Городская история (финал)

Городская история (кусок № 7)
Уважаемый Читатель! Это финал Городской Истории. Вот его название:
«Две свадьбы и драка»…

Шатер Героев

Форшнайдеры возились с языком рыбы-горы. Дутая мясная туша гримасничала под их быстрыми ножами.
— Пилу, — кратко приказал старший форшнайдер.
В его протянутую руку легла слесарная пила, — ржавое полотно звякнуло о кольчужные перчатки.
Туша взбрыкнула ногами и едва не опрокинула стол. В ней было много чего для того, чтобы стать идеальной приманкой, — она реагировала на опасность совсем как живой человек.
— На помощь, — призвал форшнайдер, иступленно дергавший пилу. Мясной кулак отскакивал от его кровоточащих скул.
— Кардаааан! – проревел дикарь, трясший гребнем из перьев ворон. Над его бицепсом блестел штык саперной лопаты.
Грубая рогатина расколола столешницу, — извивающийся язык рыбы-горы был пришпилен к ней, словно бабочка.
Форшнайдеры спокойно продолжили работу: на стол легло пособие по этикету, а рядом с ним, — мельхиоровые вилки и ножи. На страницах пособия желтели пятна картинок, показывавших правильное положение вилки и ножа в руках человека с манерами. В иллюстрациях не было и намека на то, что руки принадлежат одному и тому же человеку, — посему один форшнайдер орудовал вилкой, а второй, сверяясь с картинками, — ножом; отрезая от языка тонкие ломти, они подносили их к требовательным губам, чмокавшим на поверхности чернильной темноты, разливавшейся сразу за столом.
— Говори, — приказали губы. Из темноты появился ревматический палец, ткнувший в Кота, стоявшего в коленопреклоненной позе возле порога. Он ждал уже час, а то и больше. Расправа с языком рыбы-горы всерьез отсрочила его доклад.
— Два шамана приходить, — прошептал Кот. – Живые тени шаманов приглашать!
— Не может быть, — возразили жующие губы. – Это ведь мы про тени придумали. Ну… чтобы враги к нам не совались. Это же байки! А, кстати, — губы сплюнули мятый хрящ. – А свои-то тени у этих шаманов имеются?!
— Нет, — благоговейно ответил Кот. – Шаманы быстро-быстро перед глазами мелькать… Совсем в голове не оставаться! Ещё есть чемодан, и есть шайтан Уреан. У этих тени есть…
— Хочешь сказать, что чемодан и шайтан Уреан не в счет? – угадали губы. – Ладно. Если эти чародеи столь могущественны, пусть наполнят Великий Ров водой в один плевок! Если же у них ничего не получится, скормите их гиенам!…
— Конь Шайтанов! – взмолился Кот. – Люди их чтят…
— Чтят?! – вскричали губы. Вокруг них медленно, набирая фосфеновую крепость, разгорались глаза. Мгновение, и вся темнота за столом была затоплена сотней желтых очей. – Ах, если шаманов чтят, — продолжил Конь Шайтанов, — то пусть наполнят Великий Ров не одним плевком… а двумя плевками!!

Рождение Фьер Виолиндаль

Иеремия помнил, как Фьер спорит с могучим бойцом в татуировках и шрамах:
— Кот… Вы ведь Кот, верно? Что значит два плевка? Мы должны плевать вот сюда? – Фьер указала на бездонную пропасть, разделявшую внутреннее и внешнее Гетто. Далеко внизу грохотали водопады.
Кот сморщил узкий лоб, припоминая то, что сказала Фьер Виолиндаль.
— Да, — наконец, согласился он. – Два раза плюнуть и чтобы вода была доверху!
Пара сиамских близнецов заинтересованно рассматривала Фьер в разбитый микроскоп. Драка за окуляр шла нешуточная. Банда охотников за головами жалась к шаману, воздевшему оберег, — круглое зеркальце от дамской пудреницы. Гиены в намордниках из телеграфных проводов скулили где-то неподалеку.
В памяти Иеремии замерла картинка: Фьер стоит у пропасти и раздувает щеки.
— Может, не стоит? – неуверенно начал он. – Что если вернуться назад и поискать другую дорогу сюда… Азотная Радуга говорил что-то про подземные пути.
Кот снова напряженно сморщился: ведьма говорила что-то про серьги… Что-то про то, как они могут сойти за плевки. Это были водяные серьги, — такие себе огромные капли. А что? Плевок тоже капля. Разница-то какая?!
— Бросай, серьги, — согласился Кот.
…Пенная волна отнесла Иеремия к лестнице, ведущей к центральным воротам завода. Под боком кряхтел Вулканелли, — десятки золотых рыбок плескались вокруг него.
Шаманы, гиены, сиамские близнецы и охотники за головами барахтались в прозрачной, словно слеза воде. Кот вцепился в арматурный прут, торчавший из земли, и заходился визжащими криками водобоязни.
Иеремия помнил, как Фьер бросает серьги… Тихий плеск, с которыми они коснулись камней, вырос в штормовой рёв! Горбатая волна поднялась надо рвом и смела клоачное сборище.
Волна мягко откатилась, — тянущее движение пены вцепилось в Иеремию и выволокло за собой все содержание его ума. Тяжелый спазм сдавил его, как резиновую грушу. Затем ещё и ещё… Иеремия брызгал пеной и памятью, словно амниотическими водами. В отличие от парня, Хильда, переживавшая в чемодане то же самое, кричала во все горло.
Слепое мгновение: память Иеремии опустела, словно сдувшийся шар.

Фьер Виолиндаль стояла на мелководье, — сама собою, без серег.

Не ждали?

Китобой водил по горизонту подзорной трубой.
— Все на месте, — заключил он, передавая Помойному Клену метровое сооружение из латуни и линз.
Клён прильнул к окуляру и удивленно присвистнул. Клаус тут же попытался завладеть подзорной трубой.
— Вот, смотрите, — китобой указал на плоское, словно блюдо, место, расчищенное среди острых обломков. – Это знаменитая Плешь. Знатоки до сих пор дергают друг другу волосы в споре о том, что она такое: след гигантского чудовища или место взрыва, которым был уничтожен монстр…
— А это что? – Джага указал на громоздкие космически черные шары, прыгающие по обломкам.
Легкость, с которой проделывались эти гуттаперчевые прыжки, не вязалась с размерами шаров: каждый был как дом.
— Это архивы эйдолонов, — вмешался оруженосец китобоя. – Реберная клетка рыбы-горы, обтянутая старой кинопленкой. Внутри тьма образов, — буквально тьма, господа.
Взоры друзей остановились на Могильнике, отбрасывавшем густую тень. Прихоть солнца, хотя и зачехленного в облака, но все же сильного светила, сдвинула тень на лицо Клауса. Дьякон сверкнул глазами и отвернулся.
— Вон там, сбоку, каморка сторожа, — китобой указал на ветхую, словно бы выстроенную из картона лачугу. – Там спит Узиль, безликий Паж Дамы. Готовится к ночному бдению… Сегодня ведь новолуние, знаете об этом?
— А дирижабли откуда? – поинтересовался Джага.
— Какие еще дирижабли? Лет сто здесь никто не летает!
— Да вот же!!! – Джага ткнул в небо: в плотных облаках ворочались аэростаты.
— Ну и дела! – протянул Помойный Клён. В просветах туманного марева мелькнула эмблема калечинской жандармерии.

Краденая цифра

Ржавые Генералы жестоко давили палубу. Тесная гондола была на пороге хрустящей катастрофы с вылетающими болтами и распадом обшивки.
Под потолком раскачивались клетки, — стробы бросались на ржавые прутья и грызли их, поливая хозяев мутной слюной. Помимо Генералов и стробов в гондоле находились грезящие шпионы, — их оцепеневшие тела были свалены у кормы.
Генералы готовились к высадке: в полостях бронированных панцирей дергались головы, обтянутые масками противогазов, мерцали оловянные ордена и собиралось новое оружие. Напалмовые ружья были неподъемны, как душа садиста-скрипача и столь же огнеопасны. В прозрачных прикладах кипело горючее. Стволы искрились от инея, — гудящие морозильники непрерывно охлаждали их.
Генерал номер Прайм скрипел панцирем и морщился, словно кожаный жилец карманных часов, беспокойно расхаживал по палубе и стучал рифлеными подошвами сапог. Подошвы были толстыми, а ноги тощими; казалось, в подошвах откладывается жир, высосанный из ног. Кожаный плащ надраен до гуталинового блеска… на груди, поверх старательно вытравленной цифры «Два» было выведено слово «Прайм».
Дергаясь от нетерпения, Генерал то и дело подскакивал к бездыханным телам шпионов, поднимал их сонные веки и разглядывал картинки астрального трипа, проносившиеся в зрачках. Трип был как видение мира в дверной глазок, — изображение выгнуто так, словно под него положили мяч.
— Господа, какое отвратительное зрелище, — шипел он. – Сплошь отбросы и слюнявые морды крыс… Что, ну что же могло завлечь Фламинго на эту грязную свалку? А? Как вы считаете, господа?
Генералы разом, словно по команде щелкнули затворами. Генерал номер Три взглянул на самопровозглашенного командира в оптический прицел, — тем же примерно жестом можно затолкать имя поднадоевшего товарища в яйцеклад крокодила.
…В зрачках шпиона ползли образы, которые обычно открываются глазам змеи: земля, камни, сорняки, проволока и разбегающиеся грызуны. Генерал попятился и вскинул мушкет, когда волна мохнатых туш хлынула в стороны, — за ней стоял Помойный Клён. Мутант запрокинул деревянную голову и тыкал сучками в облака, — прямо в дирижабль Генералов.

Сокровища генеалогии

Иеремия поймал взгляд Кота и забеспокоился: дикарь с растущим бешенством смотрел под ноги новорожденной Фьер Виолиндаль… она медленно отращивала густую тень.
— Обман! – вскричал Кот. – Обман, обман! Она… она… НЕ ТОТ шаман!
Фьер недоуменно осматривала то свои ноги, то дикаря.
— Что, я как-то не так затопила пропасть двумя плевками? – вопросила она, укладывая на переносицу тонкое пенсне.
Адреналиновый бриз: воздух встряхнуло тетивой.
Иеремия протянул руку и поймал стрелу, рвавшуюся к линзам пенсне. Вторая стрела отсекла ухо.
— Ах! – парень упал на колени, обливаясь древесным соком. Ушей у него больше не было.
Сиамские близнецы корчились, натягивая арбалеты – мощные арбалеты с луками из амортизационных пружин. Челюсти, заросшие иглами зубов, сжимали заранее приготовленные стрелы. Две пары глаз следили за мишенями; одна из них, — самая аппетитная, сплошь из кишок, — потянулась к огромному чемодану.
Вулканелли поднял оружейный кофр… чемодан вздулся, и лопнул, — Хлоп! Хлоп! — из пробоин брызнули фонтаны дыма, картечи и лохматых пыжей. Сиамских близнецов пронесло над землей, — прямо как воздушный змей из легких и бронхов. Картечный залп разбил их в кровавую глазунью…
Кофр разлетелся, как ветошь, — Хильда выпала наружу; за ней, словно извивающийся хвост последовал Шарки.
— Дочь, ко мне! – приказала Хильда, вытряхивая гильзы из дымящихся стволов.
Фьер Виолиндаль проворно юркнула за спину младшей матери.
— Обмааан, — протянул Кот, потрясенно качая головой. Из-за пояса поднялся томагавк. Дикарь замахнулся для броска: – Умри!
Летящий топор блестел, словно карп… Кувыркающееся лезвие неслось к Хильде и железным ноздрям её обреза.
Выстрел! — Томагавк взорвался сразу после того, как оказался на кончике мушки. Хильда отбросила дымящийся обрез и взялась за ножи, — оглушенный Кот пошатывался на дистанции броска.
— Хватай! – Хильда всплеснула руками: ножи устремились к Коту как звенящие пропеллеры.
Дикарь прыгнул в сторону, — падая на руки, он взбрыкнул ногами, и отбил клинки.
Банда людоедов опустила маски, — перед Иеремией гремела фаланга бычьих черепов. Ржавый кистень вращался как флюгер. Кот вскочил на ноги, нырнул в ряды бойцов и вернулся с парой разделочных ножей. Их острия мелькнули перед маской Фламинго, — Раз, Два и Три, а затем исчезли из виду, — Иеремия схватил дикаря за пояс и бросил об стену…
Тем временем людоеды сомкнули кольцо вокруг Хильды, Вулканелли и Фьер Виолиндаль… Лишь шипящий, брызжущий огнем Шарки сдерживал голодную свору. Фьер то и дело отворачивалась от наконечников копий, нацеленных в пенсне.
Кот, — в полном соответствии со своим прозвищем, — прилип к стене, в которую был брошен, вонзил в неё ножи и, переставляя их, полез на крышу.
Шарки взвизгнул, — от его хребта отскочил кухонный топор. Иеремия включил рефлексы: свистнул, — морды каннибалов уставились на него как на мясной набор, — выхватил из кармана «Мистерии Урея» и раскрыл книгу.
— Табу! – проорал Кот, узревший То, что скрывалось в развороте книги. Скорость, с которой он поднимался на крышу, увеличилась вдвое.
— Табу! Табу! – подхватили людоеды.
Оружие посыпалось на землю, — металлический звон пропал в шлепках мелькающих пяток.

Товарищи были спасены, — золотые рыбки мирно плескались у их дрожащих ног.
…Иеремия изнемогал от боли в разорванном ухе.
— Скоро пройдет, — успокаивала его Фьер.
— Угу, — кивнул Иеремия. Лицо его сморщилось, как перчатка.
Фьер протянула другу кружевной платок.
— Промокни рану, а то без крови останешься…
Платок перешел из рук в руки; «Мистерии Урея» проделали обратный путь. Фьер внимательно осмотрела книгу.
— Ничего страшного на мой женский взгляд…
— А ты раскрой её… — кривясь от боли, проговорил Иеремия.
Фьер осторожно раскрыла книгу. Лик Черной Твари Уреан хрустел, как старая паутина. Клейкие нити лопались; полотно Сброшенного Лица отливало кислотной радугой.
— Ну и страшилище… — пробормотала эльфийская княжна. – Ой!
Лик стал рельефным; кончик носа хрустел и вытягивался, как гриб, губы разомкнулись, выступили бровные дуги…
— Ты?! – с ужасом прошептала Фьер.
Лик моргнул, вывалил бледный язык и прошелестел:
— Здравствуй, Сестра… Как поживаешь, стерва?!
Иеремия и Хильда ошеломленно воззрились на Старшую Дочь. Из рук Хильды выпал обрез, из рук Иеремии – кружевной, смоченный кровью платок.
— Так вы…мы… родственники?!
Глаза Фьер вспыхнули гневом; ладони сомкнулись и закрыли книгу.

Облава

У ног Помойного Клена вьется позвоночный столб Астрального шпиона. Мутант рассерженно вскрикнул и попытался раздавить призрачный череп. Тщетно, — узловатая стопа выбила пыль из бетонной крошки.
— Это привидение, — промямлил бледнеющий китобой. – Держите меня… Снова эти отрыжки духа…
Клаус опустился на четвереньки и взглянул в лицо фантома. За хрустальными ободками глазниц, словно в зеркале отражались те, кто стояли над телом шпиона в гондоле дирижабля.
— Какая-то банда, — прокашлял он, рассматривая миражи оптических нервов. – Люди, вроде бы. В железной скорлупе. Огнеметы. Противогазы… Да это же Ржавые Генералы!
Небо натянулось и чмокнуло, — дирижабль прорвал его, и медленно снижался. Из гондолы выпали веревочные трапы. Стробы ползли по ним, словно волосяные вши.
— Бежим, — призвал Помойный Клен и требовательно дернул дьякона за рясу. – Нам не выдержать столкновения!
— Да, их слишком много даже для меня, — прозорливо прошептал Клаус и, подобрав рясу, кашлянул: — Спасайся, следопыт… Каждый сам за себя!
Друзья бросились к холмам битого кирпича, — они горбились там, где некогда стояли дома. Помойный Клён пролетал над кустами арматурной проволоки с деревянной грацией оленя на протезах, Клаус скользил меж бетонных обломков, словно змея, Джага, проклиная гравитацию, пыхтел за его спиной. Хоббиты, помогая друг другу, встали на ходули и помчались прочь не уступая людям в скорости и длине шагов. Их силуэты, истекавшие в тонкие лучики ходуль, чернели среди газовых гейзеров.
Кирпичные холмы встретили залпом фотографических вспышек, — крысы разбегались, запечатляя прыжки Помойного Клёна.
Клаус взвизгнул подковами сапог и остановился перед сырым котлованом. На дне, словно обнаженные вены, белели водопроводные трубы. Пара железнодорожных рельсов, связанных проволокой, скрипела и прогибалась над рукотворной пропастью.
— За мной! – приказал Помойный Клён и, встав на четвереньки, заполз на рельсы.
Клаус решительно последовал за ним. Хоббиты, словно акробаты переставляли ходули по узким полоскам металла. Джага поставил ногу на рельс и тут же одернул её, затем повторил попытку и жалобно простонал:
— Я боюсь высоты!
— Каждый сам за себя! – напомнил Клаус. В тёмных очах дьякона впервые появилось чувство, смешивающее страх и подозрение; казалось, он затаил что-то, — то, что Джага мог нащупать своим сверхъестественным чутьем и выволочь на белый свет.
Из-за холма вылетела колонна стробов. Чудовища галопировали на четвереньках, — отталкиваясь руками, они выносили ноги для мощного прыжка. Пыль и гравий извергались под ударами пяток и кулаков. Слюна развевалась, как паутина. На жилистых телах звенели проволочные сети с вплетенными в них пехотными штыками, — клинки торчали, словно лучи.
Джага схватился за голову и бросился наутек; пятеро стробов последовали за ним, а остальные подкрались к рельсам. Китобой едва не потерял шаткую опору, — мост потяжелел на центнер истеричной суггестии.
— Не останавливайтесь! – прокричал товарищам хоббит и вытянул из-за спины гарпун, — лезвие с дельтой кровостоков на древке не длиннее локтя. Оружие упало в цель как роковая звезда.
Строб попытался загородиться от гарпуна, но клинок прибил его ладонь ко лбу. Отваливаясь, он открыл дистанцию последователям.
Клаус обхватил рельс ногами, свесился и проткнул самых рьяных пунктирами обойных гвоздей, — его пистолеты стрекотали, как швейные машинки. Над визжащей сворой поднялся алый пар.
Помойный Клён бодро переставлял колени и локти. Считанные метры отделяли его от тверди, пригодной для шага и бега.
— Я пас! – признался Клаус, роняя пустые обоймы.
— Что, поп, кишка тонка?! – азартно крикнул китобой, принимая из рук оруженосца новый гарпун.
— Хвала Королю, тонкий кишечник у меня на месте, — прошипел дьякон, — а у тебя?
Хруст и грязное сальто: гарпун не прошел мимо цели.
Лица компаньонов окрасились в церковно-желтый, — таким был цвет плазмы, опалившей холмы. Генералы пронеслись над котлованом на реактивных струях огнеметов. Опираясь на бивни огня, они кувыркались, и ржали как сверхзвуковые пегасы.
Помойный Клён так и не успел ступить на землю, — перед его деревянным носом вспыхнули шпоры. Генерал номер Три бросил огнеметы в морозные колчаны и наставил на мутанта ствол напалмового ружья. Клён мысленно нырнул в оледеневшее дуло и вернулся с ожогом ума: по ту сторону ствола кипело горючее. Змеиная пристальность, застывшая за стеклами противогаза, парализовала деревянные члены.
По сторонам Генерала номер Три ударили гейзеры: Генералы номер Четыре и Пять падали как кометы и утопленно хватались за ружья.
Клаус прикинул, что, оттолкнувшись от загривка Тинкл-Вилли, он сможет прыгнуть в резиновый лик Генерала номер Три и, — не исключено, — покончить с ним до того, как Генералы номер Четыре и Пять набьют его рясу свежим фаршем. В общем, положение было патовым.
Генерал номер Прайм щелкнул затвором магазинной винтовки, и подмигнул Помойному Клёну, — мутант по крайней мере понял, почему с него слетают молодые ветки и откуда такой свист.
— Что надо? – пробасил Клён, поглаживая голову, расцарапанную пулями.
— Мы восхищены твой способностью выживать после ранений головы, — учтиво ответили Генерал номер Прайм, и тут же огрызнулся: — Где Фламинго?! Отвечай!!!
— Не знаю, — признался Клён. – Вы её ловите, Вы и знайте где её искать. Я-то тут при чём?
— Дерево хамит! – простонал Генерал номер Прайм. – И врет! Господа, кто у нас в последний раз делал полостную операцию на допросе?
Генералы принялись тыкать друг в друга пальцами и наперебой повторять слова детских считалок.
— А можно я… — нерешительно предложил Клаус.
Генерал номер Три воззрился на дьякона как на муху в холодном чае. Он чмокнул лицевой резиной со всеми симптомами презрения, но только и всего! — его сжали зубчатые кромки гильотин. На бронированный панцирь вползла гора железных опилок, под которыми ёрзал образ бойцовой собаки… В колючем клубке, заменявшем голову, щелкал капкан, — протезированные челюсти железного пса.
— Верните мне мозг! – взмолился Генерал номер Четыре.
— Заберите мои глаза! – поддержал его Генерал номер Пять.
— Шавки Уреан! – прошептал китобой, содрогнувшийся от страха и восхищения.
Генерал номер Три лязгнул застежками и выпал из брони, словно ампутированная улитка. Железный пес сжал челюсти, и скатал пустой панцирь в рулон.
На холм въехали комья железной стружки. Остановившись на вершине, они вздулись как паруса, и опали на жесткие эйдолоны бульдогов.
Стробы отстали от китобоя, изготовившего гарпунные пистоли, и, дав солидный крюк по рытвинам и холмам, подбежали к хозяевам. Генералы ждали знамения, — они не знали, кого жечь в первую очередь, — Клауса или железных собак.
— Господа, прошу спасти мой доспех, — взмолился Генерал номер Три, указывая на Пса, терзавшего броню.
Выбор мишени напросился сам собой, — Генералы наставили ружья на комок агрессивных опилок, и ударили по гашеткам.
Помойный Клён зажмурился, — ружья Генералов сморкнули напалмом. В воздухе повисли радикально белые кляксы, — все, что было под ними, стекло в лужу булькающей плазмы. Ни брони, ни собаки… напалм сплавил их.
Железные бульдоги скатились по склону холма, и бросились на Генерала номер Прайм… Тот врубил огнеметы и с гаснущим хохотом исчез в задымленной выси. Генерал номер Четыре выстрелил шмат напалма и упал на колени, уворачиваясь от брызг кипящего металла. Одним бульдогом меньше, — второй обрушился на славу Калечина девятью кубометрами дюралевой стружки.
— Спасайся, кто может! – Помойный Клён совершил бараний рывок и, ступив на землю, побежал по мощеной дорожке: вперед, вперед, — мимо кирпичных утесов, опрокинутых вагонов, разбросанных, словно трухлявые позвонки, вскрытых труб, изрубленных манекенов, каруселей, приспособленных для колесования, — прочь, прочь от Генералов и гремящих шавок Уреан.
Клаус и хоббиты едва поспевали за шефом. Напалмовое зарево опалило края их силуэтов.
Могильник качался и рос на пути, выбитом пятками и сердцами.

