А телефон молчит, молчит… Заброшен начатый гамбит. Из зазеркалья день-деньской R в Я мое глядит с тоской. На подоконник солнца блик упал, но как-то сразу сник, и вновь подернулись углы печалью сероватой мглы. И на гардине, у окна, иссохшей воблой – тишина. И разум рыхл, как целюллит. И телефон молчит, …
Извелась. Постарела до срока. Не жена, не подруга, не мать… Как же, милая, ты одинока! И уже поздно что-то менять. Вновь средь ночи какая-то сила станет душу рвать так, что невмочь: отомстила тебе, отомстила, не рожденной убитая, дочь.
Начинал – лихо, гордо, властно. Был нахрапист и неленив. Нотки жизни ложились классно, но собрать их не смог в мотив. Повело как-то юзом, боком: тест — на жалость, тест — на излом… А мечталось-то — слыть пророком. А пришлось-то прожить – рабом.
Здесь все дороги, будто в Рим, ведут к замызганной пивнухе, где отставник багряноухий гундосит Блока, пьяный в дым. Где в воздухе клубится мат, а в разговорах шумно-пенных, как правило, и непременно, всегда правительство бранят. Где всем на все уж наплевать. Где каждый — с пьяных глаз, — мессия. Где пропивается …
Общий вес — три тонны реквизита. Я да Витька, вот и все «бойцы». Ноги – будто в сказке! – в землю вбиты. Руки — крюки, пальцы — как щипцы. В этот день – четвертая площадка (сцена – на четвертом этаже). Нам с Витьком и так уже не сладко! Ничего не …
Меж мной и прошлым встала лет гряда. Но, все ж, крепки связующие нити: Мне так, порой, так хочется туда, где вдруг услышу: “Добры дзень! Як жыце?” Где в скромном доме матери моей стучаться ветви тополей в окошко, и знойный ветер с картовых полей приносит терпкий запах торфокрошки. Где по весне …
По юности нрав колобродный меня в стольный город принес (я рос в Беларуси, под Гродно, отсюда – семьсот с лишним верст). Раскинулась ночь над столицей. Москва погружается в сны, и мне вновь мелодия снится, напевы родной стороны. Парит над раздольем природным, дух края в себе воплотив: “ Ой, Неман, мой …
Окурок языком столкнув с губы, «Седой», «король» поселка, монотонно пропел, что я, мол, белая ворона и что совсем не помешало бы мне, как и всем «нормальным», закурить, не то он будет мне мордашку бить. Дружки его, ухмылок подлость пряча за мнимой озадаченностью рож, кивали головами: дескать, что ж, закуривай, парнишка, …
Все сообщенья о « жмурах» встречались как благие вести. В последний путь спровадить прах считалось чуть не делом чести, и в ступку черепа, как пестик, добила мысль о трех рублях. Свербел в ноздрях могильный смрад. Рыдали матери до рвоты. А мы, в предчувствии «зарплат», запрятав по карманам ноты, тайком «травили» …
Ура! В деревню, к деду еду! Свечусь, как лак моих штиблет: теперь не будет дармоедом дразнить — пусть даже в шутку! — дед. Признался он в письме последнем, что болен стал, что нет уж сил косить, грести, таскаться с бреднем и помощи моей просил. Спешу-лечу! Без провожатых — ведь мне …