ГЛАВА ПЕРВАЯ
Тонкую, словно воздух, тишину больничного покоя надорвал истошный женский крик. “Пустите! Дайте мне умереть!.. Уберите руки!.. Выпустите! Выпустите меня отсюда!” Взявшийся из ниоткуда и бесцеремонно нарушивший смиренное безмолвие плач летел по коридорам, долгим эхом отскакивая от белоснежно-холодных стен. Неприятно резанув по ушам мирно дремавшую в своей палате Элену, крик точно так же неожиданно затих через несколько минут где-то в районе отделения экстренной помощи, увенчавшись громким хлопком двери. Настороженно прислушавшись и убедившись в том, что отчаянный вопль больше не возобновится, девушка присела на кровати и, подтянув под себя ноги, сиротливо обхватила колени руками. За окном начинали проглядываться унылые очертания серого летнего утра, словно бы подпевая душевной тоске Элены. “Ну вот… — подумала она. – Еще одну привезли. Уж она-то точно буйная будет. Ей и самое место в этой клетке. Но никак не мне. Никак не мне…”
* * * * * * * * * * * *
Весь день прошел в слухах и домыслах. Поскольку новоприбывшая (а, судя по голосу, это была именно девушка) возвестила о своем появлении остальным обитателям клиники совсем ранним утром, когда те еще тихо и безмятежно спали в своих постелях, то любая информация, пускай даже непроверенная и неточная, вызывала жаркий интерес публики и сопровождалась не менее жаркими дебатами. За обеденным столом чуть не дошло до потасовки: между малышкой Сью и Карен вспыхнул спор о том, стоит ли верить Счастливчику Джо, получившему свое прозвище, кстати, именно за то, что ему всегда удавалось раздобыть самые свежие и засекреченные для всех (но только не для него!) новости больничной жизни. Беда заключалась только в том, что и сам Джо был так же нечистоплотен в своем знании, как и остальные, и основу его всеосведомленности составляли все те же где-то услышанные, где-то оброненные невзначай или второпях реплики лечащих врачей, медсестер и санитаров. Об этом Карен и заявила за столом без лишней обходительности Малышке Сью. На счастье маленькой и худосочной Карен, дежурные быстро заметили взметнувшуюся в припадке ярости со стула крупногабаритную, несмотря на свое уменьшительно-ласкательное прозвище, Сью и, ловко и проворно связав ей руки за спиной смирительной рубашкой, с боем препроводили ту в “камеру одиночного содержания”, как выражались обитатели клиники, на ближайшие пять суток.
Не вынеся из пересудов ничего существенного относительно взбаламутившей привычную полусонную атмосферу незнакомки, Элена решила не распалять более свой интерес беспочвенными догадками и вымыслами, а потому, убрав за собой со стола грязную посуду и задвинув стул, как того требовал предполагаемый, но никем не писаный и уж тем более не виданный этикет заведения больничного типа, девушка направилась к себе в палату со смутным ощущением того, что в ближайшее время тугой клубок новоиспеченной интриги размотается сам по себе и тайна найдет свое нехитрое объяснение без ее, Элены, на то вмешательства.
* * * * * * * * * * * *
Уже поздно вечером приглушенный луч света тупым углом озарил темную палату начавшей погружаться в сон Элены. Сквозь вязкую дремоту девушка ясно различила голоса санитаров и заведующего отделением.
— Мальчики, аккуратно опускайте ее…
— Вот так?
— Да. С руками поосторожней… с запястьями особенно. А то сами знаете, какие швы наложили некрепкие.
— Но у нее же там бинты…
— Какими бы тугими ни были повязки, а все равно будьте предельно осторожны. В конце концов, она не просто лезвием поиграла, а прорезала почти до самой кости. При таком обстоятельстве я не могу гарантировать скорое выздоровление. И сохранность швов в первую очередь.
— Да уж, силенка у нее еще та.
— Вот. Именно это я и хотел сказать… Эх, молодежь… Что ж вы творите-то…
— Док, а может ей еще? Ну, того..?
— Нет, не стоит. Три кубика хлоралгидрата с нембуталом – это предел. Даже для такой, как она… Ничего, будет спать, как младенец… Чтож, пойдемте, пожалуй.