Призрак измены

Субмарины толкались в берег, словно дизельные нерпы. Подчинившись внутреннему голосу, твердившему, что хорошая лодка должна быть похожа на рыбу, Иеремия выбрал ту, что с усами, — над округлыми бортами изгибались тонкие кронштейны с погребального вида светильниками.
— Эй, деревянный парень, с чего бы тебя в бидон потянуло? – забеспокоилась Фьер Виолиндаль.
— У меня есть планы на вечер, — улыбнувшись, ответил Иеремия. Вид у него был, словно у изобретателя, мыслящего во всполохах молний. – По суше брести опасно… на нас могут напасть, и я не могу ручаться, что лицо твоей сестры снова спасет нас…
Парень шагал по хребту металлической рыбы, отмечая прочность остова и обшивки, — железная кожа казалось непроницаемой для стрел и пуль.
— …Мы можем обогнуть гетто, двигаясь по воде, — торжественно объявил Иеремия. – Можем посвистывая заплыть на другую сторону острова, прямо к Могильнику и уреанам. Эта лодка настоящая крепость… В ней мы будем в безопасности. Посмотрите-ка, — он постучал костяшками пальцев по обшивке, — Это броня! Толстая, её и пуля не возьмет. Да и на борт никто не поднимется… Дикари-то плавать не умеют!…
— Я в это корыто не полезу, — возразила Хильда. – Кому как, а мне надо не к уреанам, а на завод попасть. Там кое у кого должок передо мной. Я его стрелами заберу, но это не твое дело парень… И скажи своему близнецу, чтобы к корме не подходил… Упадет ещё! Спасать придется…
Иеремия заполз на горб капитанской рубки и откинул крышку люка. С берега донесся голос Фьер Виолиндаль:
— Младшая Мать, неужели ты оставишь нас одних?…
Иеремия осторожно спустился в люк… Субмарина встретила его холодными ребрами трапа.
Капитанский мостик был как спальня урагана, — кругом битое стекло, засохшие водоросли и моллюски. Остатки завтрака: из жестяных банок вытекает жир. Машинное отделение за люком переборки: душное пространство, распертое орбитами пружин. Иеремия понял, что никогда не ладил с техникой, и нет надежды поправить положение дел прямо сейчас.
В шахте люка парили голоса Хильды и Фьер:
— Слушай-ка, а где ты достала эти серьги?
— Это слезы дракона… У меня ещё есть, могу подарить. Ты ведь хочешь созреть в чьем-нибудь уме и родиться заново? Я имею в виду – по настоящему родиться? Если хочешь, пойдем с нами!
— Нет, не могу… У меня долг, понимаешь? Может, лучше ты со мной, а не я с тобой, а?
— Подумали бы лучше, как привести машину в чувство!!! – прокричал раздраженный Иеремия.
За бортом наступило молчание. Едва Иеремия просунул голову меж витков часовой пружины, как послышался голос Хильды:
— Я чего-то не понимаю… Если это слезы дракона, то как они к ушам цепляются?
«Похоже, никого кроме меня наше предприятие не волнует», — вздохнув, подумал Иеремия. У ног тоскливо пискнул Шарки, — в железных сумерках блеснули его слезящиеся глаза. «Ну и Шарки, конечно же», — мысленно добавил Иеремия. – «А что с Вулканелли? Кстати, где он? Нужно кое-что с ним перетереть»
Иеремия выкарабкался на свежий воздух. Хильда и Фьер стояли в полосе пенного прибоя, а туфли Фьер – на огрызке сваи. Фьер восхищенно рассматривала лобковые волосы Фламинго, — густые и жесткие, словно шерсть торпеды, а Фламинго осторожно касалась ушей Фьер Виолиндаль. Было что-то беспокоящее в том, что они делали…
— Уши настоящие, — предупредила Фьер.
— Волосы тоже настоящие, — отозвалась Хильда Фламинго. – Они моя одежда и доспех, а также символ-вызов. Могу и тебе сделать такие же. Нужен пот меди или испарина бронзы. Граммов десять втереть и все будет в порядке…
Вулканелли безучастно стоял в стороне.
— Эй, Вулканелли, — крикнул Иеремия. – Ты плавать умеешь?
Вулканелли утвердительно кивнул, вскинул руки и взмахнул ими как плавниками.
— Возьмешь лодку на буксир! Давай-ка, подгребай к корме!
Вулканелли послушно вошел в воду.
«А я проверю, как работает руль», — заключил Иеремия, спускаясь по трапу. Перед тем, как исчезнуть в шахте люка, он обеспокоено взглянул на женщин: Хильда распутывала гриву Фьер Виолиндаль.
Штурвал был разрушен. По деревянному ободу вился барельеф, на котором люди, закованные в железо, бросались на орков, а те, размахивая каменными молотками, — на людей. Гномы наступали на драконов, изрыгавших пламя, рубили их бердышами и несли потери. «Орки, гномы, люди… Драконы… Откуда это?» – мотив рисунка был знаком, но Иеремия не понимал почему. Какое-то сноподобное воспоминание…
За дело! Обломок рулевого механизма скрывался под палубой. Возможно, разрушено только рулевое колесо, но не рычаги, — а дело-то как раз в них. Иеремия быстро спустился в трюм.
— Хвала Королю! – рулевой механизм был цел. Его можно было привести в действие чем-то вместо штурвала… да хоть гаечным ключом!
Шарки раскрыл пасть и раскалил нёбо до бела… В свете животного пламени лежало неподвижное тело карлика…
Подобравшись к неожиданной находке, Иеремия догадался, что перед ним не карлик, а гном, — это было понятно по бороде, густой до сходства с кореньями, каменным ногтям – почти лопатам! — и каменным зубам, темневшим за разомкнутыми губами. Змеиные зрачки, улавливающие самый скудный, неощутимый человеком свет, подтверждали гипотезу, — на полу определенно лежал гном, существо, рожденное под землей.
— Сударь, вставайте, — потребовал Иеремия. – Вставайте!
Тщетно: гном был неподвижен как статуя. Склонившись к разомкнутым губам, Иеремия не почуял дыхания… Тельняшка лопнула, парень приставил ухо к груди рудокопа, — сердце молчало. Гном был мёртв.
Иеремия — как и подобает в подобных случаях — печально вздохнул, и попытался опустить веки на безжизненные очи. Не тут то было! Веки остались на месте, как окаменевшие шторы.
«Хорошо… Если так, то сложу хотя бы руки на груди», — подумал Иеремия и потянулся к плечам рудокопа.
С руками тоже ничего не получилось, — они были словно цельнолитые заточки. Казалось, перед смертью гнома разбил свирепый паралич, сковавший все мышцы до единой.
— А ну-ка Шарки, вдохни поглубже! – приказал Иеремия. Ворох догадок едва не падал из его ушей.
Пасть Шарки разгорелась, словно полумесяц. Тень Иеремии стала чернильной, а вот гном, лежавший на палубе, тени вообще не отбрасывал…
— Убо… — Иеремия прижал кулаки к губам и моргнул, прогоняя нечаянные слезы. – Убо и гном… Мертвы одинаково! Паралич… Доктор Алоиз… Осталась ли тень у него?…
Шарки взвыл как брошенная собака.
— Новая жертва! – Иеремия поднялся на палубу и побежал к трапу. – Фьер, Хильда, тут новая жертва!!!
Трап призывно блестел. Скользкие скобы, торопливые движения рук и ног, — Иеремия подставил лицо навстречу свежему ветру.
Завод, покачиваясь, пятился к горизонту… Песчаные языки лизали борта субмарины, блуждающей без винтов и руля в унылом дрейфе. Вулканелли не было… Хильды и Фьер тоже.
Едва появившись на свет, дочь оставила своего младшего отца.

Брачный кортеж

Помойный Клён с ревом влетел в тенета колючей проволоки. Стальные синусоиды перечеркивали громадину Могильника.
— Что, сударь, тупик? – прошипел дьякон.
Китобой оперся на плечо своего оруженосца и попытался закинуть ходули за ограждение, — без толку, колючий забор был очень высок.
— Простите сударь, — виновато пробасил хоббит, — колючку-то в подзорную трубу не видать… Я и не знал, что уреане её развесили…
Клён бился, словно шмель в паутине, но не мог прорвать заграждение.
За спинами друзей гасли напалмовые вспышки; судя по тому, как они были разбросаны в пространстве, Генералы перешли в контрнаступление, — добивали бегущего врага.
Впрочем, преследованием неприятеля были заняты не все. На ближайшем холме чернели развалины котельной… Копченая труба извивалась, как карамельная палочка, — ищейки Калечина с ребяческим восторгом плавили её.
Клаус пошарил под рясой и вытащил лезвия садовых ножниц, переделанные в кинжалы. Инструментальное прошлое ожило: дьякон собрал кинжалы в подобие ножниц и, орудуя ногтем как отверткой, затянул соединительный винт… Завершив труд, он поднес секатор к колючей проволоке и несколькими щелчками освободил шефа.
— За мной! – Клён без задержек для экивоков и благодарностей встал на четвереньки и вполз в образовавшуюся прореху.
В его голову тут же врезалась жаба. Мутант упал на бок, а жаба вползла на его деревянное лицо и с шипением выпустила зубы.
Клаус торопливо раздвинул лезвия секатора, — вместе с рукоятками они образовали крест, — и бросил орудие как бумеранг… Железный циклон сбрил чудовище с головы бесчувственного шефа.
— Это была сторожевая жаба, — протянул возмущенный тенор. – Вы убили животное! Вы нарушили наш договор, дикари!
Голова дьякона дергалась, как флюгер в торнадо, глаза кололи, словно дротики.
— Видите ли, мы не дикари, — вежливо ответил оруженосец китобоя. – Мы простые паломники, которые брели к Могильнику и наткнулись на колючую проволоку… Мы ведь не знали, что она здесь натянута. Никаких предупредительных знаков вы не поставили, верно?
— Ну… кому положено, тому и известно, что она здесь натянута. Раз уж вы паломники, то вам должно быть знакомо правило: уреане никого не лишают жизни. Чужими руками ещё туда сюда, а вот своими — никогда. Это закон! Только нимб деревянного жениха ограждает Вас от суда!
— Жениха… — пробормотал оглушенный Клён.
— Да сударь, — пропел тенор. – Мы очень-очень ждали Вас. Невеста так волновалась! Столько хлопот с этой свадьбой, а тут ещё Ваши друзья-невежи…
— Вы меня с кем-то путаете, — начал отнекиваться Клён.
— Ах, эти извечные сомнения мужчин! Смелее, сударь! Поторопимся, мы опаздываем на церемонию!
Клаус вцепился в шефа, китобой в Клауса, а маленький хоббит вцепился в штанины хозяина. Все это было очень кстати: земля вспучилась так, словно из неё всплывал аэростат, и начала осыпаться. Под компаньонами пух тектонический пузырь; струи песка и бетонной крошки медленно таяли на его круглых боках.
— Блаженный Король! – прошептал Помойный Клён: горизонт ширился, облака приближались, а силуэт Могильника медленно сползал вниз.
Пузырь рос и рос, казалось, он может раздуться до размеров гетто, а то и всего Калечина… Остатки земли и песка скатились с него, обнажив глянцевые бока дрожащего студня. Компаньоны покачивались на желейных волнах.
— Хорошо, что я не позавтракал, — сказал китобой и брезгливо одернул руку: глянцевая пленка натянулась над мордами амфибий.
Пузырь распираем жабами, рвавшимися наружу! Рептилии шлепали пастями и барахтались, силясь прорвать прозрачную пленку и наброситься на Клауса. Мощный толчок взволновал желе и выдавил к поверхности новых чудовищ. Снова толчок, — пузырь тронулся с места. Могильник прянул в обветренные очи.
— Клаус, посмотри, что там происходит, — Клён вытянул руку, опустил палец и указал за пределы пузыря.
— Так, парень. Сейчас же ползи, куда говорит шеф, — прошептал дьякон.
Китобой кивком подтвердил приказ; оруженосец перекатился на живот и пополз туда, куда ему приказали.
…Далеко внизу, напряженно, словно сражаясь с тайфуном шагал согбенный мужчина. Шелестящая мантия из змеиных голов волочилась по земле… подскакивая на камнях, черепа сухо цокали челюстями. Человек сутулился; жилистая шея торчала вперед, словно мясное копье, пегие волосы свисали как бунчук. Его щека была оттянута до резинового визга; истонченная натяжением, она срасталась с пузырем, на котором сидели Клён, Клаус, китобой и его потрясенный оруженосец.
Да, да, компаньоны восседали на исполинской папилломе, амфибиозно-болотной мякоти, выросшей из щеки чародея. Дробя кирпичи, она словно слизень ползла к Могильнику.

Второе зрение Джаги

Стробы загоняли Джагу как петляющего зайца. Следопыт чувствовал, что надолго его не хватит: если бы это происходило во сне, он скрылся бы за горизонтом и вернулся огнедышащим о десяти головах… Но бодрствуя он едва раздувал легкие.
Оборачиваясь, он вздрагивал под купоросным взглядами преследователей. Стробы шлепали шкурами ядовитых жаб, стежки натягивались, — в щелях бледнела потная кожа рабов. Джага бежал от них, как от дурных вестей… с каждым новым прыжком одолевали сомнения, — не пригрезилось ли все это?
Быстрый взгляд через плечо: стробы на хвосте! Тот, что во главе погони, трясет куском кожи, вырванной из ноги следопыта… Джага перемахнул через хребет окаменевшего песка и рухнул в парную лагуну дождевой воды. Прокушенная лодыжка вспыхнула, как мозаика спичечных головок. Баттерфляй – плавание сновидцев; Джага лег на воду и, шипя от жжения в раненой ноге погрёб к берегу.
За его пятками ударили подводные взрывы: стробы падали в лагуну с гневом корабельных мин. От пенных столбов разбегались круги радужного налета, — яд жаб смешивался с водой.
Илистый берег, беспокойные руки, — кровь липнет к ним как слизь к улитке. Джага ползет по мелководью: кровь и вода стекают с его хребта. Да, прокушена лодыжка, но откуда столько крови?!
Вода сморщилась, словно под ледяным ливнем.
Взгляд через плечо: стробы корчатся во вьюге стрел. Полосатая тень давит их безобразные головы.
Джага зажмурился от брызг, — в лицо полетела слюна. К берегу подползали гиены: их желтоглазые морды морщились, как мятые кошельки. Псы тянулись к воде, как обезножившие; за хвостами росло незримо-математическое присутствие тяжести.
Рывок! На берег выполз второй эшелон гиен, а вместе с ними, — натянутая упряжь, цепи и колесная платформа подъемного крана с обрезком стрельчатой ноги. В башне из прутьев, лестниц и железных балок горели созвездия, — дикари были прихотливо раскрашены картами звездного неба. На вершине башни лежало стрелковое гнездо из веток, картонных коробок и старого скотча. Из гнезда сверкали очки шлемофонов: лучники искали цель как грибы. Гремели полные колчаны, сухо щелкали луки. Стрелы сыпались, словно иглы с высохшей ели.
Джага глотнул воды и ила, когда строб ступил на его чело и прыгнул на берег. Шерсть и зубы гиен взлетали как потроха перин. Джага присвистнул: с десяток собак повисло на руках чудовища. Строб стряхнул их словно прищепки и ворвался в осадную башню… Мышечная ракета: чудовище пронеслось по лестницам и вышибло стрелковое гнездо как пробку, — ворох картонных коробок рухнул и с бумажной отрыжкой сплющился. Дикари повисли на балках как мертвые мартышки, а строб принял вторую дюжину стрел от тех, кто выжил, уподобился деревянному ежу и тяжело издох.
Всё было кончено, как пружинный завод: стробы качались на волнах, как траурные торты, — стрелы горели в их спинах… гиены скулили и кусали блох, дикари мрачно подсчитывали потери и искали, с кем за них поквитаться.
— Эй! Эй! – в сторону Джаги протянулись пальцы, унизанные кольцами для натягивания тетивы.
Джага вдохнул поглубже и нырнул. Струи воздушных пузырьков вспыхивали то справа, то слева. Пропадая, они оставляли черные сосульки арбалетных болтов. Дно вибрировало от ударов дубленых мокасин. Тина почернела от теней, – в них рыскало охотничье внимание.
— Водяной шайтан! – донеслось сверху.
— В подземные родники уплывать, много душ с собой уносить! – Над водой зазвенели ключи. – Никогда не возвращайся, вечно под водой оставайся, кости грызи!!! Запираю тебя!
Джага чуть не выплюнул драгоценный воздух, когда в ил прямо перед его носом уткнулся огромный навесной замок. К дужке замка была привязана собачья челюсть.
— Теперь всегда под водой оставаться, — успокаивающе промолвил дикарь.
Джага с облегчением внимал звуку удаляющихся шагов… Легкие слиплись, и следопыт выпрыгнул из воды, кусая воздух. Откинув с лица мокрые дреды, Джага огляделся, — ни души. Скрип металлических колес угасал за горбами холмов. Грязная вода заливала глаза… Джага выругался и протер их кулаками… Зрение тут же потеряло контрастность.
— Что за беда?! – возмутился Джага и снова протер глазные впадины. – Ахх!
Острая боль съежила оптические нервы как опаленные волосы. Пейзаж провалился в рваные дыры; цилиндрические объемы черноты прянули в солнечное сплетение… Тревога и страх: хвататься за живот, чтобы вырвать их…
Джага вцепился в лицо и, царапая орбиты глаз, срывал, срывал и срывал бедственные шоры до тех пор, пока не понял: всё, — конец! — зрение покинуло его…
…Ощупывая воду, он плакал, бродил в темноте глазниц и искал берега. Дважды он сильно обжегся, коснувшись тлеющих стрел. Трупы стробов плавали вокруг него, — их грузные присутствия вращались, как луны.
— Не горюй, следопыт, — прохрипел проплывающий мимо труп. – Мы тоже ничегошеньки не видим…
— Молчи, — всхлипнул Джага, — ты умер, и тебе положено спать вечным сном…
— Ты тоже спишь, — невозмутимо ответил труп, — видишь разные сны. Это твоя профессия, верно? Живые глаза разъел яд жаб, которых мы носили на себе. Он здесь повсюду… Сам виноват: не надо было тереть глаза, в воде полно отравы… О чем это я?… А. Живые глаза тю-тю. Даже не вспоминай про них. Сожжены до костей. Но ты по-прежнему видишь сны…
Яд ошпарил жаберные фильтры. Джага вспенил отравленную воду и выскользнул на зеркальный берег, — густой дым валил из жаберных щелей. Лицо следопыта растеклось в фосфеновый мазок, — глубоководная тварь, на которой оно произрастало, начала ртутное скольжение к горизонту. Внимая позывам Удильщика, Джага услышал плеск соленых волн, — родная стихия царила где-то неподалеку.
Небо смялось в парчовые складки и брызнуло бисером. Жемчужный град ударил по безвоздушным зевкам рыбьей пасти. Земля сгладилась до зеркальной безупречности и выдавила пятна теней, — черные и шершавые, как лепешки намагниченных опилок.
Джага растянулся на глянцевом брюхе, и, кружась, влетел в пенные волны. Вода и соль, но не морская, — так солоны слезы… Печальные рыбки спасались в прозрачных глубинах, сжатых каменными откосами, ржавой проволокой и скелетами бетонных столбов. Развалины водопроводных труб мрачны как подводные норы, — сытые спруты плотно упакованы в них; медузы горят как пыльные люстры. На мантиях скатов тают отпечатки газет, — кое-что о жестяных птицах, и том, как они недоверчивы; «не наступайте на оргонные сердца», — вопили репортеры, — «не наступайте, или жестяные ребра сомкнуться на вашей ноге как капкан, а бритвенный киль вырежет каноэ в вашей голени».
Покачивая плавниками, следопыт всплыл и бросил прощальный взгляд на берег… В небе скрипела стерильная белизна. Из парчовых туч выпали сморщенные протуберанцы, — перекрученные и тугие от эмалированных бутонов. Животные толчки сотрясали эти гротескные почки.
Джага боялся их; он вскрикнул от ужаса, когда бутоны лопнули, и из них, как из корсетов свесились тела невест, — жемчуг брызгал от их голов, закованных в перламутровые парики. Острые уши двигались, как у нетопырей, а рты ползали по лицам, словно инфузории… то скрывались в обтекаемых прическах, то стекали на гладкие лбы.
Заметив лужу со стробами, невесты прянули к земле и, хрустя подвенечными платьями, враставшими в небо, сладострастно облизали поле брани…
Клетки осыпающихся ребёр, — всё, что осталось от стробов. В зубах невест дергались хвостики теней, а на щеках ёрзали беспокойные бугорки.

Сватовство Помойного Клёна

Могильник рос и рос до тех пор, пока не появились геометрические мутации: в нем было больше углов, чем положено зданию, выстроенному руками людей. В бетонных полотнах пробиты дыры, из которых били дымные выдохи ящеров, крошечные Гекко выжигали крысиные норы и обливались галлюцинаторной слизью. Стаи стремительных ящеров вскипали и пропадали из виду с быстротой плотвы.
Папиллома, на которой ехали друзья, мягко опала; казалось, геометрия Могильника пробила её одним из своих острых углов. Жабы, разевая пасти, пропадали в плотской трясине сдувающейся родинки.
Китобой вскрикнул от неожиданности, — мясная складка, на которой он сидел, сгладилась и опустила седока на жесткие камни. Через мгновение рядом с ним охали Клаус и маленький хоббит. Помойный Клён приземлился с деревянным стуком.
Мятая родинка стекала щель меж бетонных плит, — исчезала как носовой платок в кулаке фокусника.
— Все, брачный кортеж приехал! – объявил хозяин папилломы. – Можете начинать свои сватовские дела. Ну… Для почина причешите жениха…
Клаус протянул руку и поймал за хвост юркого гекко. После быстрых извивов и рывков ящер был прижат к груди, а к его трахее приставлен скальпель.
— Эй ты, раковый больной! – прошипел дьякон, пнул уреанина в голень и поднес к его лицу замершего ящера. – Если я сохраню ему жизнь, пойдешь под венец вместо нашего шефа?!
Короткий миг удивленного внимания, — вот и все, чем сумел ответить уреанин; его родинка скрылась к подземных норах, дернула за щеку и притянула к земле. Уреанин со стоном улегся на битый кирпич, его затылок, лопатки и ягодицы заострились как рытвины и под грудной крик проросли болотной осокой и камышом. Сонные жабы раздвигали пряди седых волос, выползали на спину хозяина и раздували щеки.
…Помойный Клён ловко увернулся от ковровой дорожки. Люминесцентная стрелка протянулась по всему ковровому полотну и указывала путь. Судя по указателю, идти следовало к пятнистому кальцинированному куполу, — огромному яйцу, наполовину выпавшему из Могильника.
— Судари мои, я как никогда близок к поражению, — признался Помойный Клён. – Мне кажется, что пора сворачивать и убираться восвояси… Да, я расследовал убийства… но мне и в голову не приходило, что на этой стезе я превращусь в дерево и буду выступать в цирке…
— …И ломать его, — шепотом добавил Клаус.
— С самого начала не догадаться было, что мое дело заведет меня в эти дикие места, — невзирая на замечание продолжил Клён. — …А уж жениться неведомо на ком я точно не собирался!
Китобой беспокойно взирал на то, что происходило за спиной шефа: из облаков выполз бронированный дирижабль Калечинской жандармерии. Густой дым валил из его выхлопных труб, — двигатель был на пределе и пропеллеры туманились, словно крылья стрекоз, толкающих кирпичи. Железные шавки Уреан хлопали челюстями, норовя прокусить облака. Проплывая над фантомами, дирижабль смрадно облегчился гирляндой фугасных бомб.
…Взрывные волны прибили друзей к ковровой дорожке.
— Славный фейерверк! – донеслось справа. – Вот это сватовство! – восхищенно подхватили слева. Голоса были высокими и трубными, казалось, что слова выдуваются в медные горны.
Клаус оторвал лицо от жестких ворсинок: перед носом зеленели медные пряжки ботинок, из которых, словно из цветочных горшков вырастали стебельки тощих ног. Лица уреан едва угадывались на концах жестяных тоннелей, — каждое скрывалось за маской-рупором. Жестяные раструбы были столь огромны, что люди устав от тяжести, то и дело упирали их в землю. Они были похожи на птиц с непропорционально большими клювами.
— Ваш купец, наш товар! – хором пропели уреане, указывая в сторону пятнистого купола.
На ковровую дорожку выполз дряхлый уреанин, — деревянные костыли переставлялись с тихим топотком, а носки сапог волочились по ковру. Его немощность была придавлена громоздким ящиком, прикованным к спине; костяная маска болталась на лице, как на гвозде.
— Узиль! – радостно воскликнул Помойный Клён, поднимаясь на ноги. – Я так долго искал Вас!
Подбежав к уреанину, Клён подхватил его дрожащий локоть, и вполголоса вопросил:
— Сударь, Вы помните доктора Арчибальда Алоиза?
— Он не помнит! – лязгнул стальной глас. – Он вообще не виделся с доктором Алоизом. Тогда у меня был другой паж, а этого я поменяю сегодня!
Узрев источник голоса, Клён прижал ко рту сучковатые кулаки, и замычал… В ящик, который тащил на себе Узиль, был врезан замок. Механизм его повторял подкожное устройство лица, — челюсти хлопали, как у щелкунчика, и высекали звуки молоточками зубов.
…Но Клён был потрясен не говорящим замком, а самим ящиком, — это была Она, его возлюбленная, его теплое матричное убежище. От саркофага плыли мягкие, вагинальные эманации, разворачивающие личное время на попятную, — туда, откуда вышел Помойный Клён… К предначальному, набитому парной землей и червями ящику, в котором его вынесли на арену Цирка Банкротов…
— Ты… Ты моя Родина, — признался деревянный человек.
— Вот с этого и надо было начинать! – бодро ответил саркофаг. – Скоро ночь, а мы ещё не менялись кольцами… Поторопимся!

Поднимайся, Орда!

Конь Шайтанов метался, как комок нетопырей, — фосфеновые очи моргали и недобро щурились на Кота, распростертого ниц.
— Повтори во всеуслышанье, что ты сейчас сказал! – прорычал Конь Шайтанов.
Аудитория навострила уши: шаманы усадили на колени всех магических кукол, каких успели вылепить и сшить. Рукодельные уродцы были волосаты и безлики, из спутанных косм торчали острые уши.
— Своими глазами видеть: ведьма с ушей серьги снимать, в Ров серьги кидать, много-много воды прибывать! Ров рекой становиться!
— …Дальше! – приказал Кот.
— Ведьма тень отрастила, — всхлипнул Кот, — густую, черную тень… — Кот прикрыл голову руками, чтобы не получить колотушкой так, как это было при первом пересказе.
— Ну и чушь! – прокомментировал Конь Шайтанов. – Ты точно грибами не завтракал?! Дальше!
— Кот на ведьму сильно-сильно смотреть, — заверил Кот и дрожащим шепотом провещал: — Кот много страшных дел повидал. Много чудовищ встречал. Тварь Уреан всегда узнавать…
Толпа шаманов вспыхнула: чародеи разом выхватили карманные фонари и включили их. Прозвучал облегченный вздох… Кот отбрасывал тень, а это значило, что он все ещё жив.
— Ты хочешь сказать, что у наших ворот стоит воплощенная Тварь Уреан? – усмехнулся Конь Шайтанов. – Сама собой, что ли? Из мяса и крови?…
— Своим глазам Кот всегда доверять, — убежденно ответил Кот. – Тварь была не из пепла, не из тумана, не из масла, не из стружек, не из эфира, а из мяса и крови! Ещё был шайтан уреан, а ещё маленький дракон. Ещё был злой шаман. Страшную книгу в кармане носить. Со сброшенной мордой Черной Твари!
— Что?!!! – Конь Шайтанов гневно столкнул кулаки… Желтые очи разлетелись, как воспламененные слепни, — шаман почернел, словно плазменный ожог. – Тупой вояка! Раньше ты мне про Лицо ничего не рассказывал!!!
— Табу! Табу! – запричитали шаманы и обложили обмершего Кота магическими куклами. Зеркала-обереги сыпались, словно мелочь.
Ни у кого из собравшихся не оставалось сомнений, — воин говорил правду: Тварь Уреан действительно обрела плоть и гуляла по гетто совсем как живой человек… а это значило…
— Уреане нарушили наш уговор! – взревел Конь Шайтанов и раздраженно пояснил собравшимся: – Подлые святоши оживили Тварь Уреан. Дали ей новое тело. Очеловечили, так сказать, вытащили из царства призраков. Теперь её ничто не держит в ящике. Раньше-то она из ящика выскакивала, куда принесут, там и охотилась… А теперь она на своих двоих, сама по себе ходит! Жертвы могут появиться где угодно. БэКа, прямо как в древности! Чудовища на свободе, беспредел… Да она запросто может заглянуть сюда и высосать наши кости быстрее, чем мы скажем «Ах»! А что есть у нас? Вот это?!…
Конь Шайтанов протянул руку, указывая на оцепеневшую тушу дракона. Мощное тело рептилии лежало по всей протяженности сталелитейного цеха, — плоские мышцы были напряжены до струнного натяжения, а чешуя стояла колом. Жар доменной печи омывал дракона, но не давал тени, — даже намека на тень там, где она непременно должна была появиться.
— Этот заложник уже не годится, можно в печку бросать, — согласился Азотная Радуга. Старик растолкал толпу коллег и бесстрашно приблизился к Коню Шайтанов. – Дракона брали для того, чтобы уреане к нам свой ящик не таскали…
— Вот, вот, — завершил мысль Конь Шайтанов. – Нас обманули! Теперь Тварь Уреан без ящика и носильщиков, сама по себе ходит, а с ней-то договоров никто не заключал…
— Надо нападать! – прокричал Азотная Радуга. – Пока не темная Луна, ещё не поздно!
— Надо Орду поднимать! – поддержали его остальные шаманы.
— Верно, — произнес Конь Шайтанов. Переполнявшие его желтые очи налились, как буркала стероидного быка. – У меня есть козырь… Раз святоши очеловечили свое страшилище, то я… я… я сдерну с их мавзолея Чудовищного Муравьеда и напялю его на себя! Вот уж будет маскарад… Посмотрим, кто кого! Тварь Уреан или Муравьед, Муравьед или Тварь Уреан?
— Муравьед, — услужливо подсказал Кот.
— В точку, — хохотнул Конь Шайтанов. – Ведь чудовище будет одарено моим умом. С этим-то инструментом оно не забредет в заминированный квартал, как в прошлый раз, вы уж поверьте… Время пришло, — Конь вздохнул так, как вздыхают в начале долгожданных свершений. – Хэй! Хэй! Поднимайся, Орда!!!
В пространство цеха ударили неоновые взрывы, взвизгнули старые генераторы, питавшие заводское освещение. Решетчатые мостки, висевшие по стенам, вздрогнули от ударов сотен подошв. Воины на ходу захлопывали раковины гипсовых кирас; шлемы, отлитые на головах манекенов, опускались на живые головы. Боевые товарищи поливали друг друга краской и шипели пульверизаторами. Чумазые трафареты пошли по рукам. Кто-то крошил пенопласт и посыпал им склеенные волосы. Кто-то поднял головной убор из перьев, — косматый гребень размером с ширму. Турбины токарных станков урчали, натягивая луки стальных арбалетов и ручных баллист. Капал свинец – субстанция картечи и пуль. Из печей, рассыпая искры, вылетали самодельные секиры и мачете.
Кот осмотрел лезвие своего Гравитационного Меча. Меч был выточен из измерительной планки весов… Раньше на них взвешивали коров, а вот теперь огромная железная линейка стала обоюдоострым клинком, расчерченным рисками килограммов. «Двадцать пять килограммов» означало поражение врага четвертью лезвия.
За спиной бойца висел лук, собранный из тренажерных рычагов, — тетива натягивалась на колесных блоках. Хлеборезные секачи висели на бедрах, а сапожные шила, приспособленные для метания, — на груди. Голову и спину воина укрывали пучки кошачьих хвостов; на руках краснели широкие стрелки, — такими рисуют наступления войск. Шприц с дозой вороней крови продавил подушку затертого бархата.
Створки заводских ворот медленно разошлись, — Орде открылись барханы кирпичной крошки и окаменевшего песка, а за всем за этим, — кубическая макушка Могильника. Пара железнодорожных рельсов петляла меж диких холмов… Когда-то по ним подвозились руда и уголь. Однажды по ним приехал бронепоезд, набитый эйдолонами канониров. Уреане воплотили их в свечном воске! Пока били пушки, под бронепоездом раздувались угли, — жар растопил восковую плоть фантомов, после чего артиллерийский огонь прекратился.
…Коню Шайтанов рельсы не нравились, — гикать, погоняя гиен и страусов, натягивать вожжи, и щелкать хлыстом было куда интереснее!

