Фараон.

Фараон.

То, что ты сам по себе,
есть суть твоего бытия.
Аристотель.

Лучше умереть по всем правилам,
нежели выздороветь против правил.
Ж-Б Мольер.

Я умирал.
Умирал медленно и мучительно.
И от этого было жутко и противно.
В своих покоях, где я вырос, и страшно подумать, провел всю свою жизнь, я думал о том, что если выживу…
Если выживу.
Неужели и боги должны выживать?
Выживать, жевать… Жевать, чтобы выживать.
Чепуха какая-то!
Я тяжело переворачиваюсь на правый бок. Грудь сдавливает, и ноги сводит судорогой. Я был ранен пять раз, и никогда не относился к этому серьезно, поэтому и не боялся своей смерти.
Но теперь она рядом. Близко.
Но я то знаю, что я не умру! Боги не умирают. Они бессмертны.
А я – бог.
Тогда почему мне страшно?
И я по слогам произношу эти два слова. Вслух. Чтобы быть услышанным собою.
— Мне страшно…
И в этом я могу признаться только себе.
Люди, с которыми я мог бы об этом поговорить, увы, уже давно в Стране Запада. Кого-то я отравил, кого-то убил. Жаль. Именно сейчас они мне и нужны.
М-м-м опять этот приступ боли.
Где же мне взять силы, чтобы превозмочь боль? Неужели боль, физическая боль, может быть сильнее меня?
Неужели такое возможно?
Почему Ра не помогает мне?
Где же чудесное исцеление? Где волшебство, которым так славятся боги? Или этот мир признает и считается только с здоровыми и сильными? Но ведь я – бог этого мира! Тогда почему мир отказывается от меня? Неужели и он тоже, может быть сильней меня?
Глупые, глупые мысли. Они раздражают меня. Они делают меня злым.
А наставник всегда говорил, что злоба – это обратная сторона слабости.
Неужели я стал слаб?
Уберите. Кто-нибудь, уберите от меня эти мысли!
Не слышат. Никто меня не слышит! Где же все? Ах, да, ведь я просто не могу кричать. Просто не могу… Грудь… Что-то сдавливает грудь…
Сейчас… Сейчас, я кого-нибудь позову.
Я, я смогу…
— Пафнутий.
Но ведь это же не крик, это шепот. Неужели этот тихий и слабый голос мой?
Неужели голос бога может быть так похож на писк?
А-а-а! Какая боль…
Где же Пафнутий? А – а, вот он.
Мой верный слуга, мой любимец.
Он нежно смотрит на меня.
Ни одна женщина не умела так смотреть на меня. Может поэтому, я ни одну и не любил.
А Пафнутия люблю.
Его холодные руки осторожно прикасаются к моему горячему челу. О-о-о, какое это облегчение. Он все понимает, он все знает.
Он мне сейчас поможет.
Слуга спасает бога.
Как же судьба любит иронизировать.
Но я прощаю ей это.
Потому что у меня хорошая судьба.
Стоило моей матери немного оступиться, и она никогда бы не стала женой бога, сына солнца Амона-Ра, а я сыном фараона.
Пафнутий осторожно перевязывает мне рану. Его лицо серьезное и усталое. Он знает, что со мной еще возиться и возиться.
Я тяжело вздыхаю и прикрываю глаза. Я отдаю свое тело боли. Я в муке и беде. Приступ боли усиливается, и в какой-то момент я начинаю орать.

Что это?
Где я?
Белесый туман, чья-то высокая тень надо мной.
А-а, это Пафнутий, его пальцы скользят по моему телу, втирая мазь в кожу.
Заметив, что я открыл глаза, он наклоняется к моему лицу. Он не может говорить.
Когда-то я отрезал ему язык. Почему? Язык – это враг, а зачем человеку нужен такой заклятый враг?
Пафнутий корчит гримасы.
Все правильно. Я потерял сознание, и пролежал так всю ночь.
Но теперь мне лучше.
Жестами я даю понять Пафнутию, чтобы вечером он собрал совет и привел лекаря.
Он уходит. И в моих покоях наступает тревожная тишина.
Мне даже не надо читать донесения моей службы, я и так знаю, что готовят очередной заговор.
Но кара моя настигнет всех в любом случае, буду я жив или может быть мертв. И тот, кто это понял, уже давно покинул пределы моего царства.
В рассветных сумерках стали проступать настенные росписи. Очень хорошо видна моя боевая колесница, а немного выше, над ней, корона, а в зияющей темноте между ними – я. Как всегда невидимый и одинокий. Уже не первый рассвет я смотрю на эту роспись, и все никак не могу понять, что тянет меня в эту пустоту?
Потом я осознаю, что сегодня ночью мог умереть.
Но странно, я почему-то не чувствую страха.
Может потому, что вчера, мои последние мысли были об отце. Мне всегда становиться спокойно, когда я думаю о нем.
Ведь пророчество не сбылось.
Победил я.
Я стал фараоном.
Теперь бог я, а не отец.
Он умер страшно. В муках.
Но ведь иначе я и не мог занять трон.
Его тело забальзамировали и со всеми почестями похоронили. Он в Долине Царей, как и подобает любимому отцу и сыну Ра. Его гробница находится в пирамиде, которую строили двадцать разливов Нила. Ровно половину его жизни.
Я тихо улыбаюсь.
Тому, кто это не пережил, не понять моей радости.
Я слышу чьи-то шаги. Идут двое.
Это Пафнутий вернулся с лекарем.
Меня осматривали, ощупывали.
Долго расспрашивали.