Дверь в палату мягко затворилась. Элена попыталась было приподнять свое обмякшее ото сна тело и подойти поближе к соседней койке, дабы рассмотреть свою новоявленную соседку поближе, но сил ее хватило только на то, чтобы с невнятным бормотанием перевернуть себя на другой бок. Опьянело похлопав глазами, девушка смутно различила силуэт лежавшей рядом с ней пациентки. Коротко, почти под “ноль” остриженные волосы, застывшая на лице печатью истощенности безмятежность, тускло белеющие в лунном мареве запястья в бинтах… Больше Элена не смогла запомнить. Сознание поглотило дремотное забвение.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Чуть приоткрыв слипшиеся ото сна глаза, Элена первым делом заметила стоявшего рядом с соседней кроватью главврача, мистера МакКинси. Тот был занят тем, что вводил какой-то препарат новоприбывшей в еще недавно пустовавшую палату пациентке. Что именно вводил врач, было непонятно. Единственное, что Элена смогла уяснить точно, — так это то, что лекарство было явно одним не из самых приятных. Лицо “подопытной” то и дело искажалось в неестественных мимических движениях, а рот кривился на манер маленького капризного ребенка. Наконец мистер МакКинси закончил свое дело и вынул у девушки из вены длинную, поигрывающую металлическими “зайчиками” иглу. “Ну вот и все, милочка, — мягким, но поучительным тоном произнес он. – Теперь ближайшие полтора-два часа никакой активной физической деятельности. Ясно вам?” “Да ясно, ясно… Чего ж тут неясного”, — обреченно прогнусавила девушка с соседней койки, обращаясь скорее к самой себе. “Ну вот и замечательно”, — пролепетал низенький человек в белом халате и удалился.
Элена присела в кровати, упершись спиной в старую, свалявшуюся подушку. Ей до коликов в животе хотелось взглянуть на свою соседку (тем более что Элена уже почти готова была с уверенностью сказать, кто же та была такая), однако, побоявшись холодного прицела взгляда в ответ, как обычно, отвернулась к окну в робкой надежде, что может быть как-нибудь… “Лекари… калекари, – донеслось совсем близко, причем последнее слово прокатилось по палате особой усмешкой, как будто его не произнесли, а выплюнули из себя. – А ты там чего молчишь? Отвернулась, и типа ее не видно. Давай знакомиться что ли…” Элена пугливо дернулась, однако решила все-таки не поворачиваться, уповая на то, что, вполне возможно, ее соседка по палате страдает раздвоением личности, что у многих здесь, в клинике, было отнюдь не редкостью. За окном по небольшой пригородной дороге проезжали редкие машины, водители которых даже не догадывались, наверное, сколько людей здесь содержится вопреки своей воле, по настоянию родных или близких, но никогда – по собственному. Вроде бы ты и не заключенный, а все равно, рано или поздно, начинаешь явственно ощущать тяжелую чугунную цепь с шаром у себя на ноге. Внезапно с Элены слетело одеяло. Одним махом, так что та аж подпрыгнула, больно ударившись локтем о металлическую спинку кровати, от неожиданности. Перед нею стояла, ухмыляясь, короткостриженная девушка с соседней койки.
— Эй, я тут не сама с собой разговариваю, — произнесла она, опровергая недавно выдвинутую Эленой гипотезу, и протянула ей забинтованную руку. – Давай знакомиться.
Немного поколебавшись в сомнениях, Элена боязливо выставила вперед дрожащую ладонь.
— Элена, — чуть слышно пролепетала она.
— Элена? Здорово. А я – Марла, — громко назвалась пациентка в бинтах, крепко сжав руку своей собеседнице и конвульсивно потрясая всеми пятью пальцами. – Марла Дэвис-Войт. Но меня все сумасшедшей называют. Сумасшедшая Марла. Именно так.
Девушка резко выдернула руку и, подойдя к своей кровати, ловким прыжком уселась на нее, опершись на руки. О чем, правда, тут же пожалела.
— Черт побери! – взвизгнула она и резко вскинула руки вверх, точно ошпарив их. – Ну я же просила их… дайте вы мне умереть… нет, спасли, зашили…
Девушка сидела, осторожно поглаживая повязки на запястьях, словно боясь касаться их вообще. Было что-то в ее облике в тот момент такое, отчего Элене показалось, будто они с Марлой – родственные души. Элена отчетливо улавливала эту наталкивающую на мысль похожесть в голосе, нет да нет, а сквозившем какой-то тщательно скрываемой обидой и горечью. Впрочем, это ощущение быстро улетучилось.
— Накололи черт знает чем… больно-то как…
— А разве они никогда не говорят, какие препараты вводят? – подавив смущение, робко спросила Элена.
— Конечно, — скривилась в презрительной усмешке Марла. – Так они тебе и скажут.
В палату ворвалась глубокая тишина. Девушки сидели на кроватях, каждая занятая своим делом: Элена пустым взглядом таращилась куда-то вперед и внутрь себя одновременно, а Марла с остервенением теребила заусенец на большом пальце. Не выдержав наконец-таки пытки молчанием, она решила незаметно продолжить затухшую было тему разговора и бросила, словно бы невзначай:
— Не знаю, что они там нам колют, но, скорее всего, витамины какие-то. А может и еще что…
— Что? – спросила Элена, не отрывая зачарованного взгляда от некоей только ей доступной точки.