Брачное испытание

Слабеющее эхо таяло над холмами, — Орда уносилась прочь на реке собачьих спин. Генераторы, питавшие прожектора, прокашлялись старой соляркой и задохнулись. Электрический свет померк… в потолочной темноте прогудела струна: Хильда Фламинго осторожно вращала лебедку, и по-паучьи покачивалась на тонкой стальной нити. Лебедка была миниатюрной, — не больше катушки спиннинга, — но стрекотала, словно дряхлый аэроплан.
Фьер Виолиндаль сидела на спине своей младшей матери и зорко осматривала цех.
— Послушай-ка, — задыхаясь от усталости, процедила Хильда, — я чего-то недопоняла… Этот Конь Шайтанов говорил, будто бы ты Тварь Уреан… Вроде как дикари тебя того… опознали…
— Обознались, — поправила Фьер. – Я до сего времени в гетто не заглядывала, и здешние дела мне неведомы. Может, внешнее сходство и есть… Я ведь похожа на сестру, а та на меня. Если она решила быть какой-то Тварью, так это её дела… Меня они никак не касаются. Знаешь, мы не общаемся уже очень, очень давно. Она мне как чужая.
— Ну и ладно, — облегченно промолвила Хильда, боявшаяся увидеть чудовище за лицом эльфийской княжны. – Можешь слезать, уже спустились.
Хильда обходительно протянула руку и помогла княжне спешиться, — жест был подсказан Правой Рукой, и оказался весьма кстати. Маска и бинты помогли скрыть обиду: Фьер совсем не реагировала на внимание Хильды Фламинго.
Княжна остановилась перед тушей дракона.
— Какая красавица, — прошептала она, поглаживая алмазные иглы, росшие из надбровных дуг рептилии. – Хильда, взгляни сюда! Здесь дракон… Точнее, самка дракона…
Хильда поспешно отстегнула лебедку и подбежала к Виолиндаль.
— Симпатично. Не кусается?
За спинами женщин хлопнул ком кишок, — Вулканелли пронесся по струне, ударился о землю и растекся булькающей лужей.
— Мой преданный монстр, — успокаивающе промолвила Хильда и снова воззрилась на дракона. – Так это самка?
— Самка, — повторила Фьер. – Готовилась отложить яйца, но что-то её сразило. Какая-то хворь. Смотри: она парализована!
Фьер Виолиндаль схватила драконье веко и попыталась его опустить, — безрезультатно: веко было твердо, как продолжение черепа.
— Мышцы скованы, но это не трупное оцепенение… Яд?…
Хильда смотрела то на манипуляции Фьер, то на беспокойные жесты Правой Руки, указывавшей в сторону бетонной пустоши, — туда, куда ринулась Орда.
— …Драконы, уреане. Интересно с тобой, — призналась Фламинго, обрывая Фьер на полуслове. – Но мне пора в погоню. Мой недруг бежал. Сейчас он где-то там… среди дикарей, в Орде. Но я до него доберусь! Сегодня же он отведает моих стрел. Послушай, давай я по быстренькому: одна нога здесь, другая там, а?
Вулканелли втянул протуберанцы кишечного тела и встал на ноги, — весь жажда глубоководной мести.
— Что, ты не поможешь мне со свадьбой? – спросила расстроенная Фьер.
— В смысле?…
— Я выхожу замуж этой ночью… сегодня самое время. Видишь ли, сегодня новолуние. В это время эльфы обновляются. Линяют. Обновляются всецело… ну, в общем, ты меня поняла. Это лучшее время для размножения. И дракон очень кстати, — эти животные издавна стерегли моих сородичей во время регенерации и оплодотворения…
— Понятно, понятно, — оборвала Хильда, чувствуя, что врет: ей не было понятно то, о чем рассказывала Фьер. – А кто жених?
— Как это кто? – удивилась Фьер. – Иеремия, мой младший отец…
— Да его же унесло волнами! – прокричала рассерженная Хильда. – Далась тебе эта размазня!
— Он вернется. Обязательно появится здесь… Таково его брачное испытание. Но к его прибытию стоит приготовиться! Мне нужен паж… Молодой мужчина… Вот незадача! Ни одного мужчины поблизости. – Фьер критично осмотрела Вулканелли и, забраковав кишечного монстра, снова обратилась к Хильде Фламинго: — Я попрошу тебя взять эту роль… Не бойся! В полночь всё закончится, и ты всецело отдашься мести.
Через полчаса женщины принялись за дело: возле дракона была расчищена круглая площадка; немного усердия и заноз, — и вот она обнесена деревянными кольями, вырванными из строительных лесов. Частокол был обмотан туалетной бумагой, — получилась высокая бумажная ширма. Фьер Виолиндаль распорядилась занести за ширму побольше воды… мыло и скребок нашлись в походной аммуниции Хильды Фламинго. С угольком получалось непросто: Фьер пожелала такой, который сойдет за грифель или карандаш.
— Уголь нужен для рисования, — терпеливо объясняла княжна.
— Такой пойдет? – в пятый раз, с растущим негодованием предложила Хильда.
— Вполне, — удовлетворенно ответила Фьер.
За ширмой торчал деревянный кол… Под шепот Фьер Виолиндаль он быстро оброс молодыми ветками, — почки чмокали, как пистоны.
— Ты привяжешь меня к этому молодому дереву, — проворковала эльфийская княжна.
— Ой, как интересно! – хихикнула Хильда. — Жених здесь лишний!
— Не лишний, — серьезно ответила Фьер. – Он обязательно появится. Испытание состоит не в том, чтобы доплыть сюда, а не куда-то ещё… Нет! Испытание в том, что при этом делать и о чем думать… Мне жалко младшего отца. Он в плачевном положении…

Угли сомнений

Иеремия зарылся в воротник своего плаща и ждал, когда зарастет пуповина, соединявшая его и Фьер Виолиндаль. Вопреки здравому смыслу, — его огрызки все ещё катались в голове, — Иеремия был убежден в том, что его и возлюбленную связывают эфирные ткани, выросшие из памяти… Они кровоточили, как чумные язвы и зудели, вызывая приступы беспокойных пробежек от носа к корме и обратно.
Иеремия воспользовался штурвалом, — вырвал его спицы, а затем связал их в подобие мачты и рей. Рубашка была разодрана на паруса, а когда стало понятно, что самодельный парус маловат, для тех же целей была употреблена одежда мертвого гнома. Не сказать, чтобы субмарина мчалась как альбатрос, но полтора или два узла она все-таки выжимала… Ветер был крепок и солон! Руль оказался послушен: субмарина плыла к заветному берегу, — туда, где осталась Фьер Виолиндаль.
Работа с парусами и рулем ненадолго отвлекла: Иеремии стало легче, но ненадолго. Воспоминание о Хильде и Фьер, стоящих в полосе прибоя, сильно беспокоило Иеремию… Эти прикосновения… Уши, волосы… Очень похоже на сговор, — тайный дамский сговор на языке кивков, жестов и подмигиваний. Что если Хильда сколачивает новую банду?
«Нет», — заверил внутренний голос. – «Все это сугубо личное».
Шарки запищал от холода. Пришлось закутать в шарф и усадить на колени. Ящер уставился в горизонт, словно обветренный, мудрый старец. Иеремия кривился как от зубной боли: странно и страшно соперничать с Хильдой Фламинго. Да и есть ли оно, это соперничество? Не надумано ли оно? …Ощущение такое, словно над виском повис плевок верблюда, — поверь в него, и окажешься по уши в слюне. Не верь этому, и ходи как дурак с плевком у виска. Иеремия представил себе Хильду и Фьер, ёрзающих на канделябрах указательных пальцев: рты тянутся навстречу… влажный всхлип, — губы сливаются, словно амебы, а щеки теряют плотность и цвет, открывая ленточную игру языков.
Иеремия недоверчиво отстранился от видения:
— Не может быть!
«Ну и ходи как дурак с плевком у виска», — ответил внутренний голос.
— А что если это правда?
«Утрись, в тебя попали, рогач», — подзуживал коварный родник ума.
Шарки выскользнул из шарфа и предостерегающе зашипел на воду, — из прозрачных глубин всплывал человек. Смоляные косицы извивались, как водоросли, а тело расслабленно поднималось к волнам и небу, – под курткой вздувались воздушные пузыри. Голова показалась первой, и тут же оказалась на мушке. Иеремия решил, что разнесет её в омлет на второй минуте, ведь первой вполне достаточно, чтобы вдохнуть и нырнуть поглубже.
— Сударь, так Вы и есть та жестяная птица, которую я вижу во сне!
«Хм. Говорит как цивилизованный человек», — подумал Иеремия. – «А рожа-то знакомая… Где-то я его видел».
— Я не жестяной… и не птица, — находчиво ответил он. – Я… я путешественник. Меня зовут Иеремия. А ты подлый шпион! Я узнал тебя! Ты угодил в мой костер возле Рыбомогильника… Вот только раковина у тебя тогда была, спиральная такая…
— Я не шпион, а следопыт! Меня зовут Джага… — следопыт перевернулся на спину и откинул с лица влажные дреды. В соленой воде раны глазниц сморщились как пупки.
«Этот уже не навредит», — облегченно подумал Иеремия и крикнул:
— Так ты слепой! Слушай, не мое дело конечно, но почему ты до сих пор жив?… Вот я зрячий, но в воду ни за что не сунусь, а на сушу тем более! Мне кажется, здесь даже камни хотят жрать и терзать… Давай-ка, греби сюда!
Иеремия убедился, что бояться нечего и опустил пистолет в карман. Джага по-рыбьи подгреб к субмарине и рассудительно ответил:
— Понимаете ли… я, конечно, ослеп, но не полностью. Я сновидец, вот в чем штука. Глаза сновидца растут на душе, их не сжечь и не выколоть… Они не только обычное зрение переживают, но и видят глубже. Вот я вижу, что Вы развалились, словно патефон под прессом, а желтый оргон хлещет из пупка. Из Вас пуповину выдрали, сударь, длинную такую кишку и волосатую, как корень…
— Кто выдрал? – машинально спросил Иеремия и тут же осекся: следопыт бесцеремонно вцепился в сердечные болячки.
— Лисица… Стоп! Простите: дама с ушами как у лисицы. Ваша пуповина растет из её копчика… Она лакает птичью тень как кошка молоко. Да, кстати, там птица фламинго неподалеку…
Иеремия поймал следопыта за воротник и без единого слова вытащил на обшивку. Джагу трясло от холода, а Иеремию от волнения: он понял, что с помощью следопыта может избавиться от назойливого верблюжьего плевка, — узнать, наконец, настоящую правду о Хильде и Фьер.
«Смотри, дружок, не утони в слюне», — предостерег внутренний голос… Иеремия поник: желания узнать всю правду тут же поубавилось.
— Знакомая лодка! – Джага приветственно похлопал обшивку субмарины и простучал зубами затейливую дробь. – Вот что надо найти: в трюме лежит примус. Команда этой пыхалкой двигатель кипятит… он от мороза останавливается. Ну а нам он для телесного согрева послужит!
Грохнула крышка люка: озябший гекко упал в железный колодец и, цокая когтями, скрылся в трюме.
…Товарищи расселись вокруг колечка гудящего пламени, — примус был яростен, как маленький вулкан. Тело гнома громоздилось в углу и давало жирную пищу для пересудов.
— Расскажи ещё раз… Ты и вправду видел, как погиб этот… Торнвальд? Так зовут этого гнома? – Иеремия чувствовал, что захватывающий рассказ следопыта сглаживает беспокойство, вселенное фантазиями о Хильде и Фьер Виолиндаль.
— Да, его звали Торнвальд, — ответил Джага и снова пересказал свой сон о Могильнике, падении с потолка и о тени, вырванной из гнома.
Иеремия терпеливо переваривал ощущения: история Джаги была правдоподобной до боли в пупке.
— Никак не пойму вот чего… — Иеремия протянул руки к огню и критично осмотрел их тени. – Ты говоришь, что тень из гнома вырвали. Затем уточняешь, что тень вырвали с корнем. Это очень важно, но… Что за корень-то?!
— Корень? – переспросил Джага. — Ну это я так, образно… А как ещё рассказать о том, что мне открылось? Когда я… в образе гнома, конечно же… в общем, я с потолка падал, но до земли так и не долетел, на своей тени повис… Она стала скрипучая и тонкая, хоть масло режь. А потом тень оборвалась, как резинка у трусов!
— И ты упал… — уточнил Иеремия.
— Верно, я упал. Упал как мертвая кожа, — все, что внутри меня было, осталось висеть под потолком…
— Что именно?!
— Образ, сударь! Моя призрачная копия!
— Это и есть корень?
— А что же ещё?! Свою тень от чужой как отличаете?
Иеремия промолчал. «Действительно, как»? – задумался он. – «Вот это тень Джаги, а эта моя. Странно было бы жить с тенью жандарма Шарки, например. Или с тенью Хильды, будь она неладна. Если рассуждать на такой манер, то у меня и моей тени и впрямь есть что-то родственное… какой-то корень, из которого произрастаю и я, и она, моя черная спутница».
«Ты думаешь об эйдолоне», — вмешался внутренний голос. – «Да, да, об эйдолоне – он общий для тебя и твоей тени. Как Фьер Виолиндаль. С кем, с кем ты её сейчас делишь»?
— …Так что из меня выдернули корень, — не дожидаясь ответа, заверил Джага. – Как только это случилось, наступил паралич… Ни рукой, ни ногой не шевельнуть!
— Паралич?! – встрепенулся Иеремия. Перед внутренним взором восстали лица доктора Алоиза, Убо и Шарки – литографически мертвые образы мертвецов.
Шарки подкрался к примусу, печально зевнул и замер, как умеют ящерицы, — весь живое подтверждение тому, о чем подумал друг.
— Да, сударь, паралич, — ответил Джага. — Полная неподвижность. Все животное из меня было выдрано… я стал как мясная кукла в фольге. Потом моя тень отросла заново, и вот я в форме!
— Так вот, значит, как они погибли… — потрясенно пробормотал Иеремия. – Все сходится! Раз нет тени, так нет и того, кто её отбрасывает. Доктор Алоиз… гном… бедные хоббиты… Да кто же их так?! И самое главное зачем?
— Эй, Вы тоже ищете убийц этих коротышек? – удивился Джага.
— А…Ты тоже их ищешь? – изумился Иеремия.
— Не я один! У нас целая компания…
— Подробнее! – предложил взволнованный Иеремия. – Кто они, твои друзья? И где они? Мы могли бы объединиться. В этих диких местах нужно держаться вместе…
— Ваше предложение принято к сведению, — иронично ответил следопыт. – Право дело не знаю, примут ли его мои друзья. Видите ли, мы работаем за деньги, все поделено до гроша… Наш наниматель весьма влиятельная фигура… Слышали о мажордоме Хаспи?
— Двурушник! – выкрикнул возмущенный Иеремия.
— Мне до лампочки, — хохотнул Джага. – Но при моих друзьях, особенно при хоббитах этого не говорите!
— Хоббиты? Не устаю удивляться…
— Да, хоббиты. Китобой и юнга, он же оруженосец, гарпуны подает. Они словно двойное существо. Знаете, есть такие сросшиеся уродцы… Еще есть Тинкл-Вилли, живое дерево…
— О! – Иеремия едва удержался от комментариев.
— Живое дерево, — повторил Джага. – Он тоже какой-то двойной. Мне кажется, что вся эта кора, сучки, листочки, все это наносное, бутафорское. Иногда он трещит, как искрящая проводка. Когда я думаю о нем, то вижу молнию. Так что внутри наше дерево совсем другое… Как и Вы, сударь!
— Дальше, — потребовал Иеремия.
— Ещё есть Клаус. Он служит дьяконом и наемным убийцей в Квартале Банкротов. Ножи, кастеты, обрезы, удавки и все такое… Все, кроме псалтыря, как мне кажется. Вот уж сосуд с двойным дном! Он что-то скрывает в себе… Но когда я думаю о нем, то вообще ничего не вижу. Ничегошеньки! Видимо он умеет скрываться от взгляда духовных глаз, – иначе я не могу объяснить его секрет… Во мне тоже поселился двойник. Знаете, я всегда думал, что человек это то, что он видит во сне. Вот я — Джага, танцующая раковина. Только таким я себе снился до вчерашнего дня… Но вот дела: стоило оказаться в гетто, как я тут же поменял облик. Теперь я Удильщик – огромная глубоководная рыбина со светящимся хоботком…
— Занятно, — сдержанно ответил Иеремия. — Ну и где они все, эти хоббиты, живое дерево, дьякон?
— Пока не знаю, — признался Джага. – На нас напали штурмовики Калечинской жандармерии… Друзья побежали направо, а я налево!
— Ничего себе! – восхитился Иеремия. – Вся компания в сборе… Только Ржавых Генералов нам здесь не хватало!
— Да, да, — подхватил следопыт. – Все потянулись к тайне. Словно мухи на кал слетелись. Все, кому есть что скрывать. Притащили свои бутафорские рожи. Мы забрались в гетто за ответами, сударь. У каждого своя правда, и свой пароль, по которому она должна открыться. А какую правду Вы ищете, сударь?
Иеремия промолчал. Его правда была привлекательна, как омут, — самоубийственная тяга тащила к ней. «Поверь, и окажешься по уши в слюне», — издевательски пропел внутренний голос.
— Кстати, давайте-ка сделаем паузу, — спохватился Джага. — Мне надо повидаться с друзьями…
Иеремия раздраженно взмахнул руками и потребовал новых откровений, но Джага вскинул голову, давая понять, что его спиритуальные очи распахнуты навстречу вещим снам…

Всезнайка Клаус

— Держи меня крепко, милый, — проскрежетал саркофаг. – Сейчас мы подойдем к алтарю, не вздумай меня уронить!
Помойный Клён радовался, что саркофаг был не таким тяжелым, каким казался, — он лежал на сгибе руки словно младенец, завернутый в берестяные пеленки. А вот престарелый паж, свисавший с саркофага на гремящих цепях, был неудобен как бёдерный перпендикуляр.
— Послушай, нельзя ли его отстегнуть? – устало вздохнул Клён, вырывая волочащиеся ноги пажа из канавы.
— Ни в коем случае! – возразил саркофаг. – Он будет сопровождать меня до полуночи, а потом я его поменяю. Не бойся, в темноте моих деревянных объятий он не помешает!
Новобрачные прошли по ковровой дорожке, — ворсистый путь обрывался перед просторным кальцинированным порталом, пробитым в скорлупе драконьего яйца.
— Что-то стрёмно туда забираться, — проворчал китобой и, обернувшись к оруженосцу, прошептал: — Что у нас там в загашнике?
— Четыре гарпуна, гарпунное ружье и одна граната, — доложил оруженосец.
— Если что, разнесем все в гномий омлет. – Китобой кивнул, соглашаясь с провозглашенной идеей, и пошел за новобрачными.
Клаус устремил взор на холмы, — над ними вскипали пыльные облака, кричавшие голосами гиен и железных кузнечиков. Сцепив руки за спиной, дьякон одарил уреан улыбкой упыря.
— Что, ребятки, будет драка?
Уреанин в маске какаду лег на воздух и, раздувшись словно парус, взлетел к облакам.
— Понятно. – Заключил дьякон. – Будет славная охота на ведьм.
…Клён прикрыл лицо рукой и присел, — яйцо было просторно, но суета теней, ползавших по скорлупе, душила как облако дымного газа. Под кальцинированным куполом висел сморщенный, чернеющий желток, формой и цветом напоминавший ущербную луну. Крона высохшего дерева подпирала его… Почерневший тополь рос прямо на скорлупе! Помойный Клён сощурился, припоминая, где он видел нечто подобное… Какое-то темное пространство… То ли башня, то ли колодец, и огромное дерево, растущее в нём…
Возле тополя стояло зеркало, вырезанное по форме лопатки, — размеры намекали на то, что это была кость взрослого дракона. Зеркало дымило, как тлеющая полынья. По сторонам от него стояли уреане, — чуден был их вид и убранство. Мужчины и женщины скрипели каучуком, в который заключались их тела… С чресл мужчин свисали маски муравьедов, меж женских ног висели ощипанные куриные тушки, разрубленные от горла до клоаки. Все те же жестяные горны скрывали их лица. Возле зеркала стояла девушка, — высокая и гордая как обелиск. Зеркальная прическа и тонкий рисунок чешуи. Её платье моргало, словно веко змеи, открывая на миг серебряную кожу, полные груди, жесткие соски и кулон – лимонную канарейку, трепещущую, словно солнечный зайчик.
— Кларисса! – пробасил Помойный Клён.
— Да, её зовут Кларисса, — подтвердил саркофаг. – Она будет подружкой невесты. А вот и капеллан!
Над зеркалом поднялась фигура, задрапированная в лиловый шёлк. Два человеческих роста скрывалось в ней! В движении она скрипела и надламывалась, — казалось, что под шёлком шагают скелеты пляжных зонтов. На каркасе плеч стояла раскрытая книга; в развороте морщились гербарии лиц, — одно плакало, другое смеялось.
— Все прекрасно, но нельзя ли тени убрать? – вопросил Помойный Клён.
— Нельзя, — ответил саркофаг. – Это моё приданное и оно должно оставаться на виду…
Хоббиты и Клаус остановились у порога.
— Шеф спятил, — сказал китобой. – Этот ящик его заговорил.
— О, он это умеет, — многозначительно прошипел Клаус. – Взгляните на эти тени, они тоже заговоренные.
…Хоббиты недолго рассматривали тени, — китобой вытянул руку и прокричал:
— Смотрите! Это… Торнвальд?!
По перламутровой стене ползла тень низкорослого существа, — тощие ножки, мощные руки и жесткая борода…
— Верно, — подтвердил Клаус. – Это ваш дружище гном. Она похитила его тень. – Дьякон кивнул на саркофаг.
— Она?!
— Тварь Уреан, — прошипел Клаус. – Черная Дама. Она скоро появится…
Хоббиты удивленно воззрились на дьякона.
— А ты откуда все это знаешь?!
Дьякон хотел ответить, но его шепот пропал в раскатах свадебного марша, — уреане вскинули горны, приветствуя новобрачных. Хоббиты встали на цыпочки, и потянулись к шепчущему дьякону. Над их головами суетились тени… клубящиеся пятна раздвигались перед отражением Удильщика, с хоботка которого свешивалось настороженное лицо Джаги.

Гадание как способ…

— Черная Дама?
— Истинно так, сударь, — Джага обратил на собеседника незрячие очи и критично опустил уголки губ. – Не знаю, как там было с остальными жертвами, но тень Торнвальда похитила она. БэКа!!! Похоже, этот Клаус с самого начала знал, в чем здесь дело…
— Неужели всё так просто?… Что, вот мы и вычислили убийцу? – тон Иеремии питало горькое разочарование.
— Да нет, сударь, здесь что-то не так! Знаете, перед тем, как встретить Вас, я видел сон о двух невестах. Прямо сейчас ополоумевший Тинкл-Вилли женится на саркофаге, в котором спит Черная Тварь Уреан. Это первая невеста. Но в моем-то сновидении не одна, а две невесты человечьи тени поедали!
«Опаньки!» — проснулся внутренний голос. – «Звучит как посвист булыжника над головами сестричек Виолиндаль».
— Ах, вот значит как… — Иеремия придвинулся к Джаге с видом опытного заговорщика. – Послушай, следопыт… По секрету: у Черной Дамы есть сестра… — Иеремия приложил палец к губам и зашипел, успокаивая вскинувшегося следопыта: – Тихо! Выслушай до конца!… Веришь или нет, но у меня такое чувство, что я плыву на свадьбу: собираюсь взять её замуж…
«Смело!» – откликнулся внутренний голос. – «Вместо свадебного венца одень плевок верблюда, дружок!»
Джагу встряхнула дрожь озарения:
— Так вот кто она, вторая невеста! Совет да любовь, конечно, но… Престранная у тебя будет семейка, парень! У неё, в смысле у сестры личико-то хоть на месте?
— На месте, успокойся… У меня предложение: не мог бы ты взглянуть на мою суженую так, как ты умеешь… своими спиритуальными глазами? Брак он ведь на всю жизнь. А я не хочу жить бок о бок с чудовищем, которое жрет чужие тени!