Я отвечал с трудом. Но отвечал.
Я чувствовал себя гораздо лучше и сильнее, чем вчера.
Неужели я выздоравливаю?
День прошел хорошо. Я немного поел, не без помощи Пафнутия конечно. Мой славный Пафнутий понимает, как это оскорбляет меня, поэтому и убеждает всех, что я делаю все сам. Те, кто находятся сейчас за моими покоями, не верят, что я умираю.
Они верят тому, что фараон вскоре выздоровеет и вновь начнется прежняя жизнь.
Они все жаждут прежней жизни. Спокойной, размеренной, тягучей. Люди боятся перемен. Потому что никогда не знают, что последует за ними: ад или рай.
Ведь они не боги, всего лишь люди.
И я прощаю им эту слабость.
Лишь бы слабость не переросла в глупую силу, а потом в могущество. Ибо очень часто, могущество происходит из-за слабости одного и невежества другого.
Эти мысли утомляют меня.
Никогда так много не думаешь, как во время болезни или перед кончиной.
У меня закрываются глаза.
Когда я проснулся, был уже вечер.
Я приказал вынести себя на террасу.
Мое лицо обдувает теплый южный ветер.
Все небо залито сияющим с переливом пурпурным светом.
Закат.
Влажный прохладный, вечерний воздух наполнен запахом речной воды.
Это Нил.
Мой божественный животворящий Нил.
Иногда я слышу песнь гребцов, иногда крики птиц.
И тогда я чувствую себя частью этих событий происходящих в вечности.
Потому, что я тоже здесь. Рядом.
Я свидетель того, что сейчас происходит в мире.
Но мне не дано знать того, что сейчас происходит на небе. Мне остается лишь догадываться.
Я — земной бог. И мой удел земля.
Но кто из нас царей не мечтал и о небе.
И почему-то от этих мыслей мне не становится грустно.
Я смотрю на облака, потрясающие меня своим величием и мощью, я вижу красивый и вольный полет сокола, я слышу голоса людей, иногда вызывающие во мне умиление и любовь.
И я почти забываю о том, что я одинок.
Но входит Пафнутий, жестами показывая, что Кала, дети, Мефис и номарх, пришли.
Они должны были прийти.
И я чувствую, как сказочная прелесть этого вечера разбивается обо что-то холодное и твердое. Прилив злости, ненависти и гнева наполняет меня.
Начинает болеть голова.
И я уже не могу совладать с собой.
Мне было слишком хорошо, чтобы сейчас легко отдать то счастье, которое недавно заполняло мою душу.
Как же много мне надо сейчас сил. Ведь пришли те, в глазах которых я прочту надежду.
Они надеются, что я скоро умру.
Они совсем не знают, что я могу прочесть это в их глазах.
Они думают, что тот, кто умирает, становится глупым и беспомощным.
Но об этой своей ошибки, они узнают лишь тогда, когда сами будут умирать.
Итак… Пафнутий вводит их.
И я вижу только Калу.
Мы стали мужем и женой, когда мне было шестнадцать, а ей восемь.
Маленькая, хрупкая девочка с большими черными глазами, с лицом богини Исиды. Она вызывала нежность и желание защищать ее. Поэтому я изнасиловал ее.
Надо мной нет никого.
Ведь Ра мне равен.
А над ней – богиней, есть я – бог.
Я презираю женщин. А презираемые, никогда не вызывают ни любви, ни уважения, ни сочувствия. Ведь они способны только на подчинение.
Я вздрагиваю, потому что, неотрывно смотря на Калу, я не заметил, как ко мне подошел жрец.
Мефис, что-то долго говорит мне.
Я плохо слышу. Делаю знак, чтобы он наклонился ко мне еще ближе. На его лице мелькает легкое удивление. Он и не знал, что мне настолько плохо. И я понимаю, что выдал себя.
Я собираю все свои силы.
И слышу страшную правду.
Жрецы недовольны.
— Чем?
— Они считают, что ты уже очень устал, а твой старший сын Рамзес не готов быть фараоном.
— Им не дано это знать.
— Замени его, или выбери наставника.
— Им не дано…
Сильная головная боль на мгновение лишает меня дара речи.
Как же я немощен, раз позволяю Мефису так разговаривать с собой, а жрецам выбирать себе фараона. Выбирать для себя бога.
Что-то начинает пощипывать глаза, и в горле появляется комок.
Вот теперь и он себя выдал. Первый заговорщик. Но предатель ли? Нет. Неужели он уже считает меня настолько беспомощным и выжившим из ума, что ввязался в это заговор? Я верю в его добрые намерения спасти страну. Но почему это должно быть сделано ценой моей жизни? Ах, Мефис, Мефис…
Я сжимаю кулаки.
— Уходи.
Но Мефис не сдается
— Выслушай меня внимательно. Мы знаем друг друга уже очень давно. И я хочу дать добрый совет. Ты слаб, а жрецы сильны. Как ты думаешь, кто одержит верх?
Я понимаю, что он по-доброму хочет уговорить меня отречься от трона. Он так и не понял, что тот, кто попробовал власть, уже никогда добровольно не откажется от неё.
Мы молча смотрим друг на друга.
Он со мною с детства.
Он не раз спасал мне жизнь.
А я ему.
Мы вместе строили канал.
Вместе смотрели на звезды.
Вместе создавали рукотворную летающую птицу.
А теперь я убью его.
Проклятая жизнь!
Мефис осторожно прикасается к моему плечу, и его красивые губы трогает мягкая улыбка.
Мне становится страшно.