— А я откуда знаю? Я ж не врач… И мать моя, отец – тоже не врачи… А уж лучше бы они ими были… Впрочем, лучше бы их вообще у меня не было. Никаких ни отца, ни матери.
Элена с явно написанным на лице непониманием повернулась к своей собеседнице.
— Да-да! Лучше бы их вообще не было! – подтвердила только что сказанное та. – Да что ты смотришь-то на меня так? Боишься что ли? Вон аж руки дрожат. Ты меня боишься, да? Не надо. Я добрая.
— Я не боюсь.
— А что с тобой тогда?
— Не знаю, — потупилась Элена. – У меня всегда так…
— С детства что ли?
— Да… У меня мать от того же страдает. Возьмет, бывало, вещь какую-нибудь – и роняет. Чашку с чаем горячим, вазу хрустальную или еще что… Просто не может держать в руках крепко, как обычные люди.
— А-а-а, — довольно протянула соседка. – Так мы же не обычные люди. Мы же психи! А это уже совсем другое дело. Ты, вон я смотрю, вообще счастливица: нервное расстройство по наследству – это круто, уж поверь мне.
— Да нет, я не то хотела сказать, — вяло запротестовала Элена. – Она у меня нормальная. Ну, в смысле, здоровая психически. И я тоже. Здоровая.
— А чего ж ты тогда лежишь тут?
— Я нервы сорвала перед экзаменом в институте.
— Это как так?
— Ну вот так вот… переволновалась – и сорвала.
— Ой, да ладно тебе! – пренебрежительно махнула рукой Марла. – Посмотрите вы на нее – нормальная она. Я тебе говорю: все мы тут сумасшедшие. Чай клиника не для астматиков-то, а для “людей с нервно-психическими отклонениями и нарушениями”. О как они нас любят называть!
— Кто это – они?
— Кто-кто – врачи эти чертовы. И люди остальные… А по мне, так уж лучше я психопаткой буду, чем одной из нескольких миллионов ограниченных придурков.
— А почему ты сюда попала? За что, точнее?
— За почти удавшуюся попытку самоубийства. Неудавшуюся, точнее… Эта уже третья будет.
— Ничего себе…
— Да… Первый раз – таблетки… просроченные оказались – вырвало просто. Второй раз – под машину пыталась. А водитель попался – та еще рожа: как выскочил – и ну давай на меня орать: “Тебя где так дорогу переходить учили?!” Ну и третий вот раз – вены вскрыть хотела… Родители помешали. Нашли записку – дверь в ванную выломали, вытащили из воды, скорую вызвали и сюда в клинику привезли.
Внезапно разоткровенничавшуюся девушку прервал заглянувший в палату санитар. “Обеденное время, мисс Даутс, — сказал он, обращаясь к Элене. – Прошу вас, пройдите, пожалуйста, в общую столовую. А у вас, мисс Дэвис-Войт, пока постельный режим. Подождите немного, сейчас я принесу вам ваш обед”.
* * * * * * * * * * * *
— Марла? – раздалось в темноте палаты.
— Чего?
— А сколько тебе лет?
— А какая тебе разница, сколько мне лет? — огрызнулся юный девичий голос.
— Просто интересно.
— Интересно ей… Шестнадцать.
— Но ведь…
— Что? Мало, да?
— Это же… — хотела было воскликнуть Элена, уже приготовившись читать проповедь на тему того, что “молодо-зелено, вся жизнь впереди – надейся и жди”, но, уловив явные нотки агрессии и готовности к словесной перепалке, решила обойти острый угол. – Это же переходный возраст – самый сложный период в жизни. Неудивительно, что ты так тяжело его переживаешь. Я сама когда-то была такой же ранимой, как ты, и принимала все близко к сердцу, а потому я могу понять тебя, как никто иной.
— Правда? – впервые за все время знакомства вопрос Марлы прозвучал искренне и без издевки.
— Правда.
— …хорошо хоть ты это понимаешь. А то все вокруг, будто сговорились… Как узнают про мои увлечения, так сразу сумасшедшей называют.
— А какие у тебя увлечения, Марла?
— Разные… Люблю ночью бродить вдоль набережной… Знаешь, как это здорово?.. Волны у причала плещутся еле слышно, море серебром мерцает… и никого вокруг. Никаких скинхедов с их извечным скотским ржанием и бутылками пива… А еще на кладбищах люблю бывать. Там так тихо, уютно… Подумать можно как человек, по-нормальному. Никто тебя отвлекать не будет… А какая там архитектура, видела?.. Все эти кресты и надгробия мраморные…
— Но ведь это не так уж и безумно, с моей точки зрения. У тебя наверняка есть единомышленники. Я просто уверена в этом.
