Ключнику
Через забор на двух ногах, на трёх ветрах.
Ты знаешь сам, что кто неправ — того и страх.
Душа к теплу, рука к стволу, очко жим-жим.
И ты невесел, нелюдим и недвижим.
Не разберёшься, где оса, а где пчела.
Гвоздём уходит в небеса собачий лай.
Душа в огне, рука в золе, стучусь в окно.
А та девчонка на метле — она со мной.
Ну, мне пора, я не баран, не конвоир.
У нас свои дороги в рай, у вас свои.
Не открывай, не пропускай меня вперёд.
Ты знаешь сам, что тело врёт и сердце врёт.
Стучу по радуге ключом, уже невмочь.
Вы разберётесь, что почём, или помочь?
Уже впустил навеселе — теперь не ной.
А та девчонка на метле — она со мной.
О чём пою? Да ни о чём. И не пою.
У вас в раю всегда в строю и на краю.
У вас шампанского до дна и через край.
И это рай? Конечно, рай. А что не рай?
Но я вопросов не задам, когда дойдём,
И мелким бесом по садам, скупым дождём,
Не уличён ни палачом, ни сатаной…
А та девчонка за плечом — она со мной.
Заклинатель
Заклинатель моего сна —
Он такой же, как и я, смерд.
Я давно уже устал знать,
Что за пазухой его — смерть.
Словно яростный луны бык
Лёг под солнечных лучей плеть.
Наша горькая судьба — быть.
Наша славная судьба — петь.
Мы умеем избегать трат,
Там, где плата за товар — зло,
Мы умеем распинать страх
На кресте из четырёх слов,
И, вернувшись поутру в свет,
С подоконника стирать пыль,
Чтобы даже не искать след
Той, которую всё ночь пил.
Не зовёт меня в ковчег Ной —
Переполнен до краёв весь.
Я и сам бы не пошёл, но
Кто-то должен приносить весть.
Кто-то должен обнажать яд
На манеже, где песок стыл,
Где метнувшейся змеёй — я,
А флейтистом, может быть, — ты.
Чайки.
Я шагаю за плугом, следом идёт усталость.
Это — самая малость, это крупица горя.
Мы простили друг другу больше, чем в нас осталось,
И теперь нам осталось просто мечтать о море.
Ты шагаешь упруго, змей убежал из сада,
Да и яблока алость скрылась в желудке-воре.
Мы вернули друг другу больше, чем было надо,
И теперь нам осталось просто мечтать о море.
Мы шагали по кругу, клича и клича счастье,
А оно не скрывалось, просто оно немое.
Мы любили друг друга больше, чем в небе чайки,
И теперь нам осталось просто мечтать о море.
Черновик со смайликами
Полупьяный сторож — дворовый шут
Подарил мне маску на пол-лица,
Словно я опять СМС пишу
Из пустых углов моего дворца.
Я опять вживаюсь в чужую роль,
Повторяю скрежет чужих зубов.
У шута обязан быть свой король,
А иначе это не шут, а бог.
А король опять выжимает смех,
И вассал вассала опять вассал.
Это только в сказке волшебный меч,
А на деле камень, а в нём коса.
Если хочешь, я пошучу про то,
Как меняют мыло на сотню шил.
На чугунном сердце лежит пластом
Снеговик твоей золотой души.
Как недобрый слух, как дурную весть
Желторотый грач принесёт весну.
Если я однажды сломаю жесть,
Ты меня согреешь на пять минут.
Перемена лиц к перемене месс.
Телеграфный метод опять в чести.
Я послал бы господу СМС,
Но, сдаётся мне, он в другой сети.
В Т9-ом царстве мобильных снов
Где азы томятся под властью бук,
Я слежу за тем, как из наших слов
Возникает ряд невесомых букв.
Я целую пальцы твоей руки
На дюймовой глади стекла-холста…
Как угрюмый смайлик — король строки,
Так и ты — король моего шута.
Горацию
Не все мы, Гораций, римляне. Я — датчанин.
И хватит позёрства, отставь этот глупый кубок.
Подумай, ну что моей смерти в твоей печали.
Спектакль доигран. И что нам теперь Гекуба.
Я знаю, Гораций, а я ошибаюсь редко:
Мы встретимся там (я пока ещё в это верю),
Где пара десятков моих благородных предков
Следят за потомством, ухом прижавшись к двери.
Они бы, Гораций, мне руки не пожали.
Они бы смеялись, но мне наплевать на это.