Он понял. Он все прочел в моих глазах. Слишком хорошо мы знаем друг друга.
В самом конце не он меня, а я его предал.
— Ты всегда был иным Рамзес, не таким, как другие. Помнишь, что перед смертью сказал тебе наставник?
Я киваю головой и чувствую, как по щекам бегут слезы.
— Ты мог бы быть свободным.
И печально смотрит на меня, а потом говорит:
— Ты сам себя погубил. Но до конца моих дней, ты будешь для меня возлюбленным другом. И если ты добровольно отрекся от себя и встал на путь мести, то я не имею права отказываться от тебя. Прости меня, и прощай.
И я вижу его удаляющуюся фигуру. И рука невольно тянется за его белыми одеяниями.
Но вокруг пустота.
В конце зала стоит Кала и дети, номарх с интересом смотрит в мою сторону. Но сейчас мне безразлично, что я не один. Увы, им всем придется отвечать за мою слабость. И я плачу, как малое дитя, безудержно и тихо, и все никак не могу остановиться.
Рядом Пафнутий, он вытирает мне лицо. Его глаза опущены, но я знаю, что он не трус.
Это он держал моего отца, когда я душил его. Чтоб он молчал, я отрезал Пафнутию язык.
И он простил. И в этой земной жизни перестал чего-либо бояться.
Слуга простил бога.
И я смирился с этим.
Потому что люблю.
Наконец волнение проходит, и я чувствую, как сильно устал.
Я делаю знак Пафнутию, чтобы он вернул Мефиса.
Он вопросительно смотрит на меня.
Я тихо шепчу:
— Я справлюсь с ним.
Пафнутий уходит.
И я становлюсь одиноким.
Я наблюдаю, как Ипувер медленно и осторожно подходит ко мне. В его походке грация и легкость, и в то же время, готовность хищного зверя к прыжку.
Ипувер опасный, хитрый и коварный враг. Он чует слабость трона.
Я смотрю, как он склоняется передо мной, и перехватываю его взгляд, полный смирения и покорности. Но наставник научил меня читать человеческие сердца. Его сердце снедает жажда власти. Той власти, от которой зависит всё, и подчиняется всё. Той власти, при которой ты безнаказанный вершитель любых деяний.
Тихим голосом Ипувер говорит о тяжелом положении наших крепостей на границе с Нубией. Давно не выплачивается жалование, плохо с продовольствием. Может начаться восстание. Нужно срочно что-то предпринять.
Я тяжело вздыхаю, лениво рассматриваю его плиссированную юбочку и роскошный, изготовленный из драгоценных каменей, воротник. Как он мне противен, этот гнусный и подлый заговорщик. Когда я был здоров и силен, он боялся поднять голову, теперь, как и все остальные черви пытается ближе подползти к моему трону. Он хочет быть сыном Амона – Ра, он сошел с ума, как и весь Кемет, который жаждет моей смерти.
— И еще, — Ипувер делает многозначительную паузу, — знать беспокоится, неужели Вечноживой назначит Рамзеса своим наследником? Не следует ли его Величеству…
Я прерываю его взмахом руки.
Ипувер терпеливо ждет, но я знаю, что в его опущенных глазах полыхает ненависть.
Я делаю над собой усилие и стараюсь отчетливо и грозно произнести.
— Знать, не должно волновать мое решение, которое будет учитывать интересы всего моего царства. К тому же у знати совершенно нет оснований, беспокоиться по этому поводу.
Ипувер склоняется в поклоне и бесшумно уходит. Я заворожен его походкой. Кошачья грация…
Резкая боль сдавливает грудь. Темнеет в глазах.
Я сдерживаю стон.
Среди этих людей мне некого позвать.
Ко мне никто не подойдет.
Они боятся.
Когда-то и я был на их месте.
Но не боялся.
Кала подводит ко мне старшего сына Рамзеса.
Мне больно смотреть и я прикрываю веки.
Слабый и хилый, он способен вызывать только жалость и сочувствие. Он никому не нравится. Как я мог породить такое ничтожество? Иное дело мой второй сын. Будущее за ним. Но между ним и троном стою не только я, а еще и брат. Что ж, я окажу ему небольшую услугу. Но мне не хочется, чтобы он знал об этом. Мое искреннее желание, чтобы Тутмос не был похож на меня. Молодые и неопытные не способны противостоять власти. И уже в который раз Мефис прав, я сам себя погубил. Мне всегда казалось, что я повелитель, но на самом деле мной повелевали мои пороки и страсти. Это моя самая горькая правда, которую я скрываю изо всех сил.
Боль проходит, и я открываю глаза.
Рамзес испуганно смотрит на меня.
И впервые мне хочется искренне ему улыбнуться.
Он пугается еще больше.
И мне становится смешно. От смеха я начинаю надсадно кашлять и задыхаться.
Я смутно вижу, как, схватив Рамзеса за руку, Кала выводит из покоев всех детей.
Она убегает, чтобы скрыть свою радость.
Дура!
Униженные и покоренные на большее никогда не способны.
Ах, какая боль! Какая страшная боль!
Возле меня суетится лекарь и его помощники. Но я вижу лишь мелькающие тени…
Боль.
Темнота.
Провал.

Я медленно прихожу в себя.
Утро.
Я буду жить еще день.
И от этой уверенности мне становится спокойно.
Надо мною склоняется лицо Пафнутия. И радость вспыхивает в моих глазах, чтобы через мгновение погаснуть.
Он печально улыбается, а потом начинает свой немой рассказ.
Пафнутий опоздал, и этого было достаточно, чтобы Мефис принял яд. Он успел сказать Пафнутию, чтобы тот вынес его в сад.