К бою готовы!

Фратрия крепила боевые порядки: у подножия последней гряды холмов, скрывавших Могильник, звенел стальной полумесяц. Бойцы стояли в колесницах и натягивали вожжи, гиены извивались и сверкали стеклянными зрачками. Кот вскинул руку и сжал пальцы в кулак. Установилась полная тишина.
Из глубины построения выехал почтовый дилижанс, запряженный нервными страусами. Птицы дергали головами и норовили укусить. На месте возницы восседал скелет лошади. Из окна кареты торчал ствол мушкета; рядом свешивалась расслабленная рука Коня Шайтанов.
— Лазутчики! – вполголоса приказал вождь.
Воины первой шеренги выпали из колесниц, закутались в маскировочные сети с вплетенными пучками сухой травы, проволоки и кусками извести, вскарабкались на ближайший холм и скрылись из виду.
Кот поднял к лицу обе ладони и принялся медленно загибать пальцы. На восьмом пальце счет прервался: со стороны Могильника донеслись отчаянные крики и хлопки тяжелых ударов. Кот обернулся, испрашивая указаний, — Конь Шайтанов поднял указательный палец, указывая на вершину холма. Без обсуждений!
Кот даже не отдышался: взбежав на холм, он приник к окулярам разбитого бинокля. Вид открылся фрактальный, но вполне ясный: разведчики гибли под ударами мясной горы, которая взлетала, и опускалась на их головы…
Спускаясь с холма, Кот упорно отнекивался от памяти: нет, нет, родинка не может быть величиной с дом, а если и может, то ни у кого не хватит сил размахивать мясной громадой, словно пыльным мешком…
— Что там? – бесстрастно вопросил Конь Шайтанов.
— Все умирать, — горестно доложил Кот и, прикрываясь от обычных в таких случаях тумаков, добавил: — Большая родинка больно бить! Одни лепешки оставаться!
— Да я не об этом! – огрызнулся вождь. – Свадьба ещё идёт?
— Не понял…
— Эх, — рука вождя втянулась в окно и вернулась с деревянной киянкой. – Ты опять проморгал самое главное!!!
Киянка со стуком отскочила от головы Кота.
— Встать в строй! Хватит разведывать… Нападаем с наступлением темноты. Ждать осталось недолго…
В грязные небеса плеснули разбавленных чернил. Тени расползлись и вросли в серый сумрак… Вечерняя зябь отдавала в дрожащие руки, потянувшиеся за фляжками.

Вера и Факты

— Клюв Фламинго блестит, как краник сифона… шипучка бьет в разверстый рот Дамы с ушами лисицы…
Джага сосредоточенно хмурился. «Сон переполнен намеками на секс», — комментировал внутренний голос. – «Здесь, конечно же, показан плевок в рот — древняя имитация полового акта… А тебя ждет плевок в голову, дружище».
— Мммм. Нельзя ли конкретнее?! – Иеремия вытер вспотевшие ладони о штаны.
— Можно, — пробормотал Джага. – Вот, вот, вижу! Дама и Фламинго катаются на качелях. Голые, если Вам интересно… Груди трутся друг о друга… БэКа, их соски срослись!
— Как так?!!!
— Да вот так!!! – Джага поднял руки и совместил указательные пальцы.
«Вполне ясный намек на близость Хильды и Фьер», — отозвался внутренний голос.
— Чушь…
— Вот, вот ещё, — следопыт взволнованно облизнулся. – Дама снимает бинты с лица Фламинго, а под ними… а под ними… вторая пара маленьких грудей!
— Бред! – Иеремия устало прикрыл глаза ладонью.
«Ни одного внятного ответа, ни одного, ни одного», — стучало в его голове. – «Полная неопределенность… Что, если просто спросить?… Сразу по прибытии: было или не было?»
«Она будет врать до конца, до самой железки», — заверил внутренний голос. – «Все врут в таких делах… Да хоть за ноги поймай, и то найдется что сказать. Твоя проблема в недостатке веры и фактов. Заруби на носу: вера и факты. Ищи их».
«Начнем с веры», — согласился Иеремия. – «Здесь всё в порядке! У меня нет причин ей не верить. Её черты – прямота и искренность».
«А вот и нет», — возразил внутренний голос. – «Она тебя обманывала. Вспомни, что было, когда ты напугал дикарей книжкой доктора Алоиза. Она изумилась так, словно видит её впервые: «Моя сестра, моя сестра!» Слезы, сопли и все такое… Но на самом-то деле она владела книжкой все то время, пока ты бессознательно развлекал Банкротов в их вонючем цирке. А вспомни-ка, о чем трещали её фрейлины? Они все видели, все знали».
Иеремия укусил ноготь указательного пальца: «Ладно, переходим к фактам».
«О, вот это интересно!» – обрадовался внутренний голос. – «Нет лучшего детектива, чем поиск доказательств неверности. Вспомни-ка директора жандармерии. Он пытался уличить жену, а вышел на подпольную ячейку революционеров».
— Сударь, — окликнул обеспокоенный Джага. – На Вас больно смотреть… Вы как колесо согнулись…
Иеремия взглянул на обод штурвала… Гномы, орки, люди, хоббиты, драконы… Откуда все это? Сестры и тени, — а это откуда? Озябшие руки опустились в карманы. В пальцы попал комок мятой бумаги. Иеремия извлек его и развернул… это был сценарий спектакля Фьер Виолиндаль, — того, что послужил пропуском в гетто.
— В Ваших руках страшная бумага, — прохрипел Джага. – И Вы страшный… У Вас оргон хлещет из глаз!
Иеремия с гневным ревом пришлепнул исписанный лист к шпангоуту и потянулся за карандашом.
— Ох, сударь, что-то неладное Вы затеяли… Оргон изливается из Ваших пальцев!
Иеремия вытащил карандаш и провел жирную черту под словами: «Девочки, ставшие к тому времени взрослыми женщинами, давали представления театра теней… У них были чудные куклы и захватывающие сценарии. Люди бросали дела и сбегались туда, где показывался их фургон. Ох, как они рукоплескали героям Древних Дней! Экран моргал, и люди сходились в поединках с орками, хоббиты ползали по шахтам гномов, драконы ревностно оберегали свои сокровища»…
— Сударь, остановитесь!
Иеремия перевернул лист чистой стороной и заскрипел карандашом:
Торнвальд – гном.
Арчибальд Алоиз и Ко – хоббиты.
Особь ДК-12 – дракон.
Убо – дикий человек.
Шарки…
Иеремия задумался: «Шарки… Брат Клариссы, девушки-орка»…
— А Шарки орк! – торжествуя, выкрикнул он.
Шарки жалобно заскулил… Ящер и следопыт склонились к Иеремии — прямо как верные товарищи, сдерживающие ревнивого друга на пороге катастрофичных открытий.
— Здесь не одна, а две Твари Уреан, — прокричал Иеремия. – Одна орудует в гетто. Ввиду немощности она не может покинуть это место… А вторая охотится в городе! Доктора Алоиза и Шарки убили в квартале Банкротов, не так ли?! И знаете для чего они крадут тени? Они набирают актеров для своего адского театра! Им не нужен ни я, ни Помойный Клён… Им нужен только их чудесный зритель… их любимый Узиль!
Джага печально вздохнул:
— Хоть я и думаю, что Вы бредите, но пока всё вроде бы сходится.
Мощный удар сбил его с ног.
Субмарина с жестяным вздохом врезалась в берег…
«С фактами не поспоришь», — с уважением подумал Иеремия.
«Встречай, дорогая», — прошептал внутренний голос. – «Даже не думай отвертеться… мы вырастили меткое жало».

Истинное лицо

…Хильда собрала осколки разбитой маски, и с ритуальным почтением возложила их к голове парализованного дракона. В зеркальной чешуе отразилось новое лицо, — Йозеф Шкурник постарался на славу. Девушка ощупала скулы и покраснела… Лицо было округлым, теплым и непривычно женственным; Хильда никогда не чувствовала себя так, как выглядела после операции. К смущению примешивалась неловкость: новое лицо ощущалось как чужая одежда… оно словно позаимствовано у кого-то из знакомых…
Правая Рука коснулась зеркальной чешуи и подняла большой палец в знак одобрения.
— Посмотрим ещё, как оно носится, — проворчала Хильда изо всех сил скрывая то, что обновка покорила её.
Вулканелли услужливо протянул камзол Жокея… Хильда прицелилась, и осторожно опустила руки в его прохладные рукава. Прежнее облачение пришло в негодность из-за разрывов, грязи и густой вони, которую оставляли рыбьи прикосновения Вулканелли. В этот раз монстр натянул крошащиеся резиновые перчатки, — они были найдены у промышленных ванн с окаменевшим осадком щелочи.
Камзол был найден случайно: Хильда рыскала по производственным помещениям и зашла в раздевалку, обставленную шкафами со спецодеждой. Плакаты на стенах… подробные инструкции жокеям: как седлать драконов, как кормить драконов, техника полета, правила безопасности… Порывшись в шкафах, девушка отыскала подходящий наряд, — он был пламенным и ярким, как экстаз огнепоклонника. Хильда решила, что это облачение Жокея, — наездника, укротителя и погонщика драконов.
Камзол горел как пенка вулканической магмы, — завитки алого, золотого и космически черного сгущались в кисельную вязь. Плавающее движение цветовых пятен… Силуэт Хильды вырезан в клубах нефтяного пожара. Пышные эполеты – каждый как скальп золотого яка. Под застежками из червленого золота зябла вертикальная полоска кожи, — на верхнем её конце было плазменно-ангельское лицо, на нижнем — зеркальный треугольник лобка.
Хильда вскинула серп для оскопления грифонов, взглянула на лезвие и вздрогнула от ожога.
…В доменной печи пылал неугасающий Костер Племен. Топка питалась кусками каменного угля, подвозившегося на дрезине. Хильда распорядилась разгрузить её, и Вулканелли послушно принялся за дело.
Дрезина ходила по рельсам, петлявшим меж диких холмов до самого Могильника. Когда-то на холмах дымили котельные, работавшие на угле, — от них остались огрызки труб и угольные погреба. Фратрия пользовалась их старыми запасами. Во сне Правой Руки Хильда ехала на дрезине, груженой углем, и уничтожала чудовищных собак, бросавшихся из темноты. Наяву она замыслила обратный путь, — сесть на дрезину, доехать до Могильника и удовлетворить Правую Руку долгожданным кровопролитием.
Изрядно попыхтев, Вулканелли справился с угольной горой.
— Поедешь со мной, будешь качать рычаг, — приказала Хильда.
Монстр покорно влез на дрезину; Хильда, словно вулканическая нимфа, встала на носу платформы. За её спиной мерцало магнитное поле, в котором повисли стальные стрелы; в вытянутой руке парила серебряная чайка – снайперский лук.
Хильда спешила с отъездом. Её угнетало суеверное беспокойство, подогреваемое странным свечением за ширмой Фьер Виолиндаль. На полосках бумаги темнел её силуэт… эльфийская княжна сохраняла неподвижность, — сидела, обхватив руками колени.
…Камзол Жокея терся о саднящие соски, — они были искусаны подругой, и это было нормой; лобковые волосы были отполированы эльфийской слюной, — отполированы до зеркальной глади, и это было нормой… синяки на бедрах, — неприятно, но тоже в порядке… а вот обсасывание лица, заглатывание бинтов и маски Фламинго выходили из ряда вон. Губы, обтекающие голову, словно каучуковый отлив, — из ряда вон. Маска, хрустнувшая как расколотый фундук, — так никуда не годится. Волчье дерганье головой, — грызть коренными… На ногтях лохмотья содранных бинтов… Рот – всасывающее лиловое сопло – язык задвигается в глотку как поршень — забыть, забыть!
Хильда вздрагивала от ужаса, понимая, что не будь бинтов и маски, Фьер обглодала бы ей лицо до самых костей. В ширме зияла дыра: поняв, что счастье кончилось, Хильда прорвала бумагу и сбежала от подруги, — пурга осколков пережеванной маски била ей в спину.
Фьер, как и обещала, оставила её в покое. Отбежав в дальний угол цеха, Хильда расплакалась от обиды и страха. Её всхлипы смешивались с трелью хрящей: сидя за ширмой, эльфийская дама вправляла нижнюю челюсть, — она была вывихнута заглатыванием головы.
— Не бойся, — произнесла княжна. – Мой метаморфоз не страшнее весны, и такой же временный. Спасибо за маску, она была вкусной… — Хруст!! — бинты… — Хруст!! — мои инстинкты удовлетворены, а твое лицо осталось невредимым… это большая удача. Спасибо, что попозировала напоследок… Рисунки получились чудесными, очень живыми… Победы тебе, подруга…
Она говорила ещё что-то, но её шепот пропал в плеске воды, кошачьем фырканье и скрипе мочалки.
…Хильда вынырнула из воспоминаний:
— А! Пропади оно всё в огне! Жми, Вулканелли!!!
Рельсы застонали, и Могильник, раскачиваясь, заслонил ночное небо.

Убей меня, дорогая!

Иеремия распахнул люк капитанской рубки и выполз в пурпурную ночь.
— Сударь, Вы стали желтым фонтаном оргона, — поделился увиденным Джага. – От жестяной птицы остались обломки…
Иеремия ступил на палубу, разбежался и прыгнул на берег. Туфли Фьер Виолиндаль были на месте – стояли на обломке сваи, словно изящный пограничный символ. Заводские трубы искрили, как гнезда огненных мух.
— Вернитесь! – призывал следопыт. – Вам нельзя туда… Наломаете дров!
Иеремия чувствовал, как в его волосах трещит электричество нервов. Пороховая начинка револьвера… пули ощущались как леденцы за щекой, а руки тяжелели.
«Не вздумай принимать алиби», — предупредил внутренний голос. – «Помни, она будет врать до конца».
Аллея гранитных деревьев, — в проволочных ветвях бьются крылья сорок и мелькают женские лица.
— А вот и живое дерево! – прокряхтела сорока в платке.
— Уже без коры, — подхватила сорока с серьгами.
— Но с теми же тараканами, — добавила сорока с лицом лаборанта.
Глаза Иеремии – сердца ураганов.
— Вера и факты, — словно оправдываясь, прошипел он. – Надо выбирать! – добавил он тоном своего внутреннего голоса.
— Надо выбирать, — согласилась сорока-лаборант. – Или то, или другое.
— Торопись, или они порвут твой ум надвое! – предупредила сорока с серьгами.
— Эх, молодежь! – проворчала сорока в платке. – Что он будет делать с фактами? Факты надо понимать… верно. На другое они не годятся. По-другому ими только дырки в голове затыкать…
— Не скажи, — рассмеялась сорока-лаборант. – Ими можно набить любой пробел в жизни нашей госпожи. Паренек этим как раз и занимается… И правильно делает: нечего вести пробельную жизнь!
— Эй, живое дерево! – чирикнула сорока с серьгами. – А зачем тебе все это нужно?! Топал бы себе домой! Дались тебе эти рога и мертвые хоббиты!
— Верно, — поддержала её сорока в платке. – Пустое это дело – искать рога на голове, и уж совсем дурное – измерять их длину!
Иеремия толкнул створки ворот и, ощупывая макушку, ворвался в каменную пещеру заводского цеха.
…В Костре Племен шипел жидкий металл; промышленный зной заставлял потеть высокие стены. Под бронзовым маревом стоял бумажный куль… истонченный беременный кокон, — казалось, в нем зреют печальные деревянные куклы. Из сморщенной, перекрученной верхушки тянулся хилый росток, только-только выпустивший ветви.
— Фьер, — позвал Иеремия и покраснел от смущения. – Фьер, я знаю, ты там…
Кокон вздрогнул и перекосился; тонкая бумага натянулась под давлением черного профиля, — Иеремия узнал бы его из миллиона.
— Ты пришел? – печально вопросила Фьер. – Как же ты долго…
«Немедля переходи к делу», — посоветовал внутренний голос.
— Пожалуйста, давай без вопросов, — предложила Фьер Виолиндаль. – Ты, наверное, понял уже, что я путешествую с тобой не просто так… Это место… здесь моя Родина. Только при Драконах я выхожу из декораций…
— Ибо ты рождена от василиска… как и твоя демоническая сестра! – прохрипел Иеремия.
— Ах, ты догадался сам, — облегченно вздохнула Фьер. – Ну да, тот спектакль… В нем есть немного от моей жизни, чуть-чуть… Но по большей части это вымысел. Вымыслом, например, является бесплодие сестер, — в голосе княжны появилось нервное напряжение: – Всё-таки я способна к зачатию! Но я… как бы сказать получше… я опасна в начальной стадии этого процесса…
Иеремия раскрыл рот для потока разоблачений, но Фьер стремительно перешла к оправданиям:
— Не бойся, эта стадия миновала! Угрозы больше нет!
Иеремия недобро усмехнулся:
— Ну и когда появится Узиль, чтобы продолжить… этот так называемый процесс?
— Узиль? Ах… он не должен тебя беспокоить. Ты лучше его! Он сел на корабль, поднял лиру и скрылся за пенными валами… а ты вернулся!
«Ну вот, начинается», — протянул внутренний голос. – «Водопады лапши. Живо за дело!»
— Где Хильда Фламинго? – прорычал Иеремия.
— Уехала…
— Куда?!
— Не знаю.
— Врешь! Она у тебя за ширмой!
— Что ей здесь делать-то?!
— Плевать в рот. Срастаться ртами. Кататься на качелях голышом.
— …Ты спятил, младший отец, — за ширмой возникло движение: так одеваются обиженные женщины.
«Я же говорил», — напомнил внутренний голос. – «Никаких признаний, поверь мне».
— Не надо делать из меня дурака… — начал Иеремия.
— Ты уже дурак… — продолжила Фьер Виолиндаль. – Как ты вообще мог подумать о таком?!
— Я вижу вещие сны… — соврал Иеремия. – Им я верю больше, чем тебе, ведь ты сбежала из моей головы…
— Уходи.
— Ой, не надо! Уйду сам, когда посчитаю нужным!
— Проваливай. Тебе не хватало рогов?! Надо же так плюнуть в душу…
— Фьер, не надо переводить стрелки!
— Мое настоящее имя Фьервиолиндалиэн!!! Это эльфийское имя звенящей высоты! Забирай свои ублюдочные человечьи клички, неблагодарное животное!
Силуэт ладони продавил бумагу… Хлопок!… Ширма порвалась. В косматой дыре мелькнуло тело Фьер, — она смущенно, даже стыдливо пряталась за остатками бумаги.
«Вперед!» – приказал внутренний голос.
Иеремия подскочил к ширме и, ломая ногти, разодрал её…
— Блаженный Король! – парень сел на каменный пол и беспомощно, словно отталкиваясь от увиденного, засучил ногами.
Фьер сидела напротив и стыдливо прикрывала руками голову, — уместный жест: её лицо лежало на полу, скользкое и бледное, словно мертвая медуза. Скребок и мыло брошены, как хирургические инструменты после трудного дня.
Княжна бессильно опустила руки — космические ветры шептали в черном провале её головы. Иеремией овладело любопытство: насколько глубок погреб её лица? …Металлический цокот и хрустящий рукав: Шарки схватил руку товарища до того, как она потянулась к мучительно-интригующей, родоначальной пустоте Фьервиолиндалиэн.
— Чёрная Тварь Уреан, — прошептал Иеремия. – Всё сходится!
— Опять мимо! Ты блеешь о моей сестре!
«Будет врать до конца», — напомнил внутренний голос.
— Личико подбери, — отозвался Иеремия. – Пока что ты выглядишь как в книжке про чудовищ гетто…
— А как, по-твоему я должна сохранять молодость? – встрепенулась Фьер. — Мы, эльфы, живем тысячелетиями, и нам приходится обновляться… линять… и выращивать новые лица… Вот ты, маленькое недоверчивое ничтожество, сморщишься через десять лет, потеряешь волосы и зубы, а я обновляюсь каждый месяц при черной луне!
— Но я не краду чужие тени!!! – триумфально воскликнул Иеремия.
— Э…Я здесь ни при чем, все вопросы к сестре, — ответила опешившая Фьер.
«Будет врать до конца, до самой железки», — произнес внутренний голос.
— Ну да, конечно. А то я не знаю, кто это делает… Сразу видно, что врешь. Виляешь, как с Хильдой Фламинго.
— Я не должна перед тобой оправдываться!
— Нет, должна! На вашей совести жизнь гнома, человека, орка, трех хоббитов и дракона! Кто кроме меня за них спросит?!
«Молодец», — похвалил внутренний голос. – «Будет знать, как портить жизнь любящему человеку».
— У вас был мотив, — победоносно продолжил Иеремия. – Вы крали не просто тени, а актеров в ваш чудовищный театр теней, эту изощренную ловушку для эльфийского принца. Орки, люди, хоббиты, драконы, гномы, помнишь?! Не меня, а его ты ждала…
— Дурачок, — насмехалась княжна. – Чужие тени – всего лишь материал для наших лиц, причем не единственный. Я пользуюсь рисунками, а от теней давно отказалась…
«Пусть расскажет, как рисовала доктора Алоиза и жандарма Шарки в квартале Банкротов», — посоветовал внутренний голос. – «Немощная сестричка туда не наведывалась! Кто кроме неё душегубствовал в городе?»
— Тени, это косметика, — закончила Фьервиолиндалиэн. – А теперь требую: уходи. Если задержишься хотя бы на минуту, то я поправлю кое-что у себя при помощи твоего отростка ночи.
— Косметика… — промямлил Иеремия. Всё, что относилось к косметике, пряталась за сценой дамских перешептываний и тайных знаков. Иеремия не знал толком, что это такое.
«Как-то всё не клеится», — подумал он. – «Фьер вообще не показывает вины. Притворяется? Или нет? Я не могу её расколоть… Так да или нет? Всё оказывается так неопределенно. Может, я зря всё это начал?»
«Ну и ходи как дурак с плевком у виска!» – прокричал рассерженный внутренний голос.
— Косметика?! – вторя тону двойника, переспросил Иеремия. – Не морочь мне голову!!!
Звонко щелкнул курок: Иеремия вскинул револьвер жандарма Шарки и приготовился к настоящей правде, — той, что выходит из руин с поднятыми руками и умоляет не стрелять.

Кончайте целоваться: гости пришли!

Капеллан листал страницы своей головы: сушеные лица мямлили псалмы, и умирали, передавая священный речитатив следующим страницам. Из-за зеркала выступили кардиналы – на месте их голов стояли слепые прожектора, набитые черными мотыльками; вместо одежды – мясные волны петушиных гребней.
Под их ногами суетилась карликовая челядь… беспокойные уродцы волокли деревянные манекены, расписанные маслом и грубые козлы.
…Над головами уреан вспыхнули фейерверки, — огненные кляксы сжимались в образы ушных завитков.
— Все услышат твои брачные обещания, — пояснил саркофаг. – Немедленно поцелуй меня!
— Куда? – недоуменно крякнул Клён.
— В мои стальные губки, конечно же…
Клён поднял саркофаг, (это было непросто из-за повисшего на нём Пажа) и осторожно чмокнул говорящий замок в стальные уста.
— Не так, не так, — закапризничал гроб. – Я хочу чувствовать твой язык!
Клён терпеливо повторил поцелуй и протиснул язык в промасленные механизмы замка.
— Ммммм, — промычал он, уставившись на то, что происходило у алтаря.
Епископы водили рубанками по лицам манекенов, уложенных на козлы — в серой атмосфере яйца скручивалась золотая стружка.
Китобой мрачно заключил:
— Их бесит рельеф лиц, господа.
— Не в этом дело, — ответил Клаус. – Это эльфийская свадебная придурь. Они так к свадьбе готовятся: сбрасывают старые лица для того, чтобы вырастить новые… свежие и юные. Это случается в новолуние, когда ночи особенно темные, и никто не видит уродцев с зарастающими дырами в головах…
— Чудный свадебный прикид, — хохотнул китобой.
— Ага, — согласился дьякон. – Соль в том, что новолуние это ещё и период случки. Подходящее время для сучьих свадеб… Так вот: у новобрачных эльфов принято жрать друг другу лица. Это у них как обмен кольцами… Ну а потом они рыщут в поисках нового образа. Им нужно с кого-то срисовать свое лицо. Нужен донор-натурщик. Эти тени, — Клаус обвел зал широким жестом и, дернув бровями, уточнил: — Эти украденные тени и есть лица «про запас». Запчасти для съемной морды. Лицевые протезы. Маски…
— Ненавижу! – прошипел китобой, и потянулся к колчану, висевшему за спиной оруженосца.
— Стой! Ещё не время! – пресек его Клаус. – Наберись терпения: возмездие близится… Она должна выйти из своего ящика.
Епископы завершили работу: лица манекенов были гладки, как полированные столешницы.
Клён устало опустил руки и втянул искусанный язык.
— Я устал, — вздохнув, признался он. – Нельзя ли снять с тебя этот бесчувственный скелет… — Клён подхватил руку Пажа и потряс ею как погремушкой.
— О нет, ни в коем случае, — рассмеялся саркофаг. – Мы ещё не в браке… а этот Паж – мой предыдущий муж!
Клён едва не потерял нижнюю челюсть и тут же схватился за лицо, — хвала Королю, оно всё ещё было на месте…
Совсем недалеко ударил взрыв… скорлупа свадебного зала окрасилась в напалмовую желчь.
…Клаус развернулся на каблуках и выглянул на улицу… Заграждение из колючей проволоки выжигалось, как сорняк, а Ржавые Генералы бодро шлепали по лужам расплавленного металла… Жидкий огонь извергался к облакам, среди которых замер чернильный диск Темной Луны.
Застежки саркофага щелкнули! К ногам Помойного Клёна упала пустая деревянная скорлупа… Замок был расколот надвое. В воздухе повисло облако кремационного пепла…

Разоблачение

— У них подкрепление! – паникуя, провизжал Кот. – Танки на ногах, совсем как люди ходить! Много злого огня приносить!
За его спиной выросло облако взрыва.
Бойцы Фратрии беспокойно стучали амулетами и сверкали белками глаз. Гиены проснулись, вскинули головы и завыли на Темную Луну.
— У них появились союзники?! – кулак Коня Шайтанов скрипнул, как кожаный башмак. – Хорошо. Им невдомек, что и мы мыслим, так сказать, стратегически… У них союзники, а у нас диверсант, высаженный в тыл. И какой! Самый неистовый берсерк в очереди на обожествление!
По боевым порядкам прокатилась волна стального грохота: Бойцы Фратрии лупили в щиты и латы, поддерживая вождя.
— Темная Луна взошла, — прошептал Конь Шайтанов. – Что ж… Пора примерить новое лицо. Я выхожу!!!
Борта дилижанса лопнули… Перепуганные страусы кинулись врассыпную, а скелет лошади распался среди кружащихся досок и пыли… Сорванное колесо влетело в ряды колесниц, – гиены бросились на него, как на кошку.
На месте разбитого дилижанса, осматривая кулаки и ногти после славного удара, стоял Староста Квартала Банкротов. На плечах лежали эполеты из сушеных голов, заросших пыльной гривой… Плащ, сшитый из шкур фотографических крыс, волочился по земле… Каждый его лоскут нес фотографию озлобленного лица, сверкавшего желтыми очами.
Староста отодрал кусок плаща и протянул его Коту:
— Найди и прикрой вот этого парня!
Не говоря ни слова более, Конь Шайтанов взбежал на холм, и протянул руки к Могильнику. Ударили бубны, всхлипнули волынки, из шеренг выпрыгнули шаманы, — неистовые и мохнатые, как зараженные бешенством зубры…
Кот взглянул на врученную ему шкурку фотографической крысы: на ней был изображен Клаус, дьякон Квартала Банкротов.