— …пыталась я, — внезапно осевшим, тусклым голосом ответила Марла. – Пыталась рассказать им об этом. Они только пальцем у виска крутили… Некоторых даже хотела сводить с собой, показать те места… классные такие, им бы понравилось… Но они отвернулись от меня. Все до одного… А потом я начала слышать шепот за спиной: “Сумасшедшая… сумасшедшая Марла”. И так повторялось всякий раз, когда я проходила мимо… А потому я приняла решение: уж если они хотят, чтобы я была сумасшедшей… что ж, я стану ей. Ради себя и ради них. И поэтому теперь я именно сумасшедшая – по собственному признанию… и в глазах общественности… тоже… Хотя… — быстро вышла на привычный непробиваемо-циничный тон Марла. – Я и не жалею.
Девушка, немного покривив лицом от мелких осколков боли, спрыгнула на руках с кровати и принялась разгуливать по захлебнувшейся во мраке ночи палате. “Это еще кто из нас сумасшедший – надо посмотреть,” – раздалось приглушенное ворчание, и в следующий момент лицо Марлы вынырнуло прямо перед носом перепугавшейся от внезапности появления Элены.
— А знаешь, как они по улицам ходят? — широко раскрытые глаза короткостриженной девушки зловеще буравили собеседницу.
— Кто, они?
— Ну, эти… нормальные типа.
— Нет. А как?
— Высоко задрав носы. Вот так, — и Марла резко вскинула голову вверх на все девяносто градусов, красочно подтверждая своим гротескным примером высказанную только что мысль. – Типа такие все крутые, обеспеченные, кто кого… а простого смертного художника им в жизни не понять. Только и умеют, что фриками да чокнутыми называть – слов-то других и не знают, поди, бедные ограниченные людишки… Но ничего, — девушка мягко провела пальцем по щеке Элены, словно вытирая скатившуюся из уголка глаза невидимую слезу. – Мы-то, сумасшедшие, все друг другу – родные люди. Все друг друга понимаем. Правда?..
Не дождавшись ответа, Марла отошла к окну и, раздвинув бывшие когда-то давно стерильно-белыми шторы, впустила в комнату полосу мутного желтого света. Упершись животом в деревянную кайму узкого подоконника, девушка глядела на пустынную аллею, словно в полусне. Элена и раньше видела подобный взгляд у здешних обитателей, взгляд, в котором смешивались отчаяние и отрешение от всего мира, однако теперь ей стало и вовсе не по себе – настолько фантастически неправдоподобным, нереальным показалось ей собственное заточение здесь, в этой клинике для душевнобольных. В этот момент Марла подала тихий голос:
— Мы ведь теперь с тобой вместе. Да, Элена?.. Вот “вылечат” нас эти эскулапы, выйдем на свободу – и такого жару зададим всем, что они сами с ума посходят!
Элена, смущенная и забитая чем-то молчала.
— Ты ведь останешься со мной до конца? – Марла отвернулась от окна и взглянула на свою соседку. По ее нервно трясущимся губам она уже догадывалась, каким будет ответ.
— Нет, Марла. Я не смогу… — испустила вздох девушка и с плачем уткнулась лицом в старое клетчатое одеяло.
— Эй, что с тобой?
Потрясенная, Марла подошла к рядом стоящей кровати и попыталась обнять Элену за плечи, но та только яростно отбивалась руками и мотала головой в разные стороны. Лишь спустя несколько минут, когда истерика прошла, Марла, все это время наблюдавшая за неожиданным припадком своей собеседницы, услышала ее дрожащий голос:
— Меня забирают завтра из клиники. Забирает. Мой парень, Дэвид.
У Марлы подкосились ноги, и она ошарашено плюхнулась на соседнюю койку.
— Ну ни черта себе… вот обидно-то… Но ты ведь не оставишь меня, а? Будешь же как-то связь поддерживать?
Элена закусила нижнюю губу и несколько раз кивнула, уронив на кровать две скатившиеся по щекам крупных слезы.
— Вот и все тогда, – быстро пришла в веселое состояние короткостриженная девушка. – Чего ж ты рыдаешь?
— Он ничего не знает! – и стенания снова прокатились по палате волною душевного надрыва.
— Как это – ничего не знает? А забирать он тебя, интересно, как будет?
— Да нет… я не то… хотела сказать… — Элена как следует прокашлялась, пристыжено подняла голову и, чуть приоткрыв тонкие опухшие губы, промолвила. – Я беременна. От него.
Слезы с новой силой заструились по теперь уже окаменевшему лицу девушки. Марла немного помолчала, видимо, пытаясь обдумать все услышанное и найти какое-то логичное объяснение такому шквалу эмоций, загнавших Элену в угол в прямом и переносном значении.
— А в чем проблема, собственно говоря? – недоумевающе прислонилась к спинке кровати Марла.
— Так он об этом-то еще не знает…
— А-а-а… вот в чем дело… Ну, что я могу тебе сказать?.. Я даже теряюсь как-то… А ты родителям-то хоть говорила?