Там Мефис и умер.
Я молча смотрю на расписанные стены. Моя роскошная боевая колесница. Она из золота. Ни у кого больше нет подобной. Я рассматриваю свое тело. Сильное, гибкое, широкие плечи, узкие бедра. В жизни я немного не такой.
Мелькает странная мысль: «А может быть, Пафнутий и не старался спешить?»
Я медленно перевожу взгляд с росписей на его лицо.
Но я вижу перед собой старое, изуродованное моей рукой лицо, пропитанное моей болью и скорбью.
Он – мое подобие. Мои мысли, мои деяния.
Приподнявшись, я шепчу:
— Рамзес.
Пафнутий отшатывается от меня.
Но я повторяю.
— Рамзес.
Он поджимает губы и его подбородок начинает вздрагивать.
Я больше не смотрю на него.
Я жду, когда он уйдет. И пытаюсь не думать о Мефисе.
Но Пафнутий долго сидит возле меня.
Так он просит за Рамзеса.
Сейчас мы чужие.
И в который раз я удивляюсь его бесстрашию. Ведь он знает, какая участь ждёт тех, кто прекословит мне. Знает и не боится! Смельчак! Уверен, что переживет меня.
Потом он уходит. И облегченный вздох вырывается из моей груди.
И печаль о Мефисе наваливается на меня.
Я делаю знак, и слуги выносят меня на террасу.
Я долго и бездумно смотрю на небо.
Ни Ра, ни Нут, так и не пришли ко мне.
Того, чего нет, никогда не может прийти к тебе.
Представив удивленное лицо Мефиса, я горько усмехаюсь.
Да, мой друг, и ты тоже сейчас это знаешь.
И я все всматриваюсь в небо, все хочу отыскать Мефиса. Ведь нам так о многом ещё надо поговорить, мой единственный, ушедший друг.
В детстве, когда мне становилось тоскливо и тяжело, я прятался в саду. И Мефис всегда находил меня. Он ни о чем не спрашивал, а брал на руки и, успокаивая, пел песни.
Ах, Мефис, Мефис…
Наставник любил говорить, быть сильным, это не только умение владеть и повелевать собой. Иногда сила и заключается в том, чтобы смочь разрешить себе быть слабым.
И я не замечаю, как с моих ресниц срываются слезы.
Исход был предрешен в любом случае. Я знал, что так будет. Мефис не позволил бы себе умереть от моей руки. Гордый Мефис.
Как же невыносима боль утраты.
Лишь когда иссякли все слезы, я свернулся в клубок, и впервые, за много дней, крепко уснул.

На следующее утро, я проснулся с мыслью об отце. Поистине, в последнее время, я стал слишком часто вспоминать его.
От моего неожиданного пробуждения, Пафнутий, возившийся с едой, вздрогнул.
Посмотрев друг на друга, мы отвернулись.
Прошел день.
Я постепенно шел на поправку. Правда, я и сейчас ещё не совсем верю, что выздоравливаю. Я настолько привык к чувству ожидания смерти, что без него мне уже не по себе.
Но внимательно осмотревший меня лекарь, с удивлением сказал, что свершилось чудо. Видимо он ожидал того же, что и другие.
Мое ослабевшее тело быстро возвращалось к жизни.
В целях личной безопасности, я запретил объявлять о своем выздоровлении. Необходимо было выявить всех заговорщиков. Я отдал негласный приказ начинать арестовывать самых опасных. Я хотел провести показательный суд, и доказать всему Кемету, что на этой земле, я единственный фараон, и поднимая руку на мою корону, ты рискуешь потерять свою жизнь.
Не торопился я и с осмотром армии, воины должны видеть меня здоровым и сильным. Не спешил собирать и советников. Я решил сделать это позже, через 70 дней, после похорон Мефиса.
Так что у меня появилось много времени, дабы заняться текущими делами. Просмотреть целый ворох чертежей по строительству храма, дописать рукопись, провести расчеты по разбивке нового сада, вновь возобновить переписку.
Вся эта деятельность была необходима мне как воздух.
Я каждое мгновение стремился чувствовать себя живым.
Пафнутий относился к этому неодобрительно. На всю мою жизнь, он стал почти единственным человеком, после Мефиса конечно, кто искренне заботился и беспокоился обо мне.
Однажды вечером, уютно устроившись в постели, я дописывал рукопись, которой посвятил несколько разливов Нила.
Пафнутий готовил для меня туалетный столик, красиво расставляя на нем мази и краски.
Глубоко вздохнув, я выводил последний иероглиф. Вот и все, «Поучение народу моему», я написал, так что можно считать, что самое главное в своей жизни я уже сделал.
С любовью и гордостью я складывал пергаментные листки. Вместе с рукописью мы прожили семь разливов Нила.
Неужели я сумел проявить столько усидчивости и терпения? Наставник гордился бы моей работой. Наставник… В моей памяти всплыло его лицо, узкое, с черными глазами и тонкими крепко сжатыми губами. Он был назначен мне отцом. Что скрывать, я любил его и ненавидел. Ненавидел за то, что он всегда был выше и умней меня. И когда представилась возможность избавиться от него, конечно же, я ее не упустил. Я тряхнул головой, отгоняя от себя черные воспоминания.
— Иди сюда Пафнутий. Держи.
Довольный Пафнутий, кончиками пальцев осторожно проводил по иероглифам. Я научил его читать и писать. Мне хотелось, чтобы мой друг был грамотным.