Конец Твари Уреан

Китобой скрутил наконечник гарпуна и поставил на его место винтовую гранату.
— Мочи её на счет «Три», — шепотом приказал Клаус.
В столбе кремационного пепла сгустился абрис тощей спины, — лопатки и ребра раскалены добела. Позвонки сокращаются как гусеницы… Над ними матовый шар черепа… Густой дым стекает с него в подобие волос… Черная Тварь Уреан проявлялась, словно фотография.
— Раз… — прошипел Клаус.
На грудь Помойного Клёна упал клеенчатый фартук. Вокруг лица, выкраивая линию отрыва, прополз кусочек мела.
— Два…
Голова Клёна хрустнула в железных тисках. Барашки затяжных винтов закручены до упора. Черная Тварь раздвинула ребра и исторгла рев миллиарда креветок.
— Три, — прошептал Клаус. – Кидайте, сударь… За Торнвальда!
Китобой упал на колено и с боксерским выдохом выбросил вооруженную руку… Гарпун ударил в лопатки чудовища и пропал в кольце огня, осколков и сгущенной акустики. Взрыв!! Искаженная фигура Твари Уреан растянулась в дымный веер… под предсмертный стон он растаял в воздухе.

Многоточие Иеремии

— Не морочь мне голову!!! – повторил Иеремия.
Фьервиолиндалиэн ответила глухим рыком и змеиным выпадом пустоты… шорох её крадущейся походки был прострочен ударами курка.
Револьвер застрекотал как заводная бритва, — рывок, рывок, — стволы меняли друг друга на наковальне курка и, опустошенные, истекали дымом.
Иеремия вцепился в рукоять оружия и боролся с ним, как со взбесившимся шлангом. Фьер исчезла в костре пороховых взрывов. Из ширмы летели клочья горящей бумаги. Молодое дерево пало, подрубленное веером пуль, а Иеремия стрелял и стрелял, и боялся отпустить спусковой крючок… ведь огонь и дым скрывали то, чего он видеть не желал, — жуткий конец Фьер Виолиндаль.
…Смерч черных и белых полос пал на него. Иеремия искал опору во вьюге хлопающих крыльев. Сороки метались и плакали. Хвостовые перья стелились по полу, поднимая пыль.
Иеремия выронил пистолет и бессильно упал на колени. Пролетая, птицы клевали его в темя и били крыльями по щекам. Был момент, когда сороки подняли его в воздух, протащили над землей и бросили в развалины ширмы.
Иеремия не пытался сопротивляться… Его ум был прибит к тому, что наделали обвинения, пули и факты…
Фьер ушла, ушла навсегда, — она печально улыбалась с рисунка, нанесенного на пол пороховыми ожогами. Если смотреть пристально и долго, можно поймать момент, когда она прощально машет рукой, поворачивается и тает в перспективе рисунка.

Разбросанный винегрет

Кардиналы пали как игральные карты; из разбитых прожекторов выпорхнули черные бабочки. Капеллан рухнул на мостик, — разодранная осколками книга растянулась, как знамя… гербарии лиц шептали алхимические проклятия. Раненые уреане давили друг друга, спасаясь бегством по головам, а огненные уши осыпались на них струями ослепительных искр.
Взрывная волна ударила по громадному желтку, имитировавшему ущербную луну… желток лопнул и упал на прихожан лепешкой сырого омлета. Следующим была скорлупа с кишащими на ней тенями… взрыв встряхнул, и расколол кальцинированные стены.
Клаус чихнул от дуновения ночного ветра. Рядом, в луже омлета лежал бесчувственный китобой, а чуть поодаль от него – контуженый оруженосец. Помойный Клён растягивал неестественную улыбку, – осколки гранаты пришпилили его мимические мышцы.
Уреане ползали в яичной слизи и с удивлением взирали на то, как за падающими кусками скорлупы открывается пурпурное небо, и вершина Могильника.
Поднялся многоголосый крик, когда рисунок Инфернального Муравьеда отлип от стены, — отлип, словно наклейка! — и, извиваясь, поплыл к диким холмам…

Кот атакует!

Кот ловил ветер широко раскрытым ртом и щелкал поводьями. Перед ним извивался ручей лающих хребтов, — гиены тащили его, восседающего в сверкающей колеснице. Во главе стаи возвышался седой горб вожака. Повозка подскакивала на кочках, падала в рытвины и опасно кренилась, но в этом-то и прелесть… Кот подлетал на трамплинах и кувыркался как серфингист, — с той лишь разницей, что под ним была не доска, а велосипедное седло и пара колес.
По правую руку неслась пустая колесница, — не все умели так, как Кот.
По левую руку ехал Чумная Птица – боевой товарищ Кота. За плечами Птицы гремели пружины и телескопические кронштейны, — конструкция, походившая на сложенный зонт; на груди, перечеркнутой ремнями, висели пивные бутылки с нитроглицерином.
Подхлестнув своих гиен, Чумная Птица поравнялся с Котом.
— Летная погода! – прокричал он сквозь звон колесных спиц.
Кот согласился. Чумная Птица перегнулся через борт колесницы и бросил другу буксировочный трос, — другой его конец был повязан на пояс.
— Вперед, за скальпами! – прорычал Кот и хлестнул своих гиен.
Спицы колес слились в хромированные нимбы. Резкий рывок выдернул Чумную Птицу из колесницы, — за его спиной раскрылись широкие брезентовые крылья… скорость наполнила их ветром. Мелькнули подковы его ботинок, — пронзительный свист, — боец взмахнул ногами и рванул к облакам.
Кот запрокинул голову: Чумная Птица парил на своем дельтаплане, словно брезентовый кондор. Буксировочный трос гудел от натуги. Пурпурное ночное небо… Навстречу дельтапланеристу ползла мешанина линий, цветных пятен, завитков и черточек, — рисунок Инфернального Муравьеда растянулся до диких холмов и там, сгущаясь в грязные хлопья, кружился вокруг Коня Шайтанов. Вождь стоял во вьюге граффити и уверенно собирал из них чудовищный паззл.

Образ для Коня Шайтанов

Подвывая от суеверного ужаса, Азотная Радуга присел на корточки и набросил на голову старое лоскутное одеяло. В тонкой щели темнел силуэт Коня Шайтанов. Вождь ловил обрывки линий и возлагал их на себя, словно графические латы. На его ногах дрожали рисунки мохнатых лап; за спину переброшен рисованный хребет, изрытый ямами глазниц.
Азотная Радуга испуганно закрыл глаза… Шаманы, сидевшие у подножия холма, бормотали заклинания… их голоса перешли в беспокойный ропот.
— Блаженный Король!!
Вождь метался в графическом смерче… рисунок крупными фрагментами падал на него. Конь хватал полутона, штрихи и обрывки перспектив, — бездумно, как утопленник… Рисунок претерпевал хаос и странные мутации.
— Он запутался! Вождь запутался!! Горе нам, пропали мы!!!
Конь Шайтанов согнулся в три погибели и всхлипнул рвущимися кишками… Его ноги медленно оторвались от земли, а руки бессильно пали… Он повис на подпорке дрожащих хитиновых лучей, выросших из желудка.
— Горе нам, — повторил Азотная Радуга. – Это не Муравьед… Это какой-то комар… Ад обманул нас!
Конь Шайтанов встрепенулся, как марионетка, и взлетел на копьях комариных лап. Хрупкие конечности росли в размерах…на них выступили кольцевые сегменты – каждый размером с автомобильное колесо.
Азотная Радуга сбросил одеяло, обратил взор к небесам и закричал.
…В облака упирался пучок комариных лап, — они поддерживали мохнатую остромордую голову Муравьеда, которая, истончаясь, врастала в чудовищное прозрачное яйцо… Оно дрожало от переполнявших его бурлящих вод, в которых кувыркалось бесчувственное тело Коня Шайтанов.
Муравьед опустил слепую голову, — на конце его вытянутой морды мокли конские дёсны, — и выстрелил струну языка… Вслед за этим на его брюхе вспыхнула фосфеновая сыпь, — тысячи злых очей вращались в поисках добычи.
— Я иду домой, — промямлил Азотная Радуга и, спохватившись, добавил: – Тебе в другую сторону, адская тварь…
…Словно поняв, о чем идет речь, чудовище подалось вперед и прянуло к Могильнику танцующей походкой малярийного комара.

В тылу врага

Кот прорвал фронт горящих фантомов и стряхнул искры с тлеющих бровей. В стае его гиен кувыркались обугленные трупы. Уреане выпустили быков, воссозданных в раскаленном метане.
Шеренги колесниц сталкивались с призраками и ломались. Над полем боя поднялся визг обваренных людей.
Кот поднял лук, — он стрелял обрезками арматурной проволоки, — и смело встретил взгляд неонового кракена, нырявшего из земли. Кислотные щупальца пёрли, как корни… песок и камни падали с них. За прозрачной тушей чудовища темнела фигурка кукловода, — уреанин управлял призраком, не ведая беды… Кот спустил тетиву, — тяжелая стрела прошила фантом, заиндевела и смяла цель как тряпку! Призрачный Кракен моргнул и потух, как обесточенная лампа.
…Колесницы объезжали гигантскую жабу, рожденную в кипящем киселе. Кот облизнулся, уловив запах сахара и смородины, и едва не влетел в шеренгу огненных горилл… Фантомы разлетались, как мыльная пена, — Чумная Птица бомбил их своими бутылками; нитроглицерин взрывался и разносил до молекул все, что стояло на пути Кота. Воин щурился от пыли, поднятой взрывами.
За толпой горилл стоял Могильник… Чудным был его вид: яйца драконов полопались от взрывов и истекали потоками желтка, — он полз из каждого окна, каждой бойницы, каждой щели строения. Хвосты крошечных ящеров раскачивались, как густая трава, полностью покрывшая землю; небо шевелилось от извивов взрослых особей.
В Могильнике зияла дыра, этакая пещера, заваленная осколками скорлупы, — яйцо, когда-то стоявшее на этом месте, было воистину огромно… Разлом в стене был попросту заткнут им.
В развалинах скорлупы стоял высохший тополь, а у его корней — грубое сооружение, походившее и на трон, и на электрический стул одновременно… На нем восседало дерево, принявшее чудесное сходство с человеческим телом, — оно было приковано к стулу.
— Нашел, нашел! – прокричал Кот.
Возле опасного стула стоял тот, кто был запечатлен на фотографии, данной Конём Шайтанов.

Преображение Клауса

Клаус возился с тисками, — он освобождал голову своего деревянного шефа.

— Ну вот и все, сударь, — прошептал дьякон, вырывая деревянную голову из тисков. – Теперь-то ты свободен. От колодок, да и от долгов тоже.
— Я так не думаю, — произнес вкрадчивый голос.
За спиной Клауса стягивалось подразделение Ржавых Генералов. Штурмовики осматривали оружие, вытряхивали железные опилки из сапог и ладили разорванное обмундирование. Выглядели они как после драки с заводским прессом.
— Судари мои, опять здесь этот поп, — заканючил Генерал номер Прайм.
— Интересно, как он выглядит без рясы… — проговорил Генерал номер Два.
Головы товарищей крутанулись в его сторону и сморщились от отвращения.
— Вы не о том подумали, господа! Я в том смысле, что стробы не носят ряс, — спохватился Генерал номер Два.
— Не беспокойтесь господа, скоро вы все увидите, — прошипел дьякон и, обернувшись к очнувшимся хоббитам, приказал: — Хватайте шефа и бегите, насколько хватит сил, я их задержу…
Это было последним, что он прошептал… Генерал номер Два встряхнул Острим Чести: удар о позвонки как всегда ощущался до самых пяток.
— На! – Генерал номер Прайм отвесил такой пинок, что отрубленная голова Клауса стала точкой в ночном зените.
— Невероятно! – воскликнул Генерал номер Три. – Тело стоит на ногах, хотя головы уже нет!
— Вы не поверите, но она мне даже мешала! – ответило обезглавленное тело Клауса.
— Нет, нет, без головы не разговаривают, — запротестовал Генерал номер Прайм. — Ой, снова эти чудеса! Избавьте мой ум от этой напасти!
Стробирующие вспышки: Генералы открыли автоматический огонь, а сброшенная ряса летела в них и теряла вес под ударами пуль.
— Отставить!
Генерал номер Прайм поддел Острием дырявую рясу и осмотрел её так, будто Клаус прятался в складках ткани.
Из дыры в стене сыпалась битая скорлупа; толчки, с которой выпадали осколки, совпадали с ритмом шагов.
— Труп заполз в эту нору, — догадался Генерал номер Три.
— А живое дерево жарит пятки, — Генерал номер Четыре указал на спины Помойного Клёна и удирающих хоббитов.
— Хм. Снова дилемма. – Генерал номер Прайм озабоченно потер резиновый лоб. – Труп или Живое Дерево? Живое Дерево или Труп?…
— Бросьте монетку, сударь…
Генерал бросил монетку; она выпала «решкой».
— Хоть какая-то определенность, — облегченно промолвил он. – Что ж, начнем с Трупа. Проверим, как он обходится без головы. Если что-то стоящее, сдадим паршивца в зверинец.
…Генералы карабкались по склону битой скорлупы, и один за другим ныряли в пустую глазницу Могильника. Генерал номер Прайм замыкал шествие. За бетонными деснами плескалось море яичного желтка. Гулкое эхо… слизистая капель… хруст яичной скорлупы… писк новорожденных кайманов… плеск и грызня за мясо.
— Темно как в желудке змеи… — комментировал Генерал номер Три.
— Господа, кто-то жует мою ногу, — пожаловался Генерал номер Четыре.
Генерал номер Прайм поднял Острие Чести, — на нём бились крылья нетопыря… змеиный хвост хлестал по клинку.
— Включайте прожектора! Скорее!
Взвизгнули стартеры; тугой дым выстрелил из выхлопных труб… Генералов потряхивало от кашля движков, наваренных на доспехи. Лампы прожекторов спели, наливались электричеством, потрескивали и, наконец, вспыхнули.
Прожектора осветили пену взбитого желтка; змеи дёргались и пропадали, как черные молнии. Орда голодных мальков отступила в темноту. Круги электрического света заползли на стены.
Генерал номер Прайм решил довести рекогносцировку до конца и повел прожектор к потолку… Луч прополз через полосу слизи…
Генерал вскинул мушкет: прожектор высветил обезглавленное тело, повисшее под потолком. Дьякон дремотно шевелил конечностями, лакированные когти скребли рукояти револьверов, уложенных в распухшие кобуры, жесткая шерсть ползла из локтей и коленей. Ребра двигались, как створки жабр… в моргающей щели пузырилась слюна, и блестели зубы. За спиной Клауса шевелилась слизистая клякса… белые позвонки плавали в ней. Казалось, спина дьякона взорвалась и выплеснула на потолок цепкого слизня, похороненного за лопатками, словно десантный парашют.
— Ты меня нашёл, — признался Труп Клауса. – Твоя взяла! Ладно… Теперь вожу я!!!
Револьверы выскользнули из кобур; гравировка барабанов и стволов сияла, как иней. Первая пуля попала в прожектор Генерала номер Прайм. Вторая – в колено Генерала номер Три. Третья сбрила лоскут противогаза с его головы. Четвертая ударила в Генерала номер Четыре, — брызнули пуговицы, клочья плаща и осколки орденов, а сам Генерал повис в своей бронированной скорлупе прямо как плащ в шкафу. Под противогазом зазвучал речитатив обратного отсчета. Сказав «ноль», Генерал затих навсегда.
Револьверы искрили, как фейерверки.
— Отставить прожектора! – прокричал Генерал номер Прайм. – Оно целится по лампам!
Движки прочихались и заглохли. Инкубатор снова погрузился в темноту. С потолка слетел вопрос Чудовища:
— Не правда ли, я чудно стреляю с двух рук?

Битва героев

Хильда едва не выронила лук от приступа головной боли. Девушка ощупала правый висок, — она искала обрывок пуповины, искрящейся, словно бикфордов шнур на пути к взрывчатке-мозгу. Пистолетный кашель… Хильда слышала эхо, гулявшее меж заводских стен. Пули бьют по камням. Там, на заводе, что-то случилось… Блаженный Король! Младший отец вернулся…
— Встряхнись! – приказала себе Хильда.
Видение завода отступило: девушка снова была на пути к Могильнику. Мавзолей трясся от взрывов и терял каменную кожу. Да что там взрывы! Сама стихия вскочила на дыбы! Чудовищный смерч приближался к Могильнику – черный самум бетонной пустыни. Казалось, ему – огромному и тугому вполне по силам закрутить небо и землю…
Вулканелли усердно качал рычаг, и дрезина, покряхтывая, рвалась вперед. Правая Рука двигалась, словно стрелка компаса… указательный палец наставлен на инкубатор.
Перед Могильником кипела рукопашная схватка. Хильда готовилась к тому, что месть Правой Руки заведет не ближе, чем в сердце боя, но угодить в такую мясорубку не планировала…
Колесницы дикарей прыгали по кочкам и въезжали в занавеси пыли, разорванные щелями ртов и раскосых глаз… наружу выползали освежеванные гиены и окровавленные колесничие, — пыль была стеклянной.
Берсерки в огнеупорных латах окружили кипящего слизня… пузырь жгучей смолы наползал то на одного, то на другого, — не беда! – остальные шинковали его секирами.
Над головами дерущихся ревел штормовой вал — тонны ледяной, хрустящей воды… поднимаясь над землей, он принял образ касатки, после чего рухнул в ряды колесниц.
Метановая горилла дергалась, как разлаженный механизм, — её кукловод получил пятую стрелу, но продолжал борьбу за жизнь… Звенящая бензопила снесла ему голову.
По полю пронеслось стадо тюремных роб, — они ржали как зебры. Термиты, ожившие в каплях кислоты, заползали под одежду. Ртутные жуки заползали в механизмы колесниц и ломали их.
Но враги забывали о раздоре, когда к ним приближалась черный хобот пылевого смерча… Гудящая воронка упиралась в небо, — казалось, она кормит ночные облака бетонной крошкой и сухой землей. Жуткий гул издавала она, — усиленный до громового боя комариный зуд…
…Вулканелли потерял половину головы, — он не сумел поймать стрелу. Вторая стрела упала, словно гиря в кашу, и вырвала руку. Хильда тут же вычислила стрелка: он мчался на паре велосипедных колес, запряженных гиенами. По плечам воина хлестали кошачьи хвосты; на широкой груди висел щит, выкованный в форме кошачьего следа. Бронзовые морды рысей прикрывали гениталии, плечи и коленные чашечки. По бортам колесницы стучали мышеловки с тушками грызунов… Фламинго помнила этого витязя: он едва не прикончил её томагавком, а она его – своими ножами.

Кот выставил клыки и прошипел:
— Ведьма!
Новая стрела поднята из колчана… Она столь тяжела, что одного оперения для полета мало, — на ней стоят стабилизаторы, слаженные из старого зонта. Кот стиснул зубы, натягивая тетиву лука, — орудие скрипело лебедками колесных блоков. Бух! – стрела распустила клеенчатые крылья и полетела в цель, а Кот подул на ушибленные пальцы…

Хильда ободрала колени, уворачиваясь от стрелы, — она пролетела над головой, словно стальной планер…
В вагонетку ударила зеленая молния, брызнуло бутылочное стекло.
Дрезину встряхнуло! Взрыв был пушист, как утренняя астра…
Хильда выронил лук, и прикрыла уши ладонями… пальцы окрасились кровью. Откуда бомбы?! Вулканелли контузией не отделался: правую ногу раскатало в кишечные ленты… Судя по тому, как он жал на рычаг, не было у него ни мозгов, ни боли.

Чумная Птица взвизгнул как сапсан, и изготовился к новому бомбометанию… Маленькая поправка на ветер: граната должна упасть в темя женщины в красном… Жалко хороший скальп, но так вернее. Быстрее! Быстрее! Надо поспеть до того, как она выстрелит из лука!
Хильда опередила его…

Кот взвыл от гнева и горя: Чумная Птица поник и уронил руки, стрела встала колом в его груди. Ведьма зашлась судорогами и рывками: она бренчала на тетиве своего лука, как на арфе. Как быстро! Две секунды, и весь колчан оказался в воздухе.
Стрелы пролетели как серебряные трассеры и ударили в щит на груди Кота… Белые искры! Перед тем, как потерять сознание, воин понял, что у ведьмы не две, а Три руки…
Хильда удовлетворенно взирала на то, как колесница Кота отстает, замедляя ход. Дикарь потерял сознание, — перегнулся через борт своей повозки и свесил руки. Голова стучала по борту вместе с мышеловками.
Черный смерч приближался… ширился, заслоняя небо. Ещё немного и он накроет колесницу, гиен и их хозяина.

Кот чихнул и со вздохом пришел в себя. В момент беспамятства он увидел сон: родной чум, горячие угли, гадальные карты, жена протягивает ему миску с консервированной кукурузой… Сладкие зерна шевелятся, и жужжат как комары. О, ужас, это комариные яйца! Жена смеется: нижняя часть её лица истончилась в кровососущий хобот, обрамленный мохнатыми иглами. Личинки комаров шевелятся в волосах. Я рожаю их для тебя, дорогой!
…Вокруг кружилась бетонная пыль. Дикарь обернулся: смерч наступал на пятки, — опустошающе страшный, как падающий шкаф. Гневный взгляд вперед: ведьма улепетывала к Могильнику.
— Погнали! Живее! – Кот хлестнул своих гиен и бросился вдогонку.

Небо зашипело и выпустило чешуйчатые протуберанцы: драконы свесили изящные шеи, и окружили смерч. В облаках шептали крылья тысячи нетопырей, — каждое размером с городской квартал.
Огненная слюна ударила тугими струями… Жаркие лучи скрещивались и брызгали, поджигая бетон. Драконы жгли толстую пылевую ногу по всей её непомерной длине. Смерч преобразился: золото вулканического зноя затопило его.

Лязгнули ножны: Кот выхватил свой Гравитационный Меч. Пожар осветил все его измерительные риски – от первого до последнего килограмма.
Хильда ощупала колчан, — он был пуст, — и опустила руки на медные рукояти кинжалов.
— Последний шанс убраться восвояси, — предложила Хильда.
— Пятьдесят килограммов, — предупредил Кот и ударил в основание шеи.
Хильда остановила клинок лезвиями кинжалов и, дрожа от напряжения, крикнула:
— Вулканелли, быстрее!
Возничий нажал на рычаг с удвоенной энергией; дрезина увеличила обороты… Кинжалы Фламинго разбрасывали искры, скользя вдоль лезвия меча.
Кот дернул поводьями и выровнялся. Перебросив меч в левую руку, он ударил в голову Фламинго, как иступленный барабанщик.
Хильда показала все, на что способна. Клинок Кота падал как молот и соскальзывал с ловко подставленных кинжальных лезвий. Искры и окалины били как шрапнель. Дрезина уподобилась плахе – кругом зарубки и вмятины.
Кот отпустил поводья, сгреб метательные шила и бросил их в неприятельницу.
Хильда взмахнула подолом своего кафтана, — волна запечатленного пламени сбила летящие жала. Славный приём! Но он потребовал времени, отвлек внимание, и Кот этим воспользовался… гравитационный меч обрушился на плечо Хильды Фламинго…
Девушка упала на изрубленное железо, а сорванный с неё эполет подлетел вверх, — лохматый, как отсеченная голова ведьмы.
Следующими ударами Кот выбил кинжалы из ослабших рук.
Третий удар приготовлен для сердца.
Хильда облизала пересохшие губы, перевернулась на спину и роскошным жестом распахнула кафтан…
Белое пятно пожара, бушевавшего за спиной Кота, отразилось в полированном лобке Хильды Фламинго, — он вспыхнул, как озаренное зеркало!
Кот отвернулся и болезненно зажмурился… напротив зрачков суетились чернильные пятна.
Миг расплаты! Хильда присела, изготовившись прыгнуть и разбить голову врага набойками каблуков.
Всё бы хорошо, но у Правой Руки были совсем другие планы…

Смотри под ноги!