— Когда бы я успела? Я сама всего неделю назад узнала, перед экзаменом тем самым. А потом, когда сюда слегла, все как-то завертелось-закрутилось…
— То есть, родителям ты еще не сообщала об этом?
— У меня же мать только… Отец оставил семью, когда мне было три года, узнав, что у меня те же нарушения, те же… расстройства, что и у матери. Она меня с тех пор и ненавидит за это. Говорит, я виновата в том, что он ушел… И правду ведь говорит… Был же какой-то шанс родиться нормальной, наверно… ну, психически, девчонкой…
— Ну-ну, ты не городи раньше времени по поводу матери. Еще черт ее знает, права она там или нет… А может у тебя ребенок здоровый родится?
— Нет, – угрюмо покачала головой Элена. – Это невозможно. Наследственность. Ты же сама все прекрасно понимаешь… А мать если узнает, так сразу придушит меня, голыми руками просто. Или из дома, скорее всего, выгонит. Иди, скажет, потаскуха, откуда пришла и пусть тот, кто тебе ребенка заделал, мучается с тобой и дитем твоим ущербным точно так же, как я когда-то мучалась с тобой! – девушка задохнулась в новом приступе рыданий, обессилено распластавшись на кровати.
— Ну-у-у, Элена… — Марла подсела к своей соседке и по-дружески погладила ту по спине. – Что-то ты совсем расклеилась… Соберись, все у тебя нормально будет. Распаниковалась…Заберет тебя завтра твой… как его там…
— Дэвид.
— Заберет тебя завтра твой Дэвид, будешь с ним жить, раз с матерью проблемы такие… Он хоть тебя любит?
— Не знаю. Он не говорил… Но мне кажется, что да.
— Кажется… Спрашивать надо было. Что ж ты… С парнем трахаешься, а любит он тебя или нет – не знаешь.
— Мы же всего один раз…
— Как видишь, одного раза было достаточно, чтобы ты залетела… Ладно, не расстраивайся. И прекращай реветь. Немедленно. А то врачи сейчас прибегут и врежут нам… двойную дозу. Давай спать? – Марла игриво ткнула пальцем в плечо соседки.
— Не хочу. Не могу…
— Да ну к черту. Ты так прорыдалась, что хороший крепкий сон тебе просто обеспечен. Спорим?
— Я не люблю спорить.
— Ну и ладно. Сама убедишься.
Марла по-доброму усмехнулась и аккуратно натянула старое больничное одеяло на Элену, укрыв ту до самых плеч. Бережно пригладив ее растрепавшиеся светлые волосы, она чуть заметно улыбнулась, а затем, немного поморщившись, одним прыжком с рук забралась в собственную постель, зарывшись под одеяло с головой. Спустя несколько минут в палате было слышно уже только эхо спокойного, размеренного дыхания двух девушек.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Насилу разлепив глаза со сна, Марла лениво почесала затекшую шею и взглянула на часы у прикроватной тумбочки. “Восемь, — машинально пронеслось в голове у девушки. – До завтрака еще целых пятнадцать минут. Черт… есть охота”. По палате разносился скрип старого прогнившего дерева, маятником долетавший то до одного, то до другого уха Марлы. Элена, в столь ранний час, в одном халате, с непоколебимой смиренностью вымеряла расстояние между стенами своими шагами. Словно сомнамбула, она механически прошла мимо двери, не нарушая заданного ею единожды такта, отчего половицы громко заскрипели, будто вскрикнув. На третьем круге марша Марла не выдержала.
— Эй, а ты что делаешь?
— Я жду, — невозмутимо продолжила свое до дрожи напоминающее тюремное шествие Элена.
— Кого? Дэниэла?.. Ой, то есть, Дэвида? — запнулась короткостриженная девушка, но ее соседка не подала никакой реакции, проигнорировав последнюю реплику, а может и вовсе не услышав ее. – Ты думаешь, он придет так рано?
— Я не думаю. Я жду, — сухим голосом проговорила Элена.
— Ну а есть-то ты хоть пойдешь или нет?
— Я жду, — с особым ударением на последнем слове отчеканила собеседница.
— Ну и ладно. Как хочешь… А я пойду. Мне с сегодняшнего дня разрешили уже в общую столовую.
Марла спрыгнула с кровати и принялась засовывать свои босые ноги в уже порядком разношенные тапочки, а затем, довольно напевая что-то себе под нос, вышла из палаты под звуки напряженной тишины, разрываемой на части мерным скрипом половиц.
* * * * * * * * * * * *
Через полчаса, позавтракав, Марла вернулась в палату, застав свою соседку все так же разгуливающей от одной стены до другой, словно во сне. Чтобы немного разрядить угнетающую обстановку, короткостриженная девушка решила развлечь Элену нехитрым рассказом.