Мне стыдно за сцену в могиле, ну и, пожалуй,
За глупый удар, пропущенный от Лаэрта.
Так «честь его — жизнь его». Глядь, а клинок отравлен…
Но, честь его ядом с лезвия отряхая,
Я думал: впервые мы были почти на равных.
Ему не хватало опыта, мне — дыхания.
На что он надеялся, мальчик? Кулак да бицепс,
Да юные ноги… Но я-то фехтую с детства.
И я убивал, потому что я был убийцей.
И мне от себя до сих пор никуда не деться.
Но знаешь ли ты, как меч под рукой потеет,
И враг оседает бесформенной мягкой грудой?
Лишь месть моя может сравниться с моей потерей!
А что до вина,.. то моя ли вина, Гертруда?
Моя справедливость — кинжал над глоткой барана.
В наш век, где ничтожества правят толпой невежеств,
Вот ты представляешь, каким бы я был тираном?..
Уж лучше, пожалуй, тупой солдафон норвежец.
Но что я скулю! Меня пока не отпели!
Я слёзы не лил, заменял их вином и потом!
И кровью, Гораций… Офелий? А что Офелий?
Таких миллионы квакают по болотам.
Любовь отступает, скребясь лепестками лилий
Как датский мороз по душе в задубелой коже.
Мы оба хотели любить. И мы не любили!
Но знаешь, Гораций, мы с нею чем-то похожи.
Убитый отец — не повод сходить с ума, но
Порой изменяют и чувство и чувство меры.
Так мог ли я знать, наслаждаясь своим обманом,
Что девочка вдохновится моим примером?
Меня отпоют, между прочим, и грянут залпы.
И будут знамёна, и речи, и канонада.
А ей перед богом, как перед пустынным залом.
Простим ей, Гораций. А мне — мне уже не надо.
Мне холод ломает язык, как коня стреножит.
Пусть свечи зажгут! И потушат. Когда остыну.
Вот только одно… не пугает, а так, тревожит —
Мне не доведётся
тенью
явиться
сыну…
Себе о небе
Мы намедни напились с небом,
Закусили новый год мартом.
Небо рухнуло на нас снегом,
Мы ответили ему матом.
Мы не пили никогда вместе,
Но, стальному вопреки граду,
Мы занюхали ещё двести
Золотистым рукавом радуг.
Мы разбавили февраль ромом,
А когда пошёл апрель горлом,
Небо фыркнуло на нас громом —
Одиночеством своим гордым.
И, еловой подперев лапой
Подбородок кучевой, дряблый,
Расплескало января на пол,
Хорошо хоть — не легло рядом.
А, когда заледенел воздух
Ароматом январным пряным,
Небо кинуло в песок звёзды
И заплакало дождём пьяным.
И заплакало дождём сонным,
Липким смехом старика-мима,
И пыталось уронить солнце
В недоеденный салат мира.
И кричало, что судьба — евнух,
На само себя всю ночь выло:
«Сколько можно, мол, лепить Еву,
Из кармана кукиш сна вынув!
Сколько можно доверять числам,
Вместе с глоткой вырезать кашель!
Сколько можно по земле чистой
Развозить чужих идей кашу!
Не уметь из трёх шагов выбрать,
Смехотворные сводить счёты!
Не пора ль до синевы выбрить
Толстокожие ветров щёки!
Не искать на площадях темы!
Не по кельям вымогать плату!
На молитву отвечать тем же,
Чем на талые следы плача!»
И никто не возражал небу.
Лишь потом, когда оно стихло,
Долго дёргались часы нервным,
Расфасованным своим тиком.
Осенняя автострада
Мир хорош, но бесцветен. И осень глядит в упор.
О растерзанном лете напомнит лишь светофор.
Сквозь большие глаза его видно, что там внутри.
И до зеркала заднего вида сузился крик.
Мир хорош, но беззвучен. И осень тут ни при чём.
Неба ласковый кучер хлещет её бичом.
Греет душу запас, но нещадно тянет карман.
Нам ремень безопасности даст не сойти с ума.
Мир хорош, но безвкусен. И вряд ли тому виной
Улетевшие гуси и выпитое вино.
Регулярные сводки разводят сплошной поток.
А любви, словно водки, всегда на один глоток.
Мир хорош, но бестактен. У нас лишь пять козырей.
Амфибрахий и дактиль, анапест, ямб и хорей.
Осень бьётся туманом в расчищенный горизонт.
Послезавтра зима нас козырным побьёт тузом…