Колесницу Кота встряхнуло, как от удара о бордюр.
Правая Рука рванулась вперед и вцепилась в волосы дикаря.
Хильда поддержала её: схватила Кота за шиворот и рывком затащила его в свою вагонетку. Ошеломленный воин тёр глаза, — ожог отступал медленно.
— Ну и зачем он нам?! – возмутилась девушка.
Правая Рука указала на колесницу Кота.
Гиены испуганно визжали и пытались вырваться из упряжи. Кузов колесницы блестел от слюны, — она стекала с напряженной жилы, впившейся в железо гроздью широких присосок. Мясная струна тянулась, тянулась и тянулась, а потом пропадала за широкими конскими зубами, лязгавшими среди кристально-колкого меха и плазменных подтеков.
Драконы поливали Чудовище огненной слюной.
Струи животного огня стекали с Коня Шайтанов. Чудовище раскачивалось на лучах комариных ног, и било обломками крыльев… пыль, поднятая ими, закручивалась в черный смерч. Из головы Муравьеда тянулся голый позвоночный столб, ребра смыкались вокруг тугого яйца. В прозрачном яйце бурлили мутные воды; среди пузырей и вихрей кувыркался труп шамана. Странно и страшно было видеть голову Муравьеда, — она венчала тело кровопийцы, выросшего Богу по плечо.
Дернув слепой головой, Муравьед втянул язык, а вместе с ним и колесницу Кота. Спицы колес хрупнули под давлением конских зубов. Стая гиен растянулась, как птичий косяк, и с воем влетела в глотку чудовища.
Кот закричал от отвращения и страха, и прикрыл глаза…нет, слишком поздно: кошмар уже отравил его. Он видел, как колесница проползла в узкой глотке и вывалилась в желудок, болтавшийся под брюхом чудовища, словно сморщенная мошонка. Рядом дергались другие желудки, — их пища была всё ещё жива. Трещины брюха тлели, как вулканические каверны… злые глаза всплывали из их глубин.
Дикарь прижался к Хильде, словно испуганный ребенок и жалобно всхлипнул.
Девушка не знала, чего бояться больше, и от чего плакать: то ли от Коня Шайтанов, ломавшего её ум, то ли от мощного, какого-то радиационного сияния, поднимавшегося от её ног. Взглянув на источник свечения, Хильда сделала выбор: она прижала кулачки к лицу, и закричала.

Сказки на ночь

Герань поправил выцветшее, поеденное молью одеяло, которым укрылись дети Кота, и вернулся к телескопу. Под одеялом дрожали блики обеспокоенных взоров: ребята боялись выглянуть в окно, за которым творились страшные вещи, но в то же время им не терпелось услышать сказку об этих мрачных чудесах. Кукушонок стоял возле подзорной трубы и внимал каждому слову начальника заставы. Он считал своих братьев ничтожными трусами, но при всем при этом старался не намочить штаны при воях чудовищ гетто.
Герань склонился к окуляру телескопа.
— Ух, какое большущее! – возбужденно прошептал он.
— Он похож на Муравьеда из сказок? – храбрясь, спросил Кукушонок.
— И да, и нет, — неуверенно ответил Герань. – У него точно голова Муравьеда, а вот всё остальное… ох… не знаю, парень.
В телескоп открывались горючие виды: небо над домами окрасилось в цвета пожара; над дикими крышами бесновался Конь Шайтанов. Чудовище кружилось, как танцующий комар, выплевывало язык и хватало пролетавших драконов. Рептилии огрызались огнем.
— Без толку, — комментировал Герань. – Пламя драконов не возьмет его.
Кукушонок поднял глаза, полные страха и вопросов.
— Муравьед создан в огне драконов, — словно извиняясь за свою осведомленность, добавил ветеран. – Он задумывался как существо совершенной формы, которая рождалась бы от омовений в трех огнях – животном, рукотворном и небесном…
Кукушонок разметил комментарий тремя кивками головы.
— Животный огонь для него, – Тьфу! — как дождик, — догадался малыш.
— Верно, — сказал Герань. – Животный огонь воспылал успешно, но эксперимент вышел из-под контроля на стадии рукотворного огня. К небесному огню златоделы так и не перешли. Не кому стало переходить!
Кукушонок стиснул подбородок пухлой ладошкой и скосил глаза на окно, за которым бушевал пожар и разгуливал Конь Шайтанов.
— Так, так, — совсем по-взрослому проговорил он. – Значит, животный огонь его не берет, так как он в нем родился. А рукотворный? А небесный?
— Вот! – Генерал с азартом перешел к любимой теме. – В том-то и дело, что перед рукотворным огнем чудовище до поры до времени было уязвимо. Оно и было уничтожено им. Это мое допущение, но… в общем, я думаю, что чудовище получило иммунитет и к рукотворному огню. Словно насморк его перенесло… Муравьед был взорван, ты ведь знаешь об этом?
— Нет, не знаю! – раздраженно бросил Кукушонок. – Взорван, не взорван, зазря его убили! Кто были эти злодеи? Уреане, небось?!
Герань отстранился от телескопа и взглянул на малыша с выражением отцовской суровости.
— Нет, не уреане, — строго ответил он. – Давай так: пока живешь у меня, про эти ваши склоки на почве суеверий ни гу-гу!
Кукушонок промолчал, сдерживая настырных бесенят, а Герань продолжил:
— Это были простые горожане… да… но очень странные. Женщина была красива… Люди говорили, что она пережила не одно поколение соседей, и одному Создателю ведомо, сколько ей лет, но время совсем не тронуло её. Вот только глаза… она была незрячей. Ты, наверное, знаешь, как трудно бывает слепым?
Кукушонок кивнул. Его дядя по линии матери тоже ослеп, но от радости пистолетной стрельбы не отказался… все закончилось выстрелом в стену, — почти в упор, — рикошетом в голову, белым фраком и звенящей конвейерной лентой, бегущей в Костер Племен.
Тем временем Герань продолжал рассказ:
— Она ходила по улицам с веточкой тополя, говорила, что её мудрое дерево вовремя предупреждает о беде… о паромобиле, выезжающем из-за угла, или о своре голодных собак, о хулиганах, о разрушенных ступеньках или о высоком пороге. Потом у неё появился молодой поводырь, она говорила, что этот мальчик не просто слуга, а Паж. Когда грянуло несчастье, и Муравьед вырвался на свободу, чудесная дама не вышла к обозам эвакуаторов. Она говорила какие-то странные вещи про свое дерево и долг перед ним. Вроде как оно зачахнет, если по миру разбредутся чудовища древних дней. Ну, не надо в это углубляться… В общем, все решили, что она наконец-то впала в старческий маразм. Никто и представить себе не мог, что Дама завалит урода! Она со своим Пажом заминировала целый квартал… Натащили они туда не один пороховой погреб, и не два, и не три! Дома были забиты взрывчаткой по самое не хочу. Затем Дама разделась и давай перед Муравьедом шнырять: туда и сюда, туда и сюда! Чудовище за ней, а она наутек. Паж стал поджигать фитили, — весь квартал с факелом обошел… Дама прыгнула на мины, Муравьед за ней… и Бамммм!… Нет ни Дамы, ни Муравьеда, лишь рисунок на Могильнике, да Черная Тварь Уреан, стерегущая его. Вот так, дружок!
Герань дунул в растрепанные волосы Кукушонка.
— А что с Пажом? – спросил недовольный финалом мальчик.
— Паж выжил, — ответил Герань. – Но прожил недолго. Сгинул в каком-то закоулке гетто. Вроде бы его ваше тотемное чудовище сожрало. Оно я слышал догадалось, что Паж прислуживал Той, которая впоследствии стала Черной Тварью Уреан, то есть врагу. Ох уж вы, дикари со своими распрями… Да, кстати, Паж был канонизирован! Сейчас ему поклоняются… здесь, в цивилизованном городе. Во всей этой истории только он понятен простым людям. Даме никто бы не простил вечной юности, от которой веет колдовством, а вот он – превозносимый людьми небожитель.
Герань опустился на колени и встряхнул ожерелье с разнокалиберными символами веры:
— Помолимся Пажу, маленькие друзья. Пусть он явится и поможет городу. Однажды он убил Адского зверя рукотворным огнем, пусть прибегнет теперь к огню небесному… Не отвернись от нас, светлый Паж!

Союзник Хильды Фламинго

Укладывая Хильду на операционный стол, Йозеф Шкурник обещал пересадить личность обворожительной и опасной женщины-траппера…
Врач сильно кривил душой!
Крича сквозь сцепленные пальцы, Хильда с отвращением, тревогой, ужасом, удивлением и неодолимым, детским любопытством взирала на мощный эрегированный член, раскачивавшийся меж её обнаженных бёдер.
Член был призрачен, как Правая Рука, но столь же убедителен и жив. На вершине головки дрожала яркая капля, она-то и была источником чудесного сияния, привлекшего Хильду Фламинго.
Правая Рука обросла одеждой, — лиловым бархатом, жемчужным шитьем и широким кружевным рукавом, трепещущим как хвост аквариумной рыбки. В кулаке оказался горящий факел, — запахло бензином.
Факел приближался к лохматым фитилям, уползавшим в раскрытые двери домов… динамитные шашки распирали их до кирпичного скрипа. Тонны взрывчатки, утрамбованной в соответствии с планом застройки. Ящики с черными черепами и перекрещенными костями на бортах. Запах толуола. Паническое бегство крыс, плач брошенных хозяевами собак.
Правая Рука движется над колесным следом, передавившим детскую куклу. Факельный огонь извивается, как ленточные водоросли. Из окон соседнего дома струится порох; дверь распахнута настежь, за порогом стоят баррикады ящиков со взрывчаткой, мышиный хвостик огнепроводного шнура протянут на улицу.
Фитиль искрит и вздрагивает от ударов земли. Блаженный Король, Они уже здесь! Следующий дом, быстрее!
Правая Рука проносится к соседнему дому, — он кажется каменным фантиком для огнеопасной начинки. Фитиль стоит как королевская кобра. Факел искрит и бьет по нему наотмашь.
Огонёк фитиля стал точкой в чернильной темноте, пламя факела дрожит, как медуза. В воздухе проносится битый кирпич… земля пошла ходуном. Стекла крошатся в оконных рамах. Запах зверя ставит колом волоски на руках и загривке.
На проспекты, улицы и переулки льется дым и клубящаяся пыль… в черных облаках звучат лимфатические всхлипы и тяжелое дыхание. Дома раздвигаются, словно картонные коробки. Мохнатый хобот проминает стены. Голова Муравьеда кругла, как курган, — она раздвигает смрадный воздух в неподвижном созвездии парящих глаз. Зрительные нервы извиваются и хлещут, как плавники.
Перед Муравьедом бежит женщина, — её колени и локти мелькают, как водяные блики; по-кошачьи переливаются мышцы бедер и икр. У неё нет лица, — на остроухой голове лежит пятно столь же черное, как умершая Луна в разрыве облаков.
Фитили догорают…

Белая вспышка!!!

Видение стёрто… Знакомый пейзаж бетонной пустоши. Перед Хильдой стоит молодой мужчина, — нет! – скорее мальчик. Блаженный Король, как же он похож на Младшего Отца… одно лицо! Лиловый бархат, жемчужное шитье, кружевные рукава, трепещущие, словно хвосты аквариумных рыб. Бутоны серебряных гард оттягивают цепочный пояс.
Хильда смотрит на его руки. Насчет левой она не уверена, но Правая точно знакома! Они прошли рука об руку сквозь все кошмары гетто… Впервые в жизни Хильда с нежностью взглянула на мужчину.
— Здравствуй, Фламинго, — произнес Паж.
— Привет! – ответила Хильда и моргнула, отделываясь от нечаянных слёз.
— Хорошо выглядишь. Я пленен твоим отражением в зеркале драконьей чешуи…
— Ах, то были кривые зеркала!
Последние слова пропали в клекоте Коня Шайтанов.
— Это не наш враг! – прокричал Паж. – Не отвлекайся на него! Наше Чудовище там!!!
Паж указал на Могильник. Из провала в его стене сыпался треск пистолетных выстрелов.
— Поторопимся! Оно снова убивает людей!
— Жми, Вулканелли! – приказала Хильда.
Видение полностью исчезло. Правая Рука была на месте — поверх правой руки Хильды Фламинго.
Вулканелли налег на рычаг; дрезина быстро набирала скорость. Конь Шайтанов потерял интерес к вагонетке, — он рвал драконов прямо в воздухе… Желудки визжали и дергались, как мешки живодеров.
…Кот жался к ноге Хильды Фламинго. В голову лезло видение: труп вождя кувыркается в яйце адского комара. Воин бледнел от силы этого образа: он пугал… и в то же время слагал груз с души! Отныне Кот свободен от власти вождя! Некому больше отдавать приказы и требовать их выполнения. Зачем лезть в зубы клоачному медведю? Во имя чего? Для кого? Жене и детям не нужен труп Кота. Жена равнодушна к воинской храбрости Кота. Она бранится, когда он говорит о своих подвигах, и постоянно твердит о прохудившейся крыше. Да… Пожалуй, хватит воевать на сегодня. Пора домой!
— Кот домой уходить, — сообщил дикарь. – От войны совсем без сил валиться…
— Счастливого пути, — бросила Хильда. Кот со своими выкрутасами выпал из её яркого мировоззрения.
Дикарь перекинул ногу через проволочный бортик, взглянул на рельсы и мелькающий гравий, а потом перевел взгляд на Хильду Фламинго. Как ни крути, ведьма спасла ему жизнь. Она могла… да что уж там!… по всем понятиям должна была его убить, но вместо этого вырвала его душу из дьявольских зубов.
— Держи! – Кот протянул гравитационный меч, а затем, покумекав, снял ожерелье из молочных зубов своих детей, обмотал им рукоять меча и торжественно возложил подношение к ногам Хильды Фламинго.
— Крепкий меч и волшебный амулет. Амулет при себе держать, чтобы по гетто гулять, — объяснил гордый дикарь. – С ним где хочешь ходить, никому дани не платить! Кто против, будет с Котом разбираться!
Завершив анонс, он соскользнул на землю и, вскочив на ноги, побежал к диким холмам.

Драка в омлете

Прожектора выключены. Генералы ползают в яичной слизи, вслепую душат змей и стараются не думать о револьверных выстрелах.
Чудовище Фратрии ползало по куполу пещеры и искало подходящую цель, а Генерал номер Прайм пытался принять хоть какое-то решение. Подразделение разбрелось по темному простору, и не было никакой надежды собрать людей без переклички.
— Второй! – крикнул Генерал номер Прайм.
— Я!!! – откликнулся Генерал номер Два.
В темном зените щелкнули револьверы, — Бах! Бах! – во вспышках выстрелов висело Чудовище Фратрии.
— Второй? – позвал Генерал номер Прайм. – Второй?!
Из темноты донесся шепот обратного отсчета.
— Я ранен в ногу, — пожаловался Генерал номер Три. – Змеи сползаются на запах моей крови… Я больше не могу здесь находиться!
— Тсссс, — прошипел Генерал номер Прайм. – Оно целится по голосам…
— Кто-нибудь, дайте бинт!!! – теряя самообладание, воскликнул Генерал номер Три.
Плеснули искры: раненый Генерал получил два попадания в броню и третье в голову.
Стало шумно и очень светло: Генерал номер Пять размахивал костром автоматического огня. В стеклах противогаза моргали желтые пятна, гофрированный шланг извивался, словно тропический червь… Стволы мушкета раскалились добела; стреляные гильзы падали в яичную болтунью и шипели, как шкварки.
Генерал стрелял наугад, — простукивал пулями высокий и темный купол пещеры; стрелял как дышал, — не уставая. Холостые щелчки оборвали его… увы, боезапас был исчерпан.
Генерал номер Прайм отстранился от капель, шлепавших по резиновому темени. Сверху что-то лилось…
— Кровишь, паскуда?! – срываясь на визг, закричал Генерал номер Пять.
— Твоими стараниями истекаю кровью, — сдержано ответило Чудовище Фратрии. – И знаешь что?… Лучше быть жареным и сухим, чем раненым и мокрым!
Выстрелы осветили гравировку револьверов. Пули ударили в бензобак, питавший агрегаты Генерала номер Пять…
…Пятый шагал по пещере как башня огня; полоса черного дыма, пересыпанного искрами, дрожала как флаг. Запахло яичницей… Свет живого костра позволил узреть, как Генерал номер Шесть падает на колени, пружинит на подушке горелого омлета, и касается краев дыры, открывшейся во лбу…
Генерал номер Прайм задыхался от паники… Отряд был уничтожен!
Напалмовое ружье было холодно, как окаменевший сталактит, — весь напалм вылит на фантомных псов. Руки потянулись к поясным ячейкам, — пусто! – гранаты потрачены на эксплозивные забавы в заброшенной котельной. Генерал ощупал пулеметную ленту, но нашел лишь стреляные гильзы.
Генерал номер Пять налетел на стену и рухнул в сырой омлет… Бензин обратился в дым и потух. В сгущающейся темноте проползло Чудовище Фратрии, — монстр чмокал присоской, распластанной по отвесной стене, и водил стволами револьверов в поисках новых целей. Его грудь покрылась жесткой порослью, походившей на кошачьи усы… шерсть меняла цвет, повторяя текстуру камня… из зубастой щели, рассекавшей торс, вырывался пар.
Генерал номер Прайм вытащил винтовочный штык, — вилку о двух зубцах, — и установил его на ось, вокруг которой вращались стволы мушкета. При вращении стволов вращалась и вилка: она работала как бур, — сверлила шахты в тушах.
Чудовище Фратрии ответило серенадой холостых щелчков.
— У тебя патроны закончились! – догадался Генерал номер Прайм.
— Всё когда-нибудь заканчивается, — проворчало Чудовище Фратрии. – Подумай о своих секундах, человек!
Генерал завел свой мотор, — скрываться от рукопашной не имело смысла. Стволы мушкета дернулись, перешли в плавное вращение… а затем с механическим гулом смазались в барабан дрожащего тумана. Штык стал вообще невидим, — лишь кольцо металлического блика выдавало его. Генерал дрожал от силы своих агрегатов и ждал нападения из темноты…
К нему приближались мягкие скачки… Скок! Скок!
Чудовище ворвалось на дистанцию удара… оно прыгало на четвереньках, а съежившаяся присоска шаталась как горб. Генерал встретил его жалящим движением штыка, — вместе с визгом разлеталось мясо.
Чудовище вильнуло присоской и, описав кровавую запятую, вернулось в темноту. Генерал остановил двигатель и прислушался… Монстр влез на стену как сопящий слизень.
— Не радуйся, — предостерегло Чудовище Фратрии. – Я восстанавливаюсь быстрее, чем песок в полосе прибоя. Так, мгновение… — Хруст сухожилий и стон облегчения. – Ох, вот и всё… Какая глубокая рана! Эти мертвые органы можешь забрать, у меня выросли новые.
Генерал не успел увернуться от пучка бледных кишок.
Мягкий прыжок и свистящее дыхание за спиной…
Удар!
Генерал выронил мушкет и на миг лишился чувств… Он очнулся от резкой боли в лодыжках и промежности: Чудовище подняло его за ноги и раздирало как лягушку! Затылок гудел от удара… Что это было? Кулак? Кувалда?!
— Брось его, — приказал властный голос. – Твое время принадлежит мне!
Генерал рухнул в сырой омлет.
В пещере стало светло.

Старый враг, новый друг

Хильда Фламинго передала факел Вулканелли, и сняла туфли, — каблуки проваливались в мякоть омлета, заполнившего инкубатор.
Гравитационный Меч был тяжел, — он звал к ратному труду обе руки. Третья Рука подманивала Чудовище и творила оскорбительные жесты. Монстр насторожился как таракан, поросший радарами.
— Ты? Паж?! – прошипело потрясенное Чудовище. – Я же… я съел тебя!
— Сегодня хороший день, чтобы рассчитаться по долгам, — ответила Хильда Фламинго.
На последнем звуке её голос дал «петуха».
— Здесь твоя история закончится, — добавила она заметно огрубевшим голосом.
Краткий миг удушья: Генерал номер Прайм оказался под подушкой слизи. Чудовище Фратрии проползло по нему и бросилось на Хильду Фламинго. Когти щелкали, как каминные щипцы…
Хильда ударила пятками в батут горелого омлета и вылетела из жилистых объятий. Чудовище ощетинилось… правая рука плескалась в омлете.
Хильда встряхнула Гравитационный Меч и с уважением взглянула на оружие, — клинок сработал как скальпель, отнял длань по самое плечо.
— Первая кровь! – подытожила Хильда и испуганно ойкнула…
Её устами говорил мужчина, — это был первый повод для беспокойства, вторым было исчезновение Чудовища… Там, где оно только что зализывало рану, зияла лунка, пробитая в толще желтого омлета.
Вулканелли настороженно всхлипнул и подкрался к дыре… Факел осветил следы зубов… Дыра была прожрана! В лунке плескалась яичная слизь, — омлет лежал на ней, как лёд на речной воде. Чудовище было где-то там, внизу, — рыскало в жидких глубинах, словно клоачный скат.
— Где оно?! – гневно прокричала Хильда.
…Омлет под её ногами вздулся и брызнул белыми хлопьями; Чудовище исторгалось из желтка, и возносило Хильду, — слизь обволакивала их, как новорожденных.
Фламинго отплевывалась от омлета и колотила Чудовище рукоятью меча… Чудовище рвало её кафтан на мокрые ленты… Сцепившись, они рухнули в глазунью.
Хильда взвизгнула и съежилась: пасть Чудовища накрыла её, как сиреневая раковина. Над головой нависло ребристое нёбо. В частоколе зубов желтел омлет.
Блаженный Король!
Челюсти хлопнули…

Генерал номер Прайм выполз из омлета, протер стекла противогаза и замотал головой от противоречий того, что открылась его глазам.
Чудовище замерло с распахнутой пастью, — его челюсти были расперты мечом. Клинок гудел от давления и дрожал, как живой, — женщине было нелегко удержать его на месте. Казалось, все оттенки пламени собраны на её плаще, огромный эполет прикрывал левое плечо, а спина изодрана так, словно её ласкал лев. Но вот дела! Стоило Генералу моргнуть, как женщина исчезала, и на её месте появлялся юноша в старомодных бархатных одеждах, в берете, при шпаге и фехтовальном кинжале. В следующее мгновение юноша пропадал, а женщина возвращалась и продолжала борьбу…

Хильда сняла с меча правую руку и прикрыла глаза, — верхняя треть клинка разлетелась вдребезги, брызнули осколки.
Чудовище победоносно зарычало: Клинок все еще подпирал нёбо, но долго он не выдержит!
Хильда вцепилась в меч обеими руками, — своей и Пажа. В пасти Чудовища ворочался язык: волна сиреневого мяса давила на меч, силясь вытолкнуть его. Блаженный Король! Нет, это не язык… это его подобие, скомканное из легочных мешков!
Хильда отчаянно сопротивлялась и кричала, испрашивая сил то у Пажа, то у Блаженного Короля, то у покойной матери… Руки дрожали так же, как и капли пота на кончике носа, подбородке и бровях.
— Отдохни, — проговорил голос Пажа. – Пришёл мой черед!
Рука Пажа отпустила меч, раздвинула складки языка и скользнула в глотку Чудовища… Монстр заклокотал от позывов к рвоте, но Паж упорно тянулся в его нутро. Вся рука скрылась в горле Чудовища Фратрии: перед лицом Хильды появилось плечо Пажа, кружевной ворот и голова. Паж залез в чудовищную глотку по самый пояс… по тому, как двигались мышцы спины, можно было понять, что юноша возится с чем-то, роется в потрохах как сапер…
Чудовище всхрапнуло и крутанулось на своей присоске… Секунды головокружения, — ноги Хильды повисли в воздухе. Чудовище хрипело так, словно Паж добрался до его кишок.
— Ещё чуть-чуть и я пас! – предупредила Хильда.
— У меня всё! – крикнул Паж и выпрыгнул наружу.
Чудовище обвалилось, как ватное. Шерсть чернела и скручивалась, как опаленные волосы… присоска огрубела до сходства с уродливым хрящом.
В руках Пажа билось вырванное сердце, – карманы мышечного мешка чмокали как губы.
— Это всё, — подытожил призрачный юноша.
— Всё? – недоверчиво переспросила Хильда.
Паж развел руки и выронил сердце Чудовища… Оно упало к ногам, и заскакало, как лещ. Хильда прервала агонию мощным ударом Гравитационного Меча… и устало опустилась на колени. Слипшиеся волосы торчали, как сосульки, глаза ввалились, на кончике носа дрожала капля грязного пота.
Вулканелли подкрался к чудовищной туше и брезгливо ткнул её факелом. Шерсть монстра занялась голубым огнем.
— Интересное было приключение… — Паж печально улыбнулся. – Всему свой конец. Прощай, Фламинго.
— Постой! Я тебя провожу!
Хильда догнала Пажа и взяла его за руку.
— Мне туда! – Паж указал в темный угол пещеры. – Ты со мной?
— Конечно, — Хильда отважно шагнула в темноту. Голова была полна признаний и вопросов. – Ты уходишь насовсем? Не вернешься?
— Скорее всего, вернусь, — уклончиво ответил Паж, – но уж точно в другом обличье. Присматривайся к прохожим, Фламинго. Я тебе обязательно подмигну…
Голос Пажа слабел. Хильда ловила его как забытый сон. Хвала Королю, в темноте не видно слёз и покрасневших ноздрей! Шаг, ещё шаг, ещё и ещё… Рука Пажа таяла как морская пена.
Хильда коснулась стены и поняла, что осталась одна.

Преображение Помойного Клёна

Уреане метались среди остывающих фантомов, — призраки таяли, как сугробы и мялись, когда Конь Шайтанов шагал по ним. Желудки чудовища извивались и выли, очертания бьющихся крыл и змеиных тел проступали под их сморщенной кожей.
Колесницы стрекотали, как серебряные сверчки. Дикари ликовали! Берсерки спешили к телам врагов… в руках мокли свежие скальпы; кусачки в форме медвежьих челюстей перепачканы кровью.
…Люди опускались на корточки и смахивали пыль с чугунных блях, — колодезные люки поднимались, открывая входы в бездонные, темные шахты… Уреане выстраивались в беспокойные очереди у ржавых ступеней, ведших под землю. Клён и хоббиты думали да гадали, к какой очереди им пристроиться…
— Сударь, нам сюда! – китобой растолкал ропщущих уреан, вцепился в края люка и полез в шахту.
Оруженосец последовал за хозяином.
Помойный Клён попытался спуститься в шахту, но густая крона, выросшая на голове, не пролезала в люк…
— Эй, ребята, дайте ножовку! – прокричал отчаявшийся Клён.
Уреане разбежались, грохоча жестяными масками.
— Куда же вы? – жалобно окликнул их Клён.
Друзья забыли о нем, спины бегущих уреан таяли в задымленной дали.
Клён остался один на один с пылевыми вихрями. Отчаянные попытки протиснуться в люк походили на борьбу с батутом. Крепкие ветки скрипели и отталкивали от спасения, словно пружины.
Клён был так занят люком и своей ветвистой головой, что не заметил Коня Шайтанов. Опомнившись, он увидел бугры желудков, нависших над головой, словно грозовые тучи, и шаткие конечности, перечеркнувшие воздух как нити черного ливня.
— Это всё?! – вопросил обреченный Клён. – Моя история закончилась?
Он был прав лишь отчасти!…
Конь Шайтанов разгрыз его, как орех… крик предсмертного ужаса… посыпалась мятая труха…
Помойный Клён сгинул в жерновах челюстей, но скрытый в нём Парень-Молния освободился от коры и вырвался наружу!!! Электрическая грудь вздулась, как грозовой парус, выперли рёбра – разрядные дуги.
Могильник озарился неоном… Пурпурное небо разорвано, — раскаленные молнии дрожат в его прорехах!