— У нас тут в клинике, оказывается, такие прикольные лежат, — сказала она, усаживаясь на кровать и подтягивая под себя ноги. – С одним сейчас за завтраком познакомилась. Так он тоже жизнь самоубийством хотел покончить. Взял револьвер такой солидный и решил стреляться. А в самый ответственный момент у него рука дрогнула – семьдесят три года, старый же, держать ничего толком не может уже… Короче, осекся – зрительный нерв задел. Так у него сейчас такой Армагеддон на лице! А с глазом правым что творится – я вообще молчу… Ну и он мне, значит, все это рассказывает, а я ему так: “Идиот! Вешаться надо было! Так бы ты точно не осекся!” – залилась натяжно-веселым смехом Марла.
Последовала тишина. Элена упорно нарезала уже непонятно который по счету круг вдоль палаты.
— А что… если вешаться, то реально. Сразу… и насмерть.
— Правда? – выдержав некоторую паузу, спросила Элена.
— Ну да, — пожала плечами Марла. – По статистике, подавляющее большинство случаев успешных самоубийств – через повешение.
— Надо запомнить… — тем же странным, ничего не выражающим голосом произнесла собеседница.
— Ну ты шутница, скажу я тебе. Куда тебе теперь вешаться, раз за тобой парень сегодня придет?.. Жди уж. Во сколько он, кстати, заявится?
— Не знаю. Он не сказал.
— А он вообще что-нибудь сказал-то? Или как ты с ним разговаривала?
— Я письмо отправила, а в нем адрес клиники написала и все остальное.
— Какое письмо? Обычное что ли?
— Да.
— И ты думаешь, оно до него дошло?
— Да, — развернулась и направилась к противоположной стене Элена. – Он придет. Обязательно придет. Он должен.
* * * * * * * * * * * *
В девять часов вечера санитарка миссис Клейтон вошла в палату. “Записка для некоей… — прошамкала она и взглянула на небольшой, сложенный вчетверо листок бумаги. — …Элены Даутс. Есть здесь такая?” “Да, есть. А что?” – завершая очередной и начиная новый круг, безучастно поинтересовалась девушка. “Вам записка”, – женщина вытянула вперед руку с зажатым в ней белым прямоугольником бумаги. Элена остановилась так, словно ее грубо и бестактно прервали. Постояв некоторое время, как вкопанная, она несколько раз перевела взгляд с лица миссис Клейтон на ее руку, а затем неспешно подошла и вытянула из пальцев санитарки записку. Женщина быстрым шагом удалилась из палаты, закрыв за собою дверь.
— Записка, — хмыкнула Марла. – От кого бы, интересно?
— Не знаю, — разворачивая белый прямоугольник бумаги, протянула Элена. – Сейчас посмотрю.
С минуту девушка вглядывалась в маленький листок, тщательно пробегаясь по нему взглядом и учащенно моргая глазами. Наконец она опустила руку с запиской вниз и остановила свой бессмысленный взор где-то на полу.
— Ну что? Кто там? – поинтересовалась короткостриженная соседка.
— Дэвид, — немного растерянно улыбнулась Элена.
— Ух ты. А что пишет?
— А тебе все скажи… — склонила голову девушка. – Сейчас прочитаю.
Элена снова подняла записку на уровень глаз и торжественно, с выражением зачитала вслух.
— Привет, малыш! Как ты там? Прости, сегодня не смогу забрать тебя – работы невпроворот. Но завтра все будет точно, обещаю. Не скучай. Любящий тебя, Дэвид.
Прочитав последнюю фразу, девушка подпрыгнула на месте и громко засмеялась, сотрясая и без того прохудившиеся стены палаты своим гомерическим смехом. Марла подскочила к соседке, с налету заключив ее в свои крепкие объятья.
— Вот видишь! А ты переживала!.. Черт, Элена, я так рада за тебя!
Но та вырвалась из рук вознамерившейся разделить радостную новость собеседницы и, подбежав к стоявшей неподалеку кровати и забравшись на нее с ногами, принялась оживленно скакать, терзая старые скрипучие пружины. Подпрыгивая до самого потолка и чуть ли не касаясь его головой, девушка смеялась, как заведенная, и никак не могла остановиться, а Марле оставалось только изумленно наблюдать за происходящим снизу вверх и не без доли удивления размышлять о том, какой бурный всплеск эмоций и резкий перепад настроения вызвала одна маленькая записка. Наконец, спустя некоторое время, Элена обессилела и свалилась на кровать, подпрыгнув всем телом по инерции еще несколько раз.
— Вот теперь точно можно сказать, что он тебя любит… — промолвила Марла и добродушно растянулась в улыбке.
— Да уж… – каким-то внезапно упавшим тоном голоса откликнулась соседка.
— Давай тогда спать сегодня пораньше ляжем, а то у меня как-то ноги подкашиваются… хоть я и не скакала, как ты.