— Вот эту, последнию главу, ты еще не читал. Возьми, но обязательно утром принеси.
Пафнутий приложил руку к сердцу, и в его умных глазах светилась тихая радость.
Сглотнув комок в горле, я прошептал:
— Мне хочется знать, что ты об этом думаешь.
Пафнутий тоже был взволнован, крепко обняв меня, он направился в свою спальню.
Я долго не мог уснуть. Я думал о рукописи. Вспоминал Мефиса. Ворочался с боку на бок, и не заметил, как уснул.
Я проснулся от лунного света, и какой-то тревоги.
Лунная дорожка сверкала на мозаичном полу, росписи на стене красиво переливались красками. Я, на боевой колеснице, мои дети…
Я резко вскочил.
Я почти физически ощущал здесь чьё-то присутствие.
Взяв кинжал в руки, я осмотрел все углы комнаты. Никого не было. Но беспокойство не покидало меня.
Подойдя к двери, ведущей в тронный зал, я бесшумно отворяю её. Холод, сумрак, тишина.
Я готов был уже закрыть дверь, но что-то остановило меня.
Я вошел в зал. Зачем я это сделал? Ведь всё спокойно. Нет, не спокойно, ответил я сам себе. Здесь, что-то не так.
Я стоял и смотрел вперед. Я дышал тихо и ровно, я пропитался полумраком.
И вдруг, я даже и сам не понял, что произошло, я бросился вперёд. Перебежав зал, я ворвался в галерею.
Всё-таки нет никого. Тяжело и прерывисто дыша, я гладил рукой грудь, успокаивая себя. После тяжелого ранения, эта пробежка может дорого мне обойтись.
Я вернулся в спальню.
«Показалось, показалось», — твердил я себе. Но тогда откуда это чувство опасности и беды?
Я осторожно вошёл в спальню к Пафнутию. Он крепко спал, и всё было спокойно.
Я вернулся к себе. Вообще-то так надо было поступить с самого начала, подумалось мне.
Раскинув руки, я лежал на прохладном мозаичном полу. Я закрыл глаза. И мне почему-то вспомнился мой последний поход на земли морских народов. Было очень много пленных, и были заложники. Я ждал за них выкуп. И когда я понял, что его не будет, я приказал всех утопить. Сколько же было этих заложников… Испуганных женщин и детей. Несколько сотен, наверное…
Кто-то тронул меня за плечо.
Я резко вскочил.
Передо мной сидел удивленный Пафнутий. А за окном занималась заря.
— Мне ночью было очень жарко, — хрипло сказал я. – Дай мне вина.
Вот так царь! На полу развалился. Хорошо ещё, что это только Пафнутий видел.
Приняв из его рук бокал, я выхожу на террасу.
Как пахнет Нилом.
Я шумно вдыхаю запах речной воды. Я никогда не смогу им насытиться.
— Пафнутий, пойди сюда, я покажу тебе чудо.
Вбежавший Пафнутий зачарованно смотрит на восходящее из вод Нила огромное солнце.
Красный шар становится всё больше и больше. Он почти закрывает небо. Он давит на нас своим величием. Его верхушка начинает светлеть, и постепенно, светлое пятно расползается по всему шару.
В мир вошло солнце.
В мир пришёл Ра.
Мы радостно засмеялись.
И неожиданно для самих себя, преклонив колени, стали возносить молитву великому богу Ра.
И ничто не дрогнуло в моём сердце неверующего.
Подняв бокал, я весело воскликнул.
— За это стоит выпить!
Отпив половину, я остальное отдаю Пафнутию, но, сделав глоток, тот отшвыривает бокал, и выплёвывает вино.
Я стою и смотрю на Пафнутия.
Я ещё ничего не могу понять.
— Что?
Его напряжённое лицо искривляется, и из горла вырываются какие-то звуки.
Выхватив из-за пояса дощечку, Пафнутий начинает царапать знаки.
Я спокоен. И прочитав «Яд», ничто не дрогнуло во мне.
— Почему ты дал мне вино, не попробовав его?
Пафнутий склонился над дощечкой.
— «Я не успел».
Я устало смотрю на него, и почему-то говорю:
— Ты мне сам его дал.
Мне становится всё безразлично.
Я медленно иду к своей постели. Не дойдя, оборачиваюсь.
— Пойди за лекарем.
Но Пафнутий не двигается.
И вдруг, что-то срывается во мне. Я ору сильно, страшно. Я же так не хочу верить в его предательство. Я же так хочу спасти его.
— Убирайся отсюда! Убирайся! И приведи лекаря!
Он вздрагивает и, спотыкаясь, уходит.
Я прерывисто дышу. Дрожащими руками провожу по лицу.
Со двора до меня доносится недовольный, громкий голос управляющего Сикмеха.
Я вслушиваюсь.
И мне становится жутко.
Я надеялся, что самое худшее осталось позади, а оно, оказывается, ждало меня впереди.
Я надеялся, что и на этот раз победил смерть. И эта надежда рухнула. Кровь отхлынула с моего лица.
Я сижу неподвижно на краю постели, и напряжённо вслушиваюсь в голос Сикмеха.
Мне кажется, что так, я дольше проживу.
Проживу… Живу…
Я вздрагиваю.
Пока ещё живу.
Что-то холодное и неприятное заскользило по краю моего сердца.
И я физически ощущаю, как все мои вещи начинают меня отторгать.
Я становлюсь для них чужой.
И никакого перехода в другой мир не существует, — почему-то подумалось мне. – Потому что Вечности нет.
Слабые утешаются красивыми сказками, а что остаётся сильным?