Гибель старого бога

— Небесный огонь! – прокричал Герань, дрожащий от религиозного трепета. – Паж услышал нас! Небесный Огонь поразил чудовище!
Небо трещало от электричества. Змеящиеся молнии оплели Коня Шайтанов, — чудовище дымило, как резиновое и металось в предсмертных корчах… желудки лопались от судорог… всплеск слизи, — взорвалось его отвратительное яйцо… череп Муравьеда распался, — из трещин сыпались белые искры.
Герань сорвал одеяло с детских голов, и прокричал, указывая на окно:
— Смотрите, дикари! Смотрите во все глаза! Ваш тиран околевает! Старый Бог при смерти!
Кукушонок обливался слезами отчаянья. Он поднял одеяло и попытался накрыть им головы братьев.
— Закройте, закройте глаза! – всхлипывая, приказывал он.
— Не смей, — остановил его Герань. – Пусть смотрят на начало нового дня…
Горизонт оправлен в золото. Густые облака разогнаны грозой… В разрывах пылевых туч парит утренняя лазурь.
Кукушонок отвернулся от чистого неба как от проклятья. Герань победоносно взирал на гибель Коня Шайтанов, — на месте монстра стягивался ком искровых разрядов.
Герань облачен в неоновый ореол… Позвоночник строен, как хрустальный стебель, — цветы, растущие из него ослепительно белы. Ветеран величественен как атомный титан, – рельеф черепа подсвечен молниями.
— Герань… — позвал кто-то из детей. – Герань…
— Что вам? – раздраженно откликнулся ветеран.
— Если Старый Бог околел, то не согласишься ли ты стать Новым?…
…Кукушонок выкрикнул проклятье и хлопнул дверью.

Руль для раба

Тесная шахта выводила в подземную гавань. Хоббиты облегченно вздохнули, — всему свой конец, и каменной глотке тоже! В гавани толкались уреане, — шла эвакуация.
Над головами людей проплывают корзины и узелки с тряпьем. Дряхлые чемоданы распахиваются, — на головы высыпается пестрый скарб. Тявкают брошенные собаки. Ноги скользят на россыпях бисера. Рукотворные миражи носятся, как кометы, освещая панику. Сброшенные маски растоптаны.
Перегруженные субмарины покидали родные берега…
— Смотрите, сударь, какая необычная субмарина! – оруженосец указал на стальную раковину, расчерченную швами и следами сварки. Иллюминатор тускл, как глаз моллюска.
— Взглянем на неё поближе, — предложил китобой.
Субмарина имела вид скрученной раковины. В её центре вращалось колесо, оснащенное гребными лопастями, — такие стоят на пароходах. Рули подводной лодки походили на плавники ерша.
Субмарина дожидалась своих хозяев, и хоббиты решили заменить этих достойных людей.
Внутренность субмарины выстлана алым шелком. Если забраться в сердце быка, то, наверное, увидишь то же самое: переборки, складки, соски и полости. Красные фонари… Субмарина разделена на два отсека, — верхний и нижний; машинное отделение где-то внизу. Отсеки соединены чем-то вроде сфинктера, — его надо давить, давить, давить до тех пор, пока не протиснешься в соседний отсек.
Рычаги, обжатые кожаными манжетами, торчат прямо из палубы.
— Так, что у нас здесь… — китобой тронул рычаг, затем второй, третий.
Глаза опытного морехода следили за показаниями приборов, блестевших в проплешинах обивки.
— Блаженный Король, — возмутился он, — да где же здесь управление вертикальными рулями?!
— Наверное, в соседнем отсеке, — предположил оруженосец.
— Давай-ка, посмотри!
Оруженосец протиснулся в соседний отсек, и доложил:
— Хорошие новости, сударь! Здесь тоже есть рычаги!
Лязгнули суставы рычагов. Китобой снова взглянул на приборы… Яйца об камень! Верно: вертикальные рули управлялись из соседнего отсека…
Сложно поверить, но субмарина действительно нуждалась в двух рулевых, – каждому давалось по рулю!
— Сударь, мне возвращаться? – спросил оруженосец.
— Нет, — ответил китобой, и сквозь зубы процедил: – Будешь рулить вместе со мной!

Субмарина благополучно покинула гавань. Плавание обошлось без споров и ссор.

Золото Хильды

Вулканелли разорвал живот и снова достал шарманку.
В картонном коробе зазвучал механический, лишенный выражения голос:

Браво. Вы уничтожили Чудовище Фратрии. Я отомщен и почти свободен. Меня связывает лишь данное Вам обещание. Следуйте за мной, я раскрою Вам секрет приготовления золота из ртути и свинца.

Хильда решила запомнить всё, что покажет и скажет Вулканелли. На память она не жаловалась… Золотом разлуку не искупить, но в новой жизни оно поможет.

Счастье Генерала

Генерал номер Прайм подполз к трупу Чудовища Фратрии и критично осмотрел останки. Эх, у урода нет ушей! Генерал мог бы срезать их, вынести из боя хоть один трофей, — было бы чем оправдаться перед командованием.
Так… револьверы на месте, — гравированные орудия с литыми головами медведей на стволах. Ещё теплые… Но это обычное оружие! Как втолковать трибуналу, что эти стволы умертвили целый взвод штурмовиков? Как убедить судей в том, что обезглавленный труп может отрастить липкую ногу, заползти на потолок и уничтожить элитный отряд Калечина меньше, чем за десять минут?
— Ну и как тебе моя цифра?
Генерал обернулся и вздрогнул как школьник, застигнутый за исправлениями в классном журнале.
В пещеру вошёл высокий мужчина, — выбритая до глянцевого блеска голова, шрамы, выцветшие глаза, шейный платок и летний костюм. Видно было, что незнакомец привык к мундиру, — пиджак застегнут на все пуговицы и тщательно выглажен.
— Ты?! – прохрипел Генерал номер Прайм. Острие Чести вырвалось на свободу.
— Пожалуйста, убери меч, — попросил мужчина. – Я безоружен. Я пришёл попрощаться…
— Ты не мог выжить… — пробормотал Генерал номер Прайм. – Это невозможно!
— Невозможно, — согласился Генерал номер Один. – Этот дьякон… Он смертельно ранил меня. Накинул струну на горло, было больно. А ты не лучше! Увел моих людей и оставил меня умирать! Хвала Королю, уреане подобрали меня и дали жизни взаймы…
— Желаешь отомстить? – насторожился Генерал номер Прайм.
— Если честно, то я готовился к этому, — признался Генерал номер Один. – Но потом передумал. Видишь ли, я понял, что отрезок посмертной жизни короток, и обидно тратить его на кровопролитие… Поэтому я отрекся от мести и выбрал семейное счастье. Познакомься с моей женой…
Жена Генерала тронула Чудовище носком розового сапога.
— Не кусается?
— Нет, дорогая, оно околело. Познакомься, — Первый указал на Генерала номер Прайм. – Это мой боевой друг, Генерал номер Два. А это, — Первый кивнул в сторону жены, — моя супруга, Заина.
Заина выглядела весьма необычно: одна половина её лица была женской, а другая – мужской. Мужская половина была живой копией Генерала номер Один. Шея Заины укутана алым платком.
— Заина как и я воскрешена уреанами, — продолжил Генерал номер Один. – Какой-то урод оторвал ей голову, но уреане исправили это… До смерти её считали мужчиной, который подражает женщине. Извращенцем, проще говоря. Вздор!!! Я-то знаю, что это не так! Заина – женщина… и подражала она не какому-то там мужику, а Мне, предчувствуя наш брак! Посмотри, как мы похожи! Её мужество до последней жилы списано с меня. Я так ждал её… Не беда, что для встречи нам пришлось взять немного жизни взаймы.
Заина поднялась на цыпочки и лизнула бесцветные губы мужа.
— Так вы, значит, оба дохлые…. – протянул Генерал номер Прайм. — Ха! Ну и как, теперь-то ты доволен, покойничек?
— Да, — ответил Генерал номер Один. — Будь счастлив и ты. Сотри мою цифру и носи свою… В отличие от нас ты живешь не взаймы!

Новый Бог

Дети Кота выбежали на улицу. Гетто освещено утренним солнцем, небо чисто, а дома угольно черны, — нежная лазурь отменила оттенки копоти.
Перепуганные ленивцы бегут из нор, — их выталкивает молодая цветочная поросль.
Мостовые гетто зеленеют от нежных побегов. Огоньки соцветий горят в черепице крыш. Канализационные люки скрипят и поднимаются, — мясистые листья выползают наружу.
Каннибалы склоняются к цветкам герани и оглушительно чихают. В зрачках мурен растворяются красные бутоны.
Через час в гетто цветут гераневые джунгли. Узкие тоннели, сплетенные из стеблей, петляют там, где некогда лежали проспекты. Развалины домов темнеют, как скалы. Водопады канализационных стоков многозначительны, как омуты бриллиантов.
Арахноманы по-обезьяньи свисают с цветочных стеблей. Молодые женщины пьют росу из пухлых бутонов.
Дети Кота бегут по крышам домов. В их руках молотки и зубила… К полудню работа завершена: на фронтонах домов, — каменных, пустых треугольниках, — выбиты детские рисунки. На них изображен старик, склоненный под тяжестью цветов, — они растут из позвоночника. Пчелы вьются у пушистых тычинок. Старик улыбается; цветочная пыльца слетает с его ладоней и припорашивает волосы детей, играющих у ног Нового Бога.
Могильник раскален полуденным светом, — Солнце взяло реванш за все время холодной ссылки за облаками. Лужи яичного желтка с шипением запеклись… Могильник завернут в мантию из омлета и яичницы.
Герань взошел на вершину яичной горы и, сощурившись, взглянул на Солнце. Ослепительный зенит… Спасаясь от солнцепека, ветеран накрыл голову граммофонной пластинкой, — виниловый диск отливал мягкими, ореольными бликами.
Голодные дикари подползали к горе, косились на Герань, блиставшего виниловым нимбом, и жадно лизали запеченные яйца. Меж спин голодных людей бегали розовые поросята.
— Кушайте на здоровье, — благодушно кряхтел Герань. – Яичницы хватит на всех. Голода больше не будет!
Лицо старика, — сеть ослепительных лучей… Зубы – кубики искрящегося хрусталя, веточки нервов повисли в них. Вокруг головы дрожит золотое кружево застывшего света. Глаза – лужицы раскаленного газа.
— Внизу есть пещера со свежим омлетом, — улыбаясь, сказал Герань. Свет сползал по щекам как сгущенное молоко… ветеран обмакнул в него пальцы, растянул в липкие лучи и пророкотал: – Это мавзолей! Входите туда со смиренными взглядами и сжавшимися сердцами! Входите молча! Не потревожьте прах Ржавых Архангелов!
Свиньи хрюкнули и уткнулись в яичницу.
Йозеф Шкурник разгребал кости Коня Шайтанов. Прах дымился; врач потел, вонзая в него лопату. Белый халат прожжен искрами, вырывающимися из разрытого пепла.
— Блаженный Король, да где же его сердце? – ворчал уставший врач.
Над местом раскопок висел аэростат доктора. Плетеная гондола завалена колотым льдом и живыми сердцами… Шкурник собирал их до самого полудня, — облазил поле брани от края до края…
«Так, кто это у нас?» — интересовался он, взвешивая на ладони очередное сердце. – «Ага! Это охотник за головами… мужчина лет двадцати или двадцати пяти. Интересно, кто купит эту личность. Нет слов, кто-то купит, ведь это дивный товар. Кто как, а я не прочь поохотиться в деловом районе города… или в театре… или в музее… или в кино».
Герань присел на корточки и задремал. Дети Кота подкрались к нему и водрузили на спину широкие крылья, склеенные из старых газет.
— Тссс, — предостерегающе шипели они. – Тише! Бог отдыхает… Взгляните на него! Как он красив…

Новый дьявол

Кукушонок задыхался от обиды и горя: брань и камни летели в его спину. У Могильника лежал не упокоенный пращур, вокруг его праха ликовали предатели, самозванный божок потакал восторгам изменников.
Детей Кота переполняли отвращение и ненависть:
— Я видел своими глазами, как у этого ублюдка пробивается хвост, — говорил один.
— А я слышал, что у него растут рога, — подхватывал другой.
— Бредни, — возражал третий. – Нет у него ни хвоста, ни рогов. У него костяной гребень на голове!
Четвертый сгущал тона:
— Я слышал, что если Кукушонка запустить в погреб, набитый хлебом и крысами, то он будет жрать крыс, причем до тех пор, пока они не признают его вожаком. А ещё он кровью натирается от макушки до пальцев ног!
Кукушонок то и дело поминал бритву, приготовленную для мести.
Преследователи загнали его на завод. Просторный цех показался вполне удобным для жизни в изгнании… Конечно, здесь и надо жить отшельнику!
— Мне не нужны соседи, — возразил незнакомец.
Кукушонок выхватил бритву и приготовился вырезать дорогу к очагу. В следующее мгновение он понял, что с одним-то парнем справится без проблем, а вот с двумя — едва ли. Чем дольше он медлил, тем больше становилось незнакомцев! Вот так дела: все на одно лицо – близнецы или двойники… Безухие: под висками морщатся обрубки ушных раковин. Волосы как траектории соломенных вихрей, глаза – как бильярдные шары в воротниках из сапожной кожи. Скулы явно решили прорасти наружу. Губы дрожат. Все эти парни на пределе. Сколько электричества в их перегретых нервах?!
— Ребята, как вас мама рожала: по одному или легионами? – спросил растерявшийся Кукушонок.
Незнакомец стянул плащ через голову, скомкал его и отбросил в сторону. Мельтешение двойников прекратилось…
— Я здесь один! – крикнул незнакомец.
— Уже двое, — поправил Кукушонок и попытался обойти соседа.
Не тут то было! Парень перегородил ему дорогу.
— Даже не думай заглядывать за мою спину, — пригрозил он.
И правда: он стоял так, словно загораживал какой-то секрет, спрятанный за спиной.
— Мне до лампочки, что там у тебя за спиной, — заверил Кукушонок и, ужаленный любопытством, обронил: — Кстати, что там у тебя?…

Ночевали в разных углах. Кукушонок был настороже; незнакомец стонал и вскрикивал во сне…
Мальчика одолевала жажда. Сразу видно, здесь плавили сталь, — ни капли воды!
Кукушонок не поверил удаче, когда увидел крохотного ящера, дремавшего на рельсах. Маленький такой дракончик, — не больше кошки. Мальчик вырос во внутреннем гетто и знал как выжить в нём… Если рядом гекко, то от жажды точно не умрешь! Кожа ящериц слизистая, и если её облизать, то потребность в воде отпадет до рассвета. Дополнительный бонус, — цветные видения, они в точности отражают мир глазами маленького дракона. Благодаря гекко Кукушонок знал все о драконьих гнездах, насекомых, пауках, крысах и тайных норах.
…Гекко зашипел, когда Кукушонок прижал его голову к холодному рельсу. Пот ящера кислый, похож на перебродившее пиво… Видения не заставили долго ждать: выстрелы и сороки, выстрелы и сороки, перья, перья, печальная женщина тает в перспективе рисунка, начертанного ожогами…

На рассвете Кукушонок разбудил Иеремию и признался, что нечаянно раскрыл его секрет.
— Думаю, тебе уже нечего скрывать, — завершил свой рассказ Кукушонок. – Ты свободен. Ничто тебя здесь не держит…
— Я расстрелял свой ум, — возразил печальный Иеремия. – Покончил с собой. Застрелился… Здесь мой мавзолей.
— Не печалься, — ответил Кукушонок. – Я посторожу твою могилу. Можешь погулять напоследок…
— Где?! – возмутился Иеремия.
— Там! – воскликнул Кукушонок и махнул рукой на цеховые стены. – Меня оттуда выгнали, но тебя там ждут!!!

…Голова Джаги светилась как гадальный шар, населенный тревожными видениями.
— Всё в порядке, сударь? Как же Вы долго! Я места не нахожу, видел нехороший сон… Привиделось мне, будто бы выгребаю я из печки старую золу, а в ней обгоревшая жестяная фигурка… маленькая такая птичка. А Вы сидите за столом и мастерите новую! И уши у Вас острые и длинные… прямо как у Вашей демонической зазнобы… Вы говорите: «Это временно», и трясете своей поделкой, а она из мокрого картона!
— Сон в руку, — буркнул Иеремия. – В путь, дружище. У нас свидание с мажордомом Хаспи… Убийцы найдены. Поспешим! Одна нога там, другая здесь… Дело закроем, и я возвращаюсь сюда.
«Это по уму», — согласился внутренний голос. – «Завершай-ка свои дела и назад в могилу. Нечего по земле шастать, если кости в яму свалены».
Иеремия расстегнул рубашку и потер зудящую грудь: кожа слезала вместе с брачной меткой Фьервиолиндалиэн.

Слово Хаспи

Роскошь за пределами сытости: Хаспи выглядел как чучело червя в золотом яблоке.
Мажордом зарылся в ворох золотой фольги, — из жестких складок торчали седые бакенбарды и мокнущий нос, волосатые пальцы поглаживали слитки, сложенные на манер карточного домика.
Берлога Хаспи завалена лимонно-желтыми самородками величиною с конскую голову, пасторальные рисунки внуков оправлены в мятые наличники из драгоценной фольги, в воздухе кружится золотая пыль…
Иеремия повёл воспаленными ноздрями и оглушительно чихнул:
— Ваш дом преобразился, сударь, — сказал он, складывая носовой платок.
— И Вы изменились, — ответил Хаспи. В его голосе плескался переслащенный чай. – Что с Вашей кожей сталось? Это кора какая-то, а не кожа… А уши где потеряли? Мои люди рассказывают, что Вы превратились в дерево, вырастили ветки на голове и приютили жуков под мышками. Я-то, признаться, им не поверил…
— И правильно сделали! – подхватил Иеремия. – Ваши люди по ошибке присоединились к чужой компании! У меня был конкурент, живое дерево…
— Выходит, я отдал людей налево?! – ладонь хоббита смела домик из слитков.
— Выходит так. Их отряд возглавлял самозванец, выдававший себя за меня… — Иеремия покраснел от укола вины: двойник предстал в памяти и взглянул с укором.
— Но они разоблачили убийцу, — заметил Хаспи и удовлетворенно чмокнул влажными губами. – А Вы пролетели, сударь.
— Нет, не пролетел! – взметнулся Иеремия. – Убийц было двое! Да, Ваши люди уничтожили Черную Тварь Уреан, но она выступала в дуэте, так сказать…
— Ну, ладно. Скажите ещё пару слов… пока я Вас не выгнал.
Иеремия сжался от удара по самолюбию и представил прицельную рамку, наезжающую на красное личико Хаспи.
— Хорошо, — терпеливо сказал он. – Слушайте. Черная Тварь Уреан была не живым существом, а фантомом. Уреане ежемесячно воплощали её в раскаленном пепле и таскали в саркофаге как священный фетиш. Короче, на своих двоих она не ходила и дальше внутреннего гетто не выбиралась. Понимаете, о чем я? Доктор Алоиз и прочие были убиты здесь, а не во внутреннем гетто. Черная Тварь Уреан загубила немало людей, убила одного гнома и дракона, как мне стало известно, но к смертям хоббитов она не причастна…
— Оригинально, — Хаспи подобрался, как искушенный зритель, почуявший кое-что новенькое. – Такого мне ещё не рассказывали. Продолжайте…
— Интрига в том, что у Черной Твари Уреан была сестра…
— О?!
— Да! – воскликнул воодушевленный Иеремия. – В городе жили эльфийские Дамы… у каждой своя поляна и тотемное дерево, своя вечная молодость и все такое…
— Вздор! – воскликнул Хаспи. – Все эльфы уплыли на Запад!
— Эти не уплыли. Не успели. Почти у трапа случился междусобойчик, после которого одна ослепла, а другая обезножила…
— Басни, — недоверчиво проворчал Хаспи.
— Это история! – упорствовал Иеремия. – Той, что ослепла, выпало сражаться с Инфернальным Муравьедом. Она погибла вместе с Чудовищем… И воскресла в облике Твари Уреан!
— Сам придумал? – усмехнулся Хаспи.
— Вторая залечила раны, встала на ноги и поселилась на маяке, — речь Иеремии звенела, как металлофон. – Они так и жили бы: врозь, но вечно, без вреда для смертных… ох, все было бы хорошо, если бы не их проклятое наваждение! Они помешались на театре теней. Сестры давали представления для мужчины, из-за которого, в общем-то и поссорились…
— Вот, — Хаспи облегченно вздохнул. – Я так и думал: это сочинение не обойдется без любви.
— Видите ли, они хотели вернуть возлюбленного… разыграть такой спектакль, который привлек бы их эльфийского эстета. В этом театре играли бы не куклы, а настоящие, живые тени…
— Всё понял! Хорош, хорош, остановитесь… — Хаспи махнул рукой, словно возвращая Иеремии остаток рассказа. – Позвольте, я завершу Вашу историю: сестры воровали тени людей и хоббитов для того, чтобы они выступали в театре. Сколачивали труппу, так сказать. Труппа росла, гора трупов тоже. Иначе и быть не могло: ни человек, ни хоббит, ни орк, ни гном, ни дракон без тени прожить не может… Я всё правильно сказал?
— В общем и целом… ну да, правильно, — растерянно пробормотал Иеремия.
— А теперь послушайте меня, — Хаспи вылез из фольги и прозвенел шлейфом из золотых монет. – Мои люди говорят иначе! Во-первых, они и видеть не видели, и слышать не слышали сестру Твари Уреан. Да и какая может быть сестра у призрака! Бред! Байки!
— Дилетанты… — пробурчал Иеремия. – Им бы карманников на базаре ловить!
— Да, Тварь Уреан необычное, волшебное существо, — Хаспи увлекся так, что пропустил замечание Иеремии мимо ушей. – У неё причуды с наружностью. Каждый месяц меняет рожу и ненавидит тех, у кого она на месте… Стерва… В общем, она стягивает старое лицо как перчатку, попутно сдирает лица с тех, кто оказался поблизости, а потом выращивает новую… молодую мордочку. Это как рисование: на пустом фоне появляется новое лицо. Но для этого нужно знать, что рисовать, нужен образ, не так ли? Как там говорят уреане?… Эйдолон! Умное словцо, но я скажу проще. Мы эти образы при себе таскаем… вот один из них!!!
Хаспи ткнул пальцем в собственную тень, а затем перевел жест на тень Иеремии:
— А вот и второй эйдолон! Теперь-то поняли?! Вспомните, сударь, был у нас в городе случай: завелся лиходей, который почками и сердцами торговал…
Иеремия помнил этот случай: преступник был хирургом, — одни пациенты обкрадывались, другим вшивались здоровые органы.
— Тварь Уреан не лучше, — продолжил Хаспи. – Одно лишь отличие: она крала не печенку, и не легкие, а облик… Пересаживала себе украденную внешность.
Иеремия сжал кулаки, — костяшки пальцев побелели как пороховые вспышки.
— Это вторая версия, — процедил он. – Я её отметаю!
«И правильно делаешь», — поддержал его внутренний голос. – «Болтовня Хаспи смахивает на отмазки Фьервиолиндалиэн. Нельзя соглашаться с этой ересью! Если по ней судить, то зря ты стрелял, расталкивая хороводы сорок»!
— Эта версия слишком сложна! – прокричал не на шутку испуганный Иеремия. – Вот ещё: зачем вести избирательное преследование жертв? Красть не любые тени, а именно хоббитов, именно орков, именно людей?…
— Успокойтесь, — пресек багровеющий от гнева Хаспи. – Уйму средств вбухал в это предприятие, а в ответ получил… сказки! Смотрите сами: ни одного доказательства! Где обещанные головы убийц?! Тварь Уреан сгинула бесследно… А что, кстати, с её так называемой сестрой?
— Она стала рисунком на полу, — буркнул Иеремия и поник от нехватки убедительности.
— Рисунком?! – Хаспи скривился так, словно стоял у выгребной ямы. – И что прикажете с ним делать? За что мне платить награду? Да и кому платить-то?! Вам? Вашему двойнику-самозванцу? Или Дьякону из Квартала Банкротов, который, оказывается, знал всё с самого начала?… Или всем сразу?! — глаза хоббита съежились в пару змеиных клоак. – А знаете что?
Хаспи запахнул парчовый халат, протопал к Иеремии, поднялся на цыпочки и зашипел:
— Убирайся прочь, шоколадный торчок! Вон отсюда! Уноси ноги, пока я не вспомнил про паромобиль, который одолжил тебе, и который ты бросил в трущобах!!! А где мой пистолет, а? Сожрал мой аванс, дармоед?!
От гнева и пережитых страданий на Иеремию напал нервный тик: лицо перестало слушаться; щеки дергались, как под электрическим током, веки сжимались на закатившихся глазах… И славно: если бы не приступ, хоббит пал бы со сломанной шеей. Не догадываясь о своих шансах, Хаспи удовлетворенно взирал на судороги наемника.
— Поскорее уносите ноги, — посоветовал хоббит. – Если умрете здесь, то хоронить я Вас не стану, на удобрения пойдёте…
На стене за его спиной вспыхнул прямоугольник дверного проема, — подсвеченный дым валил из него. За порогом шипели пузыри реторт и черных от копоти колб.
Над мажордомом Хаспи вспыхнули символы химической опасности, — они изобиловали на защитном комбинезоне человека, вошедшего в комнату. Стальная молния от промежности до ворота, бесчисленные карманы на груди, животе и бедрах, пипетки и лакмусовые бумажки, зеркальная маска, закрывающая лицо от жара и брызг, пятна кислотных ожогов, резиновые перчатки… В руках дымился поднос. Судя по костюму, у сиятельного хоббита появился штатный химик.
Химик перевернул поднос и постучал по нему каминными щипцами, — к ногам Хаспи посыпались горячие, словно пирожки золотые слитки.
— Новая партия! – объявил химик… Голос был женским!
— Младшая мать… — прошептал Иеремия.
Хильда стянула резиновые перчатки, — правая кисть оплетена золотой цепочкой с фигурками новорожденных щенят… Металл ослепительно бел; Хаспи благоговейно прильнул к озолоченной женской ручке.
— Чего ты хочешь за эту чудесную горку? — хоббит протянул дрожащие пальцы к горячим слиткам.
— Шагающий танк, — ответила Хильда и подняла зеркальную маску. Иеремия не узнал младшую мать… Перед ним стояла фея лесных пожаров!
— Шагающий танк? – переспросил Хаспи. – У тебя уже есть один!
— Мне нужен не один, а два танка, — уточнила Хильда. – Они будут вальсировать во дворе моего нового дома…
Взгляды Иеремии и Хильды встретились… Над головой Хильды показался мираж: маска Фламинго медленно опускалась на лицо.
Иеремия моргнул, прогоняя видение.
Хильда подмигнула в ответ. Её взгляд теплый, как парное молоко.
— Ты вернулся?… Хвала Королю! Я искала тебя в каждом горожанине…
«Вернулся»? – переспросил внутренний голос. – «К месту заданный вопрос. Тебе пора, дружок. Дела сделаны, пора возвращаться в могилу».