— Конечно… Спать. Завтра – решающий день… – подчеркнула слово “решающий” Элена и, приподнявшись на шатающихся ногах с кровати, одним щелчком выключателя погасила верхний свет.
* * * * * * * * * * * *
— А знаешь… — нарушила сгустившуюся тишину палаты Марла. – У меня ведь тоже парень был… один… Мне больше и не надо теперь… других…
Элена лежала на соседней кровати без каких-либо заметных телодвижений и только время от времени моргала чужими, остекленевшими глазами.
— Это было пару лет назад, когда я жила на юге, — продолжила короткостриженная девушка, сочтя молчание собеседницы за разрешение продолжить свою исповедь. – Его звали Джереми Райс. Он был художником. Картины писал… Самому Каспару Давиду Фридриху такие не снились. Я и представить себе не могла, что после встречи с ним моя жизнь настолько изменится. Для меня все просто перевернулось кверху дном – мои ценности, мечты, стремления… Это он мне открыл и прелесть ночных прогулок по набережной, и безмолвную красоту кладбищ… Где мы с ним только не бывали – он везде с натуры писал… Ну и меня с собою всегда брал. Говорил: “Немногие меня поймут в моих увлечениях, но я знаю, что ты не такая, ты – совсем другая…” Никто ведь в него не верил, в Джереми, кроме меня… Я ему всегда говорила, особенно в самые тяжелые моменты: “Ты станешь знаменитым! Обязательно! Вот увидишь…” И действительно: потом он начал усиленно работать над своей техникой, экспериментировать с красками – стали появляться новые клиенты, а с ними – и новые заказы. Начался новый период в его жизни. Радостный… — девушка шмыгнула носом, словно сдавив внутри себя какой-то порыв. – Я его никогда не видела таким, как тогда… Какое же это все-таки было счастье – сидеть рядом с мольбертом и наблюдать, как Джереми быстрыми мазками превращает чистый холст в нечто новое, божественно прекрасное, а его глаза светятся таким огнем вдохновения, который нельзя даже словами выразить. Это было счастье, Элена. Истинное счастье… Мы с ним даже сексом занимались. Сколько мне тогда было?.. Четырнадцать. Маловато, конечно… Один раз это было у меня дома… Я, значит, уже голая была, а на нем еще джинсы оставались. Ну и он ремень расстегивает, а я его так – хвать за пряжку и говорю: “Я хочу, чтобы ты отхлестал меня, как последнюю суку!” Он посмеялся, конечно… но ремень-таки снял, намотал на кулак как следует и того… отхлестал меня по попе… и не только…
Марла многозначительно хихикнула и взглянула на Элену. Та перевела свой взгляд на соседку, но не проронила ни слова.
— Он знал, что я люблю подобные вещи – когда меня бьют или кусают до синяков… Очень возбуждает, кстати. Есть в боли что-то такое сродни сексуальному возбуждению… чисто по ощущениям, скажи ведь?.. Ну так вот, что говорю-то… Лежала я на диване, вытянувшись вдоль него, а Джереми все хлестал и хлестал меня своим кожаным ремнем. И вот, когда я, уже до предела разгорячившись, хотела было притянуть его к себе и простонать ему в ухо, задыхаясь от изнеможения: “Я хочу тебя! Войди в меня!” – вошел… Но только не он… а родители. Мы-то не слыхали, как они домой вернулись… Скандал, конечно, грандиозный был. Парня моего отец буквально из квартиры вышвырнул, даже не дав ему одеться – прям так, в одних штанах спущенных за дверь выставил. Мать разоралась, чтоб, мол, “этот извращенец” ко мне вообще больше не приближался ни на шаг… А меня… ну что меня? Дома заперли, пока я не перебесилась… не посрывала себе все нервы, истерикуя дни и ночи напролет… Я ж его любила, Джереми-то. По-настоящему, как это и должно быть в жизни… Я его и до сих пор… люблю… до сих пор… — медленно, по слогам проговорила Марла и с вырвавшимся откуда-то из глубины души криком упала на кровать.
Глухие стенания девушки разносились по комнате, добавляя еще большей драматичности в напряженную атмосферу палаты. Немного придя в себя и успокоившись, Марла присела на кровати и небрежно вытерла тыльной стороной ладони слезы. Мелкая дрожь, сотрясавшая ее тело всего пару минут назад, поутихла, а потому девушка решилась снова подать голос.
— Бывает же людям предначертано встретить друг друга. Как там говорят по-английски – to be the one. Так вот и он был для меня тем самым… единственным… Я же из-за него все это и делала-то – таблетки глотала… под машину бросалась… вены резала… Уже полтора года минуло с тех пор, как мы переехали сюда, на запад… Я не знаю, где сейчас Джереми и что с ним… но я надеюсь, что у него все хорошо. Я очень хочу этого. Очень хочу… — Марла как следует высморкалась, утерла рукой остатки слез и взглянула на часы. – Черт побери, полдвенадцатого… А хотели лечь спать пораньше… Ладно, не буду я тебя больше своими страстями мучить… Спокойной ночи”.