Мёртвая пустота.
И черви, пожирающие тело.
Нам остаётся правда.
Я вскакиваю, и начинаю быстро ходить из угла в угол. Я хочу взбодрить себя, сбросить оцепенение.
Но мне страшно.
И мне не к кому прийти.
Я останавливаюсь у окна и смотрю в небо. Мефис… Мой мудрый Мефис.
Я закрываю глаза и замираю.
И губы сами шепчут.
— Я не хочу умирать.
Но могучий, сильный голос Сикмеха, разносится по двору. Ведь он же будет жить! А я умру. Почему?
Безусловно, метили в меня. Но весь дворец прекрасно знает, что еда и напитки, предназначенные мне, тщательно проверяются. Подсовывая яд, некто рассчитывал, что, кто-то да отравится, в большей степени это касалось Пафнутия, но жребий пал на меня. И ведь всё произошло совершенно случайно!
Я вбегаю в комнату Пафнутия. На столе стоит кувшин. Наполовину пустой, он притягивает меня к себе. Я беру его, и возвращаюсь обратно.
Зачем он мне? Зачем?
Я тихо заскулил.
Неужели это Пафнутий?
Пальцы медленно скользят по холодной и гладкой поверхности кувшина. Вдруг я нащупываю какой-то бугорок. Я подбегаю к окну.
Что? Что это? Маленький кусочек печатки, кто-то сдирал с кувшина некий знак.
Зачем? Путались мысли, как же путались мысли. Я лихорадочно пытался ещё хоть что-то найти. Но тщетно.
Я сел на циновку.
И мой взгляд встретился с взглядом Калы. Художник очень удачно написал её. В её облике покорность и покой.
Я медленно перевожу взгляд на кусочек печатки и вижу слабый, почти стёртый оттиск царицы.
Я бездумно качаюсь из стороны в сторону. Какая-то пустота во мне. Маленькая, робкая девочка испуганно протягивает мне маленькую ладошку. Так я впервые коснулся её на свадьбе. Девочка с лицом Исиды… И маленькая ладошка…
Я крепко зажмуриваю глаза. Мой крик переходит в стон. Осколки разбитого кувшина валяются у расписанных стен. Лицо Калы измазано в ядовитом вине.
В комнату вбегает Пафнутий, за ним лекарь.
Я проваливаюсь в темноту.

Я пришёл в себя вечером
Возле меня сидит Пафнутий. В его глазах слёзы, да и по распухшему лицу видно, что он сильно плакал. Но он мужественно держит себя в руках.
Возле моей головы лежит дощечка.
Я беру её. И в неверном свете ночника, читаю свой приговор: «Противоядия нет».
Дощечка выпадает из моих рук. Пафнутий даже не наклоняется за ней, он ложится на край постели и обнимает мои ноги.
Я смотрю на потолок, потом на росписи. Я, так умело и лихо, управляющий боевой колесницей, моя жена, мои дети… Рамзес, Тутмос, Неферкари, Меркана, Сети. И мне вспоминаются чужые жены, и чужие дети. Мои заложники, которых я приказал утопить. Я проглатываю комок в горле. Я до сих пор слышу их крики. Когда их топили, я думал о своей семье. Неужели у меня есть семья? Вот и меня постигла Кара.
Не всё понял я в этой женщине. Не всё предусмотрел.
Моя ошибка в том, что я позволил Кале любить детей. Надо было разлучить её с ними. А своего первенца Рамзеса, она просто обожает. И теперь пытается его защитить.
Его, она уже не спасёт.
А вот меня погубить сумела.
Да, я и не думал, что умру вот так.
Я приподнимаюсь и трогаю Пафнутия за его плечо.
— Это была Кала.
Он смотрит на меня измученными, больными глазами. Он уже и сам от всего устал.
— Пойдём, — шепчу я ему.
Пафнутий согласно кивает.
При виде меня, Кала резко встаёт с циновки.
Её комната приготовлена к трауру по мужу. Немного поспешила.
Я терпеливо жду, когда служанки оставят нас.
Пафнутий осторожно подкрадывается к Кале сзади.
— Это ты принесла кувшин с ядом?
Кала начинает громко смеяться.
Мне неприятно.
Пафнутий толкает её. Не удержавшись, она падает на колени возле моих ног.
Это не останавливает её. Она начинает ещё громче смеяться и кричать.
— Убийца! Ты всё-таки выпил мой яд! Я знала, что Исида не оставит меня! Что она поможет мне! Убийца! Ненавижу тебя! Ненавижу!
Она выплёвывает эти слова мне в лицо. Теперь я знаю, что она копила их всю жизнь. Маленькая девочка, с маленькими ладошками, навсегда ставшая моей единственной женой. И если бы меня спросили, что я сейчас чувствую, я бы даже не знал, что ответить. Но тот, кто пережил такое, всегда поймет меня.
Левой рукой я запрокидываю ей голову. Она начинает визжать и сопротивляться.
От мёртвых стен веет холодом и пустотой, и я чувствую это спиной.
Пафнутий бросается ей на ноги.
Выхватив из-за пояса кинжал, я пытаюсь перерезать ей горло.
Но в последний момент, каким-то чудом Кала неожиданно вырывается и начинает метаться.
Она кричит будто раненый зверь. И глаза у неё безумные.
Пафнутий настигает её в два прыжка, валит на пол.
Склонившись над ней, я чувствую, как по моим рукам течёт тёплая кровь.
Последний хрип.
Это моя самая горькая месть.
Я и Пафнутий медленно уходим.
За нами остаётся тишина.
Мы идём по сумеречным галереям.