Брачный союз

Вернуться в могилу не удалось.
К осени Иеремия отрастил новые уши, — таким было брачное испытание, назначенное Хильдой Фламинго.
Бракосочетание прошло в часовне Квартала Банкротов. Храм скрипел от изобилия пластиковых цветов. Цепи, на которых висела старая баржа, увиты елочными гирляндами.
Хильда прекрасна, как кружевная птица, — платье стелится по палубе и свешивается за борт. Оно распахнуто: лобок прикрыт треугольным экраном, на носках туфель горят яркие софиты. Когда она шагает к алтарю, фонари по очереди подсвечивают экран, — моргают вспышки, — люминесцентный лотос появляется и пропадает в соответствии с ритмом шагов. Виски невесты украшены нежными перьями.
Иеремия облачен в бархатный камзол, кружевную рубаху и брюки, заправленные в сапоги для верховой езды. На голове берет с пером белой цапли. Он при шпаге и кинжале, — невеста настаивала, чтобы оружие висело на цепочном поясе, а камзол был вышит серебром.
Новый дьякон висел под потолком… он играл роль Счастливой Звезды Новобрачных. Голова покрыта кокошником из фольги: мятые лучи тянутся от аскетичного лица; плащ из трепетной вуали подобен хвосту кометы. Веревки скрипят, но держат его тело над палубой.
Сказав то, что должен был сказать, священник снизился к головам новобрачных и возложил на них веночки из скрученных елочных гирлянд…
Щелкнул рубильник: в волосах Иеремии и Хильды вспыхнули крошечные лампочки. Банкроты, собравшиеся на церемонию, подались вперед, их взгляды устремились на сияющие венцы. По рядам зевак прошли возгласы одобрения: Ни одной перегоревшей лампочки! Добрый знак!
По обычаю Хильда бросила букет невесты. Её руки привыкли метать гранаты, поэтому букет никто не поймал… он пронесся в воздухе и попал в сороку.
Поскольку ни у Иеремии, ни у Хильды не было фамилии, они получил то, что хоть как-то походило на фамилию, — прозвище жены – Фламинго.

Мирная жизнь

Усадьба Фламинго являла собой бесподобное сооружение… У Хаспи была выкуплена почти вся его недвижимость, — десятки жилищ рассеянных по городу. Комнаты, башенки, флигеля, многоквартирные дома, пентхаузы и коттеджи соединены металлической кишкой, в которой носилась пыхтящая вагонетка. Супруги бросали кости, определяя, где им жить сегодня, а где завтра.
Признаться, они и не ведали, как выглядят некоторые уголки их жилища. Места было предостаточно: следопыта Джагу, оставшегося без глаз и не у дел, приютили не задумываясь.
Джага оказался интересным рассказчиком: ужиная, супруги с любопытством слушали его истории о ночных забавах соседей.
— Головы наших друзей раскачиваются на кроватных пружинах, — вещал сновидящий Джага. – Сосед отшатывается назад, надувает щеки и плюёт в рот своей жене…
Словно подтверждая сказанное, за стеной скрипнули кроватные пружины.
Иеремия уткнулся в пустую тарелку. Плевки в рот были для него болезненным образом.
О Фьервиолиндалиэн заговорили неожиданно и тут же поссорились.
— Как ты мог подумать обо мне такое?! – вскричала рассерженная Хильда. – Да, мы ждали тебя. Да, Фьер вела себя странно…
— Угу, — глубокомысленно хмыкнул Иеремия. Он вспомнил сны Джаги, все до единого.
— Да ты не знаешь ничего, — вскипела Хильда. – Она ширму какую-то поставила, приготовила воду для умывания, бумагу и уголь… — по лицу Хильды прокрался призрак былого ужаса. – Она говорила что-то про Луну. Вроде как надо с тебя лицо содрать, у неё такая инстинктивная нужда… Потом она срисовала мою тень. Я ей позировала как натурщица. Это единственное, что между нами было.
— По глазам вижу, что не единственное.
Хильда вспыхнула и отвернулась.
— Да, не единственное, — проговорила она, не оборачиваясь. – Потом она напала на меня, сорвала маску Птицы и разбила её на куски. Сказала, что это взамен твоего лица… Дескать, она содрала моё бутафорское лицо вместо твоего настоящего. Удовлетворила свои инстинкты и избавила тебя от увечья.
— Инстинкты?… Какие ещё инстинкты?!
На этом диалог закончился… Общение перешло в болезненный обмен подозрениями и упреками. Хильда прекрасно держала удар: Иеремия ретировался на чердак.
К вечеру супруги примирились.
Идея выучить эльфийский вынашивалась очень долго. Репетиторы не отзывались, учебные пособия и словари были найдены только через посредников. Иеремия узнал, что «Фьер» — это трепет воробьихи, отряхивающей перья; «Виолиндалиэн» – грибной дождь.
Гномий Маяк оставался необитаем. Лишь Иеремия заходил туда, поливал Тотемный Клён Фьервиолиндалиэн и грустил. Клён казался телескопом, выставленным в пустое небо.
Куклы эльфийской княжны были сложены в корзину. На досуге Иеремия вываливал их на стол, чтобы рассмотреть и поиграть: хоббиты, гномы, люди и орки падали друг на друга с распахнутыми объятиями из ваты и тряпок.
Личные вещи Фьер Иеремия оставил в покое. Среди болванок для кукольных тел лежал клочок бумаги с кратким посланием на эльфийском. Его Иеремия забрал, — хотел попрактиковаться в языкознании. Целый вечер он провел над словарем и письменами. Перевод записывался поверх эльфийских слов. Вот что получилось:
…Благодарю, с Тополем всё в порядке, он в добром здравии и желает долгого протяжения ветвей твоему золотому Клёну.
На этом закончим обмен любезностями.
Я отказываю тебе в займе. Ни одной Тени в долг, коварная сука! Обходись, как можешь. Если тебе не угодно хищение теней, срисовывай их, или носи яму вместо лица и ходи урод уродом. И не пытайся сломить меня пытками совести! Посмотрите на неё: ей жалко смертных! Где дрыхли твои принципы, когда ты лишила зрения меня – вечную, навсегда?…
Завершив перевод, Иеремия погрузился в медитативное оцепенение.
«Это ничего не доказывает и не опровергает», — твердил внутренний голос.
— Это углубляет мои сомнения, — отозвался Иеремия.
…Эльфийские письмена сползли с бумаги, прокатились, словно комья волос по столу и исчезли, отставив пряный запах горячего пепла.

Надо работать!

Фламинго жили бы без забот, если бы не инфляция, вызванная избытком золота. Дело дошло до того, что слитками мостились улицы; грузила для рыбной ловли отсвечивали желтым; нищие перед сном подкладывали самородки под голову, а дети заряжали рогатки крошечными слитками, — при попадании в стену они забавно плющились.
Вопрос о работе становился проблемой желудка!
Хильда устроилась на часовой завод, но у станка потеряла настроение. Судя по инструкциям, её ожидал однообразный труд, — двенадцать часов в кирзовых сапогах. Пришлось удрать в профессиональный союз; возглавив его, Хильда добилась сокращения рабочего дня до восьми часов и вычеркнула кирзовые сапоги из перечня предметов спецодежды.
Иеремия промучился дольше. После неудачных экспериментов на скотобойне он понял, что его ремеслом была и остается криминальная френология. Жандармерия вежливо выслушала все его клятвы и мольбы, и, дождавшись паузы, опустила решетку перед носом.
Пришлось дать на лапу мажордому Хаспи: старый хоббит пересчитал банкноты, пожаловался, что мало, но отписал в жандармерию о том, что Иеремия не являлся на службу не по причине лени, а ввиду розыска, который вел по его, Хаспи, поручению…
…разыскивал прилежно, — писал Хаспи, — допросы вел с пристрастием, и в поте лица. Вашим агентом проделана результативная работа: убийцы моих родственников разоблачены и уничтожены. Иеремия видный специалист по расследованию дел об отравлениях…
Иеремия сомневался в том, что характеристика мажордома Хаспи пойдет дальше канцелярии. Но нет: на следующий же день после подачи характеристики и прошения его вызвали в жандармерию.

Новое дело

Приемная шефа подобна кладбищу оленей: сброшенные рога висят как мертвые полипы. Полосатые обои на стенах, медные барометры, обтекаемые кукушки ныряют из часов размером со шкаф. Пол завален листовками и обрывками газет. Следы обуви черны, как грязные печати. В дверном проеме проносятся каталки с ранеными. Пахнет ожогами и серой.
Человек в бинтах корчится перед раскрытыми наручниками и носками сапог.
— Уверяю Вас, господа, кипящая смола вспучилась и стала нимфой стрекозы!
Под шляпами жандармов киснет сумрак недоверия.
Иеремия соскреб с паркета прорванный газетный лист и отвлекся на чтение:
Культ наступает!
Не так давно в город проник экзотический культ. Его последователи поклоняются Урею, — метафизической силе-скульптору, которая лепит из материи всё, что имеет название или имя. История культа не изучена; не ясно даже, откуда явились фанатики, известно лишь современное состояние их вероучения, — оно реформируется.
Фанатики, именующие себя «Уреанами», раскололись на враждебные партии. Одни считают, что способности Урея ограничены теми образами, которые уже существуют в мире; вторая партия, известная как Око Смелости, полагает силу Урея безграничной, — он может рождать любые, даже не имеющие подобий, умопомрачительные образы.
Последняя выставка Ока Смелости являла сомнамбулический кошмар: картины маршировали по улицам под пение десантных комбинезонов, набитых сверчками…
Иеремия сунул палец в прореху, распахнутую в центре газеты. Вот так Уреане! Ниже было продолжение текста, темнели какие-то фотографии.
С первой улыбался пожилой мужчина, — судя по копоти на щеках, кочегар. Он лежал на больничной койке, и усатое лицо было единственным, что не закрывал гипс. Приводился комментарий:

…Я выбежал на улицу и увидел, как штакетник восстал в подобие богомола размером с дом!…

Со второй фотографии щурилась близорукая старушка.

…Цветная плесень заползла на стену, — говорила она, — закостенела и рухнула на меня, как доска…

С третьей фотографии скалился дикарь, — росомашья плотоядность, татуированные ноздри, в щеках прорезаны окна, — в них громоздятся валуны коренных зубов, и, — в довершение к облику, — декольтированное платье, сшитое из крупных, как лопухи, цветочных лепестков.
Этот дикарь считает себя ангелом, — доносил комментатор. – Допрос не внес ясности: головорез бредит о цветочном рае, который якобы благоухает где-то в городских трущобах. Непонятно, что вынудило его покинуть райские кущи и атаковать паровоз взмахами двуручного меча. Полиграф дымится от нестабильных пульсаций дикого ума.

Стукнули каблуки секретаря, запахло цветочным лосьоном и чернилами.
— Зайдите, сударь, — пригласил он. – Шеф готов Вас принять.
Иеремия решительно взялся за дверную ручку.
Стол шефа завален парадными шнурами и аксельбантами, растущими из жесткого мундира. Замерев от давления золоченого воротничка, шеф неподвижен, как трафарет, — лишь глаза шныряют по строчкам послания мажордома Хаспи. Седой вихор перечеркивает вид из окна: над крышами домов дрожат извержения промышленных выхлопов, педальные геликоптеры носятся как мухи.
— Рад снова видеть Вас в наших рядах, — произнес шеф. Его рот вёл самостоятельную жизнь среди вертикальных морщин.
— Моя благодарность… не знает границ, — запинаясь от волнения, начал Иеремия.
— Не надо, — пресек его шеф. – У меня мало времени. Личные дела, знаете ли… Вы приняты на службу. – Шеф щелкнул по письму бледными пальцами. — Этот бандит Хаспи пишет, что Вы дока в делах об отравлениях. Знаток ядов, так сказать. Что ж, у нас есть подобающее Вашей квалификации дело. Сейчас же спускайтесь в прозекторскую. Этой ночью обнаружен труп…
— Насильственная смерть? – не удержался Иеремия.
— Да. Злодеи должны быть наказаны, и чем скорее, тем лучше. Общественность возмущена беспорядками на улицах… Этот новый культ, он как чума! Доверие народа возвращается победами закона, сударь. Принесите их мне! Беритесь за дело, и да поможет Вам Блаженный Король!
Шеф махнул рукой, указывая на дверь. Его лицо напряглось от нервного нетерпения. Взгляд то и дело ныряет под стол.
Иеремия щелкнул каблуками. Разворачиваясь, он заметил, как шеф тянет за волосы сушеную голову ведьмы и ставит её на стол.
Шагнув за порог, Иеремия услышал горячий шепот: «Отвечай, старая карга, что Она делает в данный момент?!» До самой прозекторской он мучился вопросом: не показалось ли ему, что мумия и впрямь отвечает на вопросы старого рогоносца.

Прозекторская холодна как кафельная пещера, заросшая неоновыми грибами. Каталка стоит на терракотовом постаменте; мокрая простыня висит на углах трупного окоченения, больничный свет подобен эстрадной рампе.
Иеремии не страшно: в углу стоит врач, а у рукомойника – пара критичных ищеек.
— Смотрите, господа, — призывает жандарм с баннером палача и тянется к рукомойнику.
Иеремия скашивает глаза в его сторону. Жандарм вращает вентиль и пятится: водопроводный кран хрипит, булькает и изрыгает гроздь мутных пузырей, — каждый жидкий череп. Вслед за ними истекают прозрачные гидро-скелеты.
Жандармы вскидывают руки, — в каждой по обрезу с дисковым магазином, — и открывают автоматический огонь…
Кафельная пыль извергается в их прищуренные глаза… На шляпах и рукавах растут пыльные сугробы.
Иеремия отмахивается от вспышек и пытается докричаться до врача. Без толку: сквозь шум не продраться. Врач читаем по губам и внемлет жестам; Иеремия тычет пальцем в груженную каталку и делает волнообразные движения ладонью, показывая, что надо сбросить простыню.
Врач подчиняется: простыня отлетает в сторону.
Жандармы стреляют с колена, — потоки трассеров отсекают пенный протуберанец, исполненный слипшихся рож.
Иеремия протягивает руки к каталке и немо шевелит губами: на трупе сидит чешуйчатый сторож. Шарки готов порвать любого, кто посягнет на его достояние, но Иеремия не в счет.
Жандармы отстегивают магазины и ставят новые. Горячие гильзы шипят на кафельном полу. Из водостока поднимаются густые пузыри. Нет больше ни раковины, ни рукомойника, — пули выбили пустоты в кафельной стене. В образовавшейся паузе Иеремия успевает спросить:
— Дружище, ты удрал из гетто? Как там наш Кукушонок?…
Шарки вытянул острую голову в сторону трупа. Иеремия ахнул: на каталке лежало тело Клариссы. Шарки всхлипнул: несчастная девушка, бедная сестра…
Жандармы подняли оружие и исключили его плач из акустической гаммы.
Иеремия подошел к каталке и осмотрел останки. Кровь отступила от его лица. Знакомое окоченение! Память заболела, как лунка удаленного зуба. Место Фьервиолиндалиэн ампутационно пусто.
Включен фонарик:
Храни нас, Блаженный Король… Труп Клариссы не отбрасывает тени!

Жандармы вставили стволы в водосток и вздохнули от облегчения.

Свидание

Придерживая испуганную фиалку, съежившуюся в петлице кителя, Иеремия карабкается по отрогам костяных гор. Блаженный Король, завод похоронен под выбеленными ветром скелетами!
Под подбородком раскачивается Амулет Кота, — безупречная пайцза, распугивающая стрелков. Ленивцам безразличен авторитет уличного воина, — посему путь Иеремии размечен мохнатыми тушами, а револьвер дымится как мокрый факел.
Лицо немеет от прикосновений осеннего ветра; Иеремия отплевывается от мокрого снега, прикрывается щитами гигантских гербер и упорно карабкается по костям, — ему кажется, что он опаздывает на свидание.
Распинать черепа. За костяными шарами зияет провал бойницы. Иеремия бесстрашно просовывает голову в атмосферу цеха.
— Блаженный Король! – вскрикивает он.
Стены цеха покрыты пометом птиц. Мягкие перья падают с потолка. Саженец Фьервиолиндалиэн вырос в молодое деревце. Упругий ствол тянется к темному потолку… Нежные почки лопаются, роняя на пол золотую пыль.
Знакомый ожог на полу… Иеремия давит на сердце в надежде удержать его и бежит к рисунку. Он бежит так быстро, что Шарки падает на пол, а фиалка хрустит под каблуком.
— Я слежу за рисунком не щадя души, — уверяет Кукушонок. Голос курсирует под потолком, словно летучая мышь.
Иеремия запрокидывает голову и тут же отворачивается: в лицо падают белые капли, — в каждой отражено лицо Кукушонка. Через мгновение Иеремия заляпан пометом от макушки до пояса.
Сороки снижаются по круговой и роняют перья.
— Здорово приятель, — хором приветствуют они. В голосах птиц, всех до единой звучат интонации Кукушонка. – Не удивляйся, — продолжают птицы, — я живу во всех этих птицах разом.
— Ничего удивительного, — признался Иеремия, повидавший за последнее время столько чудес, что и на десяток жизни хватит. – Однако же, странный у тебя способ жить…
— Мне прописали аутодафе, — оправдываясь, ответили птицы. – Братишки натащили огня. Чтобы спастись, я велел сорокам съесть меня. Теперь я разобран на кусочки, живу как мозаика. Меня ни найти, ни убить. Надо сжечь всех сорок в городе, чтобы у меня зачесался нос!
— Кости вокруг стен твоя работа?
— Это порча. Подарок для незваных гостей…
— Чудно, — отозвался Иеремия. – Слушай, дружище, здесь никакая женщина не ходила?
— Женщина эльф? – прочирикали сороки.
— Да!!! – прокричало сердце Иеремии.
— Женщина эльф нарисована на полу, — ответили птицы. – Других женщин эльфов здесь нет…
Все надежды обмануты. Иеремия подошёл к рисунку и бережно возложил на него букет мокрых от снега цветов. Фьервиолиндалиэн печально улыбнулась ему.
— Моя… моя история продолжается, — запинаясь, пробормотал Иеремия. – В городе совершено новое убийство. Я-то думал, ты вернулась…
Фьер отрицающе кивнула головой.
— Твоя сестра?
Снова отрицание. Фьер выставила два пальца и, загадочно улыбаясь, разогнула третий.
— Третья сестра?!
Фьер прикрыла глаза и отчаянно замотала головой. Затем она подняла указательные пальцы и медленно обрисовала ими сердце.
— Я тоже тебя люблю… — вздохнул Иеремия.
Фьер мягко улыбнулась ему, затем указала на свою грудь, — туда, где бьется сердце, а потом снова показала пальцами – Три.
— Ищи сердце, — произнесла Фьер.
Иеремия вскрикнул и сжал виски, — речь рисунка доносилась из пространства между ними.
— Ищи сердце, — повторила Фьер.
Иеремия измученно простонал и опустился на колени. Сотни тел Кукушонка хлопали крыльями и снижались к нему. Сороки окружили человека; самые смелые крались к цветам и воровато клевали их.
— Ищи сердце, ищи сердце, ищи сердце, ищи сердце, ищи, ищи, ищи…
Иеремия лег на рисунок, прикрыл глаза и, обливаясь слезами, усердно внимал звукам внутричерепной речи.

Последняя тайна

Табличка с титулами Йозефа Шкурника хрустнула под каблуком. Двери, на которой висела табличка, пришлось ещё хуже, — она слетела с петель.
В кабинете пылал камин. Голова чудовища дрожала на фоне буйного пламени, — мелко, как трещотка гремучей змеи. На месте лица зиял провал, — миллионы безлунных ночей свернулись на яйцах мрака. Флюоресцирующий плащ стелется по стенам, заползает на потолок и скручивается в тугую спираль. Тени хоббитов плавятся, как раскаленный воздух.
— Я нашёл тебя, — прорычал Иеремия. – Шёл к тебе сквозь безумие и выстрелы…
— Йозеф… Это Вы? – прошептала Хильда, вынырнувшая из-за спины мужа.
— Да, доктор ещё здесь, — прострекотало чудовище. Из складок плаща медленно, словно экскремент выползли обрывки белого халата и марлевой повязки.
Иеремия выдохнул остатки воздуха и вскинул пистолет. Из-под вооруженной руки выглянул Джага.
— Я вижу трепещущее сердце, увенчанное чертополохом, — изрек следопыт.
— Зришь в корень, сновидец, — каркнуло чудовище. – Это сердце Дамы Калечина…
— Черной Твари Уреан, — поправил Иеремия.
— Нет, — возразил преобразившейся Шкурник. – Это сердце Дамы… Она победила Муравьеда, но это стоило ей жизни… Уреане воскресили её в облике Черной Твари, но перед этим я успел найти её настоящее, все ещё бившееся сердце…
— Ты вживил её личность себе, безумец! – прокричала Хильда. – Сделал то же, что и со мной…
— Да, — ответил Шкурник. – Я не мог отказаться от той роскоши, какую обещала личность эльфа. Эти сестры… эти эльфы наделены безграничной властью над настроениями людей… БэКа, они носят их, как одежду! Какой, скажите, врач моего профиля откажется от инструментального владения душами?
— Ясно, — подытожил Иеремия. – Ты стал третьей сестрой…
— Не по крови, — поправил Шкурник. – Дубликатом, механически индуцированной личностью…
— Но с теми же пороками… — дополнил Джага.
— О да! – экзальтированно воскликнул доктор. — Дама Калечина помешана на театре! Думаю, она грезила им даже под ударной волной. Она мечтает о такой постановке, в которой играли бы настоящие, живые тени… Понимаете? Она настаивает на том, чтобы я крал тени хоббитов и орков для рассказа о подвигах героев Древних Дней… БэКа, я даже дракона ей нашел! И женщину орка, а это такая редкость в наши дни!
— Я знал… — пробормотал поникший Иеремия. – Я знал, что дело в театре…
— Но недостаток веры направил это знание не по тому адресу, — произнес Джага.
Чудовище с шипением поднялось на флюоресцирующий хвост. Плечи расправились, как капюшон кобры. Бросок! Пространство передернуло как простыню… Иеремия вздрогнул: космическая пропасть, зиявшая на месте лица, оказалась перед его носом.
— Все, люди, — прошипело чудовище. – Йозефа больше нет. Кайтесь в том, что явились сюда!!!
Из глубин плаща донесся нарастающий клекот… Блаженный Король, волна скользких жуков вскипала для того, чтобы раскрошить людей!
Иеремия зажмурился и нажал на спуск. Бюндель-револьвер Шарки плеснул огнём и отбросил чудовище к камину, а Иеремию – в коридор.
Отряхиваясь от контузии, он увидел, как крошечный гекко разбегается, возносится в протяжном прыжке, таранит люминесцентную грудь, пропадает в ворохе ослепительных складок и вминает старого врага в пылающий камин…
Лицо Хильды Фламинго озарено отсветами пламени. Она прорвалась сквозь искры и жар, ухватила гекко за извивающийся хвост и попыталась вырвать ящера из огня.
Тщетно: визжащий от боли Шарки погружался в угли и тянул за собой чудовище. Утробный вой выбил стекла… Из ушей полилась кровь. Враги извивались и таяли в пламени. Острые локти и чешуя: они сплелись в раскаленный проволочный ком, наполненный дымом и искрами.
— Шарки, назад! – приказал Иеремия.
— Прощай, приятель, — донеслось из камина. – Мы победили…
Чудовище булькнуло, как кипящий свинец и съежилось в обугленный завиток. Кости ящера победоносно попирали его.

Надежда Иеремии

Супруги Фламинго задумчивы, как молодые родители, ждущие ребенка. С узкого балкона, на котором они сидят за вечерним чаем, открывается Сад Заводных Деревьев.
Шагающие танки вальсируют среди медных тополей. Иеремия снял с них броню, — среди дюралевых остовов вращаются шестерни, ухают поршни, мелькают коленца двигателей.
Хильда поглаживает круглый живот, — она наконец-то беременна.
Иеремия возится с цветком, — он вскрыл его, и вложил в разрез тонкий проводок; один его конец соединялся с батарейкой, второй – с лампочкой, — торчал из бутона. Электрические цветы так привлекательны!
Иеремия любил герберы, считая их цветами Фьервиолиндалиэн. Они росли по всей усадьбе; цветы были велики и глянцевы как тарелки.
— Иеремия, — окликнула жена.
Иеремия отложил цветок в сторону и снял очки, которые с недавнего времени начал носить.
— Иеремия, расскажи ещё раз про тот рисунок на заводе…
— Ох, уже сотый раз, наверное! Ну ладно. Он очень большой и выглядит как ожог. Большие такие, размытые пятна. Если в них всматриваться… пристально и долго смотреть, то можно увидеть Старшую Дочь… Нашу Фьер…
— Рисунок двигается? – не удержалась Хильда.
— В том то и дело, дорогая! Нарисованная Фьер двигается, как живая!
Хильда свела брови и задумалась.
— Интересно, а как выглядел нарисованный Муравьед? Тот рисунок на Могильнике? Двигался ли он?…
Иеремия пожал плечами и вернулся к работе с цветком.
Он отказался продолжать разговор. Жена попала в точку.
Из памяти вернулся образ:
Завод, расставание. Прощальный взгляд. Кукушонок подходит к Рисунку и кланяется сорокам. Фьервиолиндалиэн внимательно смотрит на своего маленького жреца.
— Мой Отец служил Рисунку и желал его, — говорит мальчик. – Я клянусь верно служить Этому Рисунку, но желать его не буду!

Иеремия моргнул и выронил пинцет. Бред какой-то! Сражаться с мальчишкой?! Вырывать Рисунок из объятий ребенка?! Для кого? Кто согласится надеть его?!…
Линзы Гномьего Маяка проницательны, как взгляд старого судьи.
Иеремия понимал, что снова врет.
Они вернутся на завод. Надо лишь рассказать об этом жене.

Конец Городской Истории!

Гремлин.
февраль, март 2007 года.