БОГ. НОВЫЙ ВАВИЛОН
Гортань разодрана, язык – смешной довесок.
Века мы ищем Бога…
Бог был Текст.
Бог состоял из слов, из нот, из фресок…
Бог был и Текст, и Песнь, и Холст. Исчез.
После потопа, в стылом дне вчерашнем,
не знали (таял в небесах колосс),
что Бог был сам той Вавилонской башней…
С тех пор – незрим, неслышен, безголос.
Мы ищем Слово. Господи, как смеем?!.
Как смоем дерзость?.. Чудо! – осмелев,
послушник Рильке, лучший из пигмеев,
нашёл останки Бога на земле.
Чуть тронь – они рассыплются… Но крепок
сжимающий их светлым спрутом стих.
Из слов-осколков, зёрнышек и щепок
растёт Господь, Который всех простил.
Стоит Отец. Он слишком человечий.
Но найден путь, и это путь наверх.
…Челом к челу поэту – Божьи речи,
и жить в земле сырой, сытнее всех,
и ангелом с тяжёлыми крылами
дышать на крест, творя суровый гимн…
Отца-мозаику мозолями, губами
сложить бы чадам, избранным Самим…
РЫБА
Я – словно рыба в синеватой мгле.
Цвет чешуи моей не впечатлит.
Я водный дух, и на твоём весле –
дыхание немых моих молитв.
Сжимать уста… скользить… волокна дней,
как водоросли, за собой тянуть…
холодным телом знать холодный путь…
дышать покорно… обитать на дне…
Как в мысли речь таится, так во мне
под сизой кожей не простой скелет,
а краски жизни – слитки дум и лет –
сочатся в не искомой глубине.
Внутри я – экзотический дворец.
Сокровища несметные лежат…
Я такова. И обручи колец
прошедших лет моих не тронет ржа.
Ты – я. О, не противься… Твой ковчег –
на много миль наверх, но, дрожь твоя,
я – в глубине: не напрягай очей.
…Ты весь внутри, снаружи – чешуя.
ПЁС ИЗ МОЛОКА
Нет, я не состою в “Гринпис”…
На рукавах, воротнике
Искрится чернобурка-лис,
Зашедшийся в немом пике…
Но для паршивого щенка
Я обежала весь квартал,
Чтобы кулёчек молока
В его желудке негой стал.
Трясётся… ходуном бока…
Язык влажнеет, как земля,
И блюдечком моя рука
У человечка-кобеля.
Пусть кто-то вспомнит “абырвалг”,
Но мой щенок не Полиграф…
Р-р-раскаты всяческих похвал
Звучат в нечеловечьем “гав”…
А в апельсиновых глазах,
В чернушках ласковых зрачков,
Недремлющий гнездится стр-р-рах,
Рождённый зрелищем мехов.
И архетипное “ни зги”
В глубинах пёсьих, боль о ком?
Дублёнка, сумка, сапоги
На той, что кормит молоком…
Не бойся, пёсий бомж. Возьми
В ручонки драгоценный куль,
И млечный путь глотком одним
Соединит тебя и ту (ль?),
Что унесёт тебя с собой,
И в тёплых блюдечках-руках
Ты станешь весь из молока,
Щенячий мальчик, млечный boy.
ВО СНЕ…
БЕЛАЯ МОЛИТВА SCHNEE
сон склоняясь в предложном скорее похож на снег
плавкий и незаконченный ангелов перистых пот
что стекая на землю становится легче пера
Schnee! мой зыбкий не выпавший Schnee это имя идёт
твоим белым рукам целовавшим меня до утра
талой влаге висков и всему что весомо во сне
ты закрой меня Schnee от людей от тепла и золы
и целуй пока рот твоих рук розоватый мотив не забыл
божество моих снов белый снег кисея моих снов
не учи отучи меня знать как снежинок лучи
оплавляются с болью
в ладонях замёрзли ключи
водопады корзинка моих свежевыжатых слов
Schnee wer bist du прости что тревожит мой шёпот но кто –
снегобог снегочей снеговек снегомиг снегоснег
ты присядь у постели осыпься несердцем
пойму
что не надо любить жаркий мир тёплый шар шапито
где снегурочка серною вновь начинает разбег
ты приходишь зимой или ночью лишь в холод и тьму
Schnee приносит с собою толчёное злое стекло
снежно сыплет на волосы крошку растёртых судеб
в зорких белых глазах отражается детский мой рот
это так безопасно щепотка и в мареве нот
поцелуев блаженство
но я выпрямляюсь иглой
на иконах не Schnee я не верю не верю тебе
я беру его в руки о бог мой не выпавший Schnee
я дышу тебе в уши любимый Неснег иль Веснег
подари мне себя но эфирен как эхо как смех
ты хохочешь так колко
взвеваешься ветром
поёшь
откликается блеском на песню зазубренный нож
ты не пепел ты тёплая белая кровь ты живёшь
Schnee обмяк как под снежным покровом дышать и творить
створки склепа захлопнулись я для тебя аналой
проникаешь под веки меж пальцев за ворот в живот
жить кричу я и ты разрешаешь небесный мне жить
я ослепла от снега ты мёртв снова лижет тепло
ты был снег просто снег белых ангелов перистых пот
_____________
Schnee (нем.) – снег.
СМЕРТЬ – ШОКОЛАДКА
Лиро-эпический верлибр. Шокопоэма
Белое личико шоколадные волосы
карие глаза горячие руки
моя живая девочка не умирай
детка-жена я с тобой
я видела смерть это шоколадка
я медленно разворачиваю её
фольга шелестит
этот звук задерживает меня здесь
не даёт сосредоточиться на смерти
фольга это металлическая бумага оксюморон
я надкусываю шоколад вместе с бумагой
он режет губы
кровь коричневая сладкая
ты не умрёшь я люблю тебя
я без тебя пустота
кого ты любишь больше всех
золотую девочку?
