортани, где только связки и пружины, то шепелявишь, то картавишь, а если сны, то сны — чужие; со звонким жемчугом в ноздре, в нашатыре, где рвутся птицы, роняя гильзы в серебре; со звонким жемчугом в глазнице, со звонким жемчугом в груди сверкать, выкрикивая шепот — его …
Предвосхищаю нехитрый натиск стихии орхидной, где изнуряют и душат спазмы объемов грядущих, где уготованы сваи для нарастающей свары, и не разгаданы карты у виноградной эскадры. Можно для сказки и бездны смело сверстать арабески.
Я в гестапо строки на правах стрекозы. То гнилые клыки, то перпетум кадык, то повязанный фигой костлявый язык суетятся и рядятся в рясы молодого чернильного мяса. Этот гончий, охотничий, грифельный хрящ мне назначил мой внутренний лечащий врач, но цепные свинцовые птицы наловчились сигать сквозь ключицы и откладывать в глотку мою …
Пока ты мимоходом здесь, мертвецки жив и в стельку трезв, а муза зла и саблезуба, как изуверский саморез, что круглый сон терзал рассудок; пока тебе невмоготу ни сквернословить, ни молиться — схвати снежинку на лету, сглотни, а выдохни звезду, страницу, виселицу, птицу (святыню, женщину, мечту)…
Взгляд не становится жиже — лишь окисляется. Даже глаз, начиненный гашишем, видит немного дальше кляпа своей катаракты, той, что сгустилась в центре, где пустоты и мрака тихо трещат плаценты. Едким хрусталиком выжечь прутья белковых клеток и устремиться выше — к свежему полю света.
Так с годами лицо обретает черты заскорузлых пейзажей, барахла, болтовни, толчеи, суеты, или просто пропажи навевающих злость своих оспеных черт, где в изнанку мучную поцелуй или пуля, упрек или червь входят только вручную. Словно с возраста скальпелем заживо снят задубевшего грима чернозем, укрывавший прыщи, да сквозняк сигаретного дыма, покидая уста, …
Я закурил и выронил свирель. Ее, как беспризорную собаку, обратно по накатанному мраку с пунктирами конвойных фонарей увел глухой, невидящий оракул. Разоружен. Ни звука за душой. Мне жаль того, кому свирель досталась, того, кто по ночам впадает в старость, чьи губы от проклятий бережет свирелевого уксуса ожог. Я сбился с …