Девушка поплотнее укуталась в одеяло, практически сразу провалившись в глубокий, здоровый сон. И только Элена лежала в своей кровати, теребя в руках небольшой листок белой бумаги и бессмысленно хлопая глазами в пустоту.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Ранним утром по еще спящим коридорам клиники пронесся истошный женский крик. Вопль ужаса, доведенный до грани истерики, волнами обрушивался на двери каждой палаты и, чуть откатившись назад, снова набрасывался на священную тишину больничных стен и пожирал ее без остатка. Казалось, будто кого-то режут ножом по сердцу где-то в конце отделения, в зловещей палате под номером четыре. Неусыпная бригада санитаров во главе с мистером МакКинси быстрым шагом направилась к злополучной комнате, откуда брал свое начало, на миг смолкая, а затем с новой силой возобновляясь, пугающий до холода в костях женский плач.
Едва только главврач приоткрыл входную дверь, как ноги его подмялись, точно ватные, и он смог только выдохнуть одним залпом: “О Господи…” Представившаяся нескольким служителям клиники картина повергла в шок даже самых стойких из присутствовавших. На полу, скрутившись в комок и не подпуская никого к себе, лежала короткостриженная девушка. Промокшие рукава белой ночной рубашки в расплывающихся алых пятнах то и дело скользили по щекам, отирая влажные подтеки на лице, а затем опускались на пол в порыве так, что по палате разносился уже знакомый до дрожи вопль, в котором невозможно было разобрать ни единого слова. Один из санитаров попытался было приблизиться к девушке, однако тут же, потрясенный, отступил назад. Поднявшее вслед поползновению санитара голову существо уже вряд ли можно было назвать девушкой. Это было отталкивающее воплощение всех ужасов и мерзостей больничной жизни. Красные воспаленные глаза создания безумно искали что-то в пространстве, обжигая и высасывая последние капли самообладания из каждого, кто смел хоть на секунду, мельком встретиться с ними взглядом; перекошенные, иссохшие губы исторгали некое подобие фраз, смешивая все слова в одну дисгармонирующую симфонию звуков; руки с клочьями бинтов на запястьях и по локоть измазанные в крови, возносясь куда-то к потолку, в следующую секунду резко опускались, с хрустом ударяясь о деревянные доски и разбрызгивая свежие капли пунцовой краски по полу. Однако самое страшное было не внизу. Оно было вверху. Там, под потолком, прямо посредине комнаты, в расплывающейся серости раннего утра бездвижно, словно понурившаяся марионетка, висело тело молодой девушки. Сломанная шея, обвязанная, точно ошейником, широким поясом от халата, уже начала покрываться синюшными пятнами и кровоподтеками, длинные тонкие руки, повисшие словно плети, болтались аккурат по бокам и без того худого, почти прозрачного тела, а ступни, не докасаясь пола, застыли двумя неестественно бледными кляксами в воздухе.
Ответственный за коронерскую работу, мистер Кейсен, порядком притупивший за долгие годы работы в клинике трепет к подобным происшествиям, подошел к уже успевшему остыть телу. Окинув труп повесившейся беглым взглядом, коронер ловким движением руки нырнул в нагрудный карман халата покойной, сквозь белую хлопчатобумажную ткань которого просвечивало что-то, что глаз больничного Харона, повидавший многое на своем посту, заприметил с первого раза. Немного повозившись, мистер Кейсен вытащил из кармана халата небольшой смятый лист бумаги и осторожно развернул его. “Еще раз напишешь мне из своей психушки – и я пришлю за тобой ребят. Они тебе доходчиво разъяснят, что у меня не могло и не может быть ничего общего с такой, как ты. Повеселились немного – и хватит. Забудь о том, что вообще что-то было. А еще лучше – убей себя, психичка. Д.” Скомканный листок бумаги выпал из рук коронера. “Что там, мистер Кейсен? Предсмертная записка?” – раздался сомневающийся голос главврача около двери. “Что-то в этом роде…” – безжизненным, почти нечеловеческим голосом отозвался тот, немного помедлив с ответом.
Кто-то из санитаров, набравшись смелости, неспешно подошел к исступленно рыдавшей на полу короткостриженной девушке и, бережно подняв ее на руки, словно невесту в белом окровавленном саване, понес куда-то в направлении отделения экстренной помощи. Покидая кошмарную палату, девушка обезумевшими глазами скользнула по бездыханному телу своей уже бывшей соседки и впервые за все время, задыхаясь, с хрипом произнесла то, что смогли расслышать абсолютно все в комнате: “…сумасшедшая… Элена… сумасшедшая…”
Август, 2005