Мне холодно.
Это предсмертный холод.
Я останавливаю Пафнутия.
— Не иди за мной. Я пойду в храм.
Над моей головой тяжёлые звёзды. Сейчас они слишком яркие для моих глаз.
Ночь скрывает лица моих жертв.
Как же много крови в моём мире, в моей жизни. А ведь мечтал я совсем о другом. Я и погубил всё.
Войдя в храм, я спускаюсь в лабиринт.
Моё последнее пристанище. Я уже и сам не знаю, от чего хочу бежать.
Здесь сумеречно.
Я долго сижу на холодном песке. Ведь у меня теперь столько времени, чтоб подумать о себе и о своей жизни.
Покой.
Холод.
Я встаю и медленно иду по узким коридорам лабиринта.
Я знаю его наизусть.
Я ступаю мягко и бесшумно.
Мои руки касаются холодных стен.
И жизнь – лабиринт, и смерть – лабиринт.
И в этом лабиринте всегда тесно.
Так начинается моё сумеречное скольжение в неведомый мир.
Я много и часто видел, как умирали другие. Теперь я посмотрю на себя.
Холод помогает мне. Не даёт боли и обречённости сломать меня.
Я иду в сумраке.
Полумраком пропиталось моё тело.
Скользящая тень не отстаёт.
И мне становятся понятны слова наставника: «У тебя холодноё и тёмноё сердце».
Я обрёк его на страшную смерть.
Он был сброшен в яму к ядовитым змеям. И ни одного стона не донеслось с той ямы.
Этот умный человек учил меня добру и благородству. Верил, что получится.
Идея всё-таки опасная вещь. В ней много ловушек. Как в этом лабиринте.
Жаль, что я не всё предусмотрел. Я горько усмехаюсь. Когда я был маленьким, я не верил, что умру, по крайне мере вот так, преданный и обесчещенный.
Дойдя до выхода, я сажусь на песок.
Холод обдаёт мои ноги.
Поднимающийся холод изнутри сдавливает сердце.
Жить мне осталось совсем немного. А как много времени впереди. Что мне делать с ним? Как нужно прожить то, что ещё отпущено тебе? Нет ответа.
Жуткая тишина.
Я закрываю глаза, и мне вспоминается детство. Красивая, гордая мать, высокомерный властный отец, братья, сёстры… Я даже не помню их лиц. Это почти что не помнить человека. Забыть бы их, будто бы я сам по себе появился в этом мире, в своём земном уделе.
За свободные суждения и поступки, за своенравие и гордыню, отец отделил меня от семьи. Я жил один, в небольшом дворце, впоследствии ставший моим домом, с наставником и молодым жрецом Мефисом.
И даже в эти мгновения я не могу простить отца.
Чтобы простить, надо суметь понять. И ещё сильно любить.
Я понимаю, но мне не хватает любви, а значит, прощения не будет.
Я горько усмехаюсь, с трудом сдерживаю слёзы. Тяжело то как. Так всё глупо и случайно получилось.
Что бы ты мне сказал сейчас, Мефис? Что я получил заслуженную месть, что надо было не торопиться пить вино, или быть может, ты попросил бы разрешения, просто посидеть со мной.
Такая печаль на сердце.
Мой Мефис… Пафнутий…
Только вы и прошли со мною весь мой горький путь. Только вы знаете, как на самом деле было мне страшно убивать свою семью, и как искренни были мои слёзы у гробницы матери. Только вы знаете, как тяжело остановиться, когда меч поднят и хочется мстить, мстить, мстить… И взойти на трон и одеть корону.
Я проклинаю свою жизнь.
Мне вспоминается яркий солнечный день, когда слуга привёл в мой сад молодого и гордого жреца, который вовсе не торопился отдать мне почести. Разговор был сумбурным и напряженным, чтобы сгладить это Мефис начал петь об Осирисе и Исиде, и я заслушался его на всю жизнь.
И я никогда не скрывал от тебя, что если мне надо будет убить тебя, я сделаю это.
Спасибо тебе друг, что ты любил и принимал меня таким, каким я был на самом деле.
Прости меня Мефис.
И мне слышится его глубокий, красивый голос, и песнь об Осирисе и Исиде разливается в моём мире.
Я тихо улыбаюсь.
Моя жизнь, что росписи на стенах. Её краски яркие и сильные. Но пройдет время, и кто-то, смотря на потускневшие и облупившиеся краски, скажет, какая же это была унылая и скучная жизнь. Не верьте ему. Жизни скучной не бывает. Даже в однообразии, даже в самой большой беде, есть мерцание звёзд, и есть красота божественного Нила.
Я встаю, и, пошатываясь, медленно выхожу из лабиринта.
Я иду умирать не твёрдой походкой.
В последний раз я смотрю на звёзды, в последний раз на храм, дворец. О, боги, да я же разревусь сейчас, как мальчишка!
Возьми себя в руки, старый и глупый Рамзес. Ты мог бы быть лучше и благороднее, чем ты есть на самом деле, но жажда мести погубила тебя. Так почему же жизнь, не может отомстить за себя, покинув твоё тело, за то, что ты, так и не мог, сделать её немного лучше и добрее.
Так говорил я себе, идя по сумеречным галереям своего дворца, владыка мира, повелитель Верхнего и Нижнего Кемета, и никто меня не слышал, и никем я услышан не был.
Войдя в свои покои, я приказываю затушить факелы. Свет, как острый клинок режет мне глаза.
Моё тело лихорадит, и я стараюсь укутаться в мокрые белые покрывала пропитавшиеся моим кровавым потом.
Вскоре я перестаю чувствовать руки и ноги.
Веки распухли, и я совсем ничего не вижу.
Я и не сомневался, что Кала приготовила мне особый яд.
Внутренний огонь сжирает мои внутренности.
Из последних сил я сдерживаю стоны.
Моё тело больше не подчиняется мне. Оно корчится, от боли.
И меня потрясает чей-то нечеловеческий крик.
Неужели возможно так страшно кричать?
И только потом я понимаю, что это я уже и начал кричать.
Голова разрывается от боли.
Я раздираю своё тело.
И, что-то невыносимо тяжёлое давит на грудь.
Вокруг меня туман.
Слабые тени.
Я один на один с собой.
И никто не может избавить меня от страшных мук.
Даже я уже не способен с ними справиться.
Всё-таки боль сильнее.
Темнота.
Провал.

Я не вижу, но я чувствую, что Пафнутий рядом.
Его руки нежно и осторожно начинают одевать меня.
Он готовит меня к встрече с Ра. В царстве мёртвых.
И мне хочется рассказать ему, что это обман, что Вечности нет. А есть только могила и кости.
Но я уже не могу сказать ни одного слова.
Потом Пафнутий красит мне лицо, пытаясь за краской скрыть следы отравления.
Я вздрагиваю.
Пафнутий нежно проводит кончиками пальцев по моей щеке.
И, что-то капает мне на лицо. Он плачет.
Я проглатываю ком в горле, и стараюсь пошевелиться, сделать хоть одно движение.
Но Пафнутий крепко берёт меня за руки.
Он настолько уверен в моей любви, что ему не нужны даже слова.
О, эта боль. Эта невыносимая боль, это тяжёлое прощание с жизнью, когда хочется жить и жить!
Чей-то тихий голос шепчет:
— Ваше Величество, визирь прибыл.
Ипполит подходит нарочито громко, с шумом опускается на колени.
В его словах искренность и сожаление.
— Ваше Величество… — он запинается, он не знает, как связать ту весть, что он принёс мне с милостью богов, — Ваше Величество… Сегодня утром, наследник трона Рамзес, был найден мёртвым. Он вскрыл себе вены.
Да, он честный, и я никогда в этом не сомневался.
— И… супруга нашего великого царя, владыки мира, также найдена сегодня мёртвой. Она… перерезала себе горло.
А вот сейчас, он поступиться своей честностью. Он скажет ложь, которая и станет официальной версией.
— Видимо смерть любимого сына, произвела на неё такое сильное впечатление.
Я доволен собой.
Я умею ломать людей.
Ипполит будет жить в муке и подозрениях.
Это не месть.
Это моё развлечение перед смертью.
Ипполит удаляется с шумом.
А ведь у него был выбор, да его пресловутая честность оказалась слишком слабой, перед величием и почестями быть визирем фараона, сыны солнца Амона-Ра.
Я чувствую, как слуги осторожно поднимают меня и выносят на террасу.
Я никогда больше не увижу Нил.
Тоска…
Птичьи крики разрывают мне сердце.
Как их много сегодня…
Эх, если бы увидеть…хотя бы небо…
Ничего, скоро я всё забуду.
А если нет? Если и мёртвому мне будут чудиться эти птичьи крики?
Я судорожно глотаю воздух.
Я опять в беде
Всё забыть! Быстрей бы всё забыть!
Нил, солнце, небо, птиц, пески, Мефиса.
Мефис…
Где ты, мой мудрый Мефис?
И мне кажется, будто бы его лицо склоняется надо мной.
Боль обрушивается на тело.
Провал.
Конец.

Мое самое прекрасное наваждение, — имя которому, — жизнь, прошло.
Пленительное наваждение…
Сладостное, заманчивое…
Я оборачиваюсь, чтобы в последний раз увидеть расписанные стены.
Вот Кала с детьми. А это я, на боевой колеснице, ни у кого больше нет такой. Моя армия, жрецы, роскошные, дворцовые сады.
Наваждение…
Слепое и опасное…
Когда Тутмос взойдёт на престол, он прочтёт мою рукопись. Может быть, она и убережёт его от ошибок.
Но…
Его жизнь это тоже наваждение.
И расплачиваться за мои грехи, придётся тоже ему.
Прости меня, Тутмос.
Я поворачиваюсь лицом к небу, к улетающим птицам, к иной жизни. И вздохнув полной грудью, я отрываюсь от мозаичного пола террасы.
Опьяняющая свобода встречает меня.
Всю жизнь я искал свободу на земле. Я даже верил, что обрёл её. Но теперь я знаю, что свобода на земле – это только мираж, здесь слишком много людей и создаваемых ими условностей.
А небо…
Лишь ветер.
Только ветер.
И полёт…
Вдалеке мелькают белоснежные одежды Мефиса.
Я стараюсь догнать его.
Догнать белые крылья улетающей птицы.
А следом за мной мчится мой верный Пафнутий.
Это ложь, что после смерти, нет боли и тоски.
Это с тобою вечно.
Смерть, самая большая мудрость природы. Она примиряет тебя с твоим предназначением.
В жизни ты слишком жаждешь борьбы. Тебя давят амбиции и честолюбие, ты раб своих желаний – хорошо кушать, хорошо и красиво жить.
Теперь всё это закончилось.
Наконец-то.
И я взмываю всё выше и выше.
Моё естество, моя суть, расплывается, ускользает от меня самого.
И вскоре после меня ничего не остается. Лишь лёгкое подобие улыбки, растаивающей под восходящим солнцем.