в шоколадных глазах вопрос и лукавство
я должен сказать да
мы так всегда играли
о моя двадцатипятилетняя девочка-жена
в свои сорок семь я опять стал молод
а ты умираешь
помнишь всегда когда мы гуляли
я просила купить шоколадку или мороженое
а ты уверял что это вредно
лучше я куплю тебе шубу золотые серёжки
но покупал и мороженое и шоколад и серёжки и шубу
откуда ты знал что смерть это шоколадка
у неё диабет сложная форма… и главное рак
Строгая диета? облучение?
Хотя вы измучили её лечением, –
от волнения я стал препинаться и искать созвучия.
нет ничего не поможет два три месяца и смерть
почему этот автор не ставит знаков препинания
спросил я у тебя домашней
потому что он не хочет препинаться
засмеялась ты и твои пальчики
всегда пахнущие шоколадным мороженым
погладили мой недобритый подбородок
я выпил целую чашку твоего шоколадного дыхания
мы вероятно представляли собой умильную картину
когда целовались тогда в ванной комнате
ты в кремовом пеньюаре
я в креме для бритья с опасной бритвой в руке
оба с горячим шоколадом страсти на губах
как давно это было
в то время в продаже не было шоколада-смерти
был шоколад-любовь шоколад-доверие
шоколад-наш будущий ребёнок
кто-то ломал стекло как шоколад в руке
кружевницы и шоколадницы лениво глядели
изнутри картин
теперь они пляшут канкан в шоколатерии
у входа в Эдем
из моего письма исчезает местоимение ты
ты это настоящее время
она (ты) прошедшее постнастоящее
Время Шоколада
Новая Коричневая Чума
мне горько как будто я только что ел шоколад
белое личико на белой постели
шоколад-
ная глазурь глаз
сухая кожа
купи мне шоколадку милый поцелуй меня
твоя последняя словесная телеграмма
моё последнее ты к тебе
я целую её
губы её слаще шоколада
она уже знакома со смертью
они вместе пили шоколадный коктейль
я третий лишний
на плитке шоколада отпечаток её милой щербинки
когда-то уже очень скоро
накануне эпохи Шоколада
я увижу другие плиты
и комья земли шоколадного цвета
шок около ада –
мой кол
моё око
моя школа жизни
моя шкала ценностей
её локоток белый
её вечный лад
она ест шоколад и она счастлива
мои слёзы увы
непрозрачны как всё
в чём растворён чёрный шоколад
обнимая
она пьёт мои слёзы из чаши горя
пусть они исцелят её
сладким лекарством
но разве шоколад исцеляет
даже если это шоколад-любовь…
разве шоколад исцеляет мёртвых…
когда я доем отмеренную мне порцию шоколада
мы встретимся любимая
знаменуя эпоху Тыживанеболеешь…
а пока
ты растаешь как шоколад на языке
в котором все звуки сладки на вкус
так как слагают твоё имя или вместо имени –
ты…
ТЕНЁТА
Мне не шестнадцать, вдвое больше – чтобы
не знать, как вкрадчивы шаги беды…
Но выпутать ли пальцы из чащобы
его – такой короткой – бороды?
Как?.. Если губы и язык без спроса,
наперекор сознанью моему,
под подбородок, в лес и полутьму
его бредут, отбросив “почему?”…
На нежно-колкой шее всё так просто.
Я родинок воркующую россыпь
на напряжённом, тающем виске,
как ангелков, целую, как детей…
С кем так мне несказанно, нежно, с кем?..
С кем мне моя хрустальность так привычна?
Но я хочу себе накликать смерть
и в клетке, в собственной грудной, как в птичьей,
в обнимку с новым чувством умереть.
Тенёта вью из наших тонких тел!
И рву их, чтобы он ушёл колоссом…
Как?.. Если взор его голубоватый –
как тяжесть неба, лёгок и глубок…
А крылья носа – царские палаты…
А рот – как грог, хоть контуры нежны…
И как же больно даже не предвидеть,
а созидать самой блаженный срок,
когда объятья станут не нужны,
хоть жилы будут, как княжны, в обиде…
ПОЭТ
За званым ужином Он вёл себя, как все.
Но в поволоке глаз гнездилось нечто –
ночные тени и дневные свечи,
и время шло: парсек, парсек, парсек…
Часы пробили полночь, как сигнал…
Он встал, желая всем спокойной ночи.
Из глаз его, как из весенних почек,
навстречу воле стрелы свет пускал.
…У настежь растворённого окна
Он в комнате, как волк в глубокой яме,
втянул прохладу хищными ноздрями
и шкуру дня снял, словно тину дна…
Пот капал на пол с дикого чела…
И, обнажённый (хоть и был в костюме),
Он плыл вперёд, скукожен в тесном трюме,
и, пенясь, быль во рту Его жила.
КРАСНАЯ КНИГА. HOMO UBLUDENS
Ныне первая буква в кириллице – увы, Человече.
Этой буквой сейчас открывается тонкая Красная книга…
В ней шершавы курганы-страницы. Ещё две (Ч –
первая), вторая и последняя, буквы ига
над живым, флорой-фауной – Эго и Я. А по мифам
Человек был создан из птичьих и рыбьих скелетов,
из орехов, деревьев, яиц, тростника или рифов…
И по Библии – из праха и божественного дыхания-света.
Человек встал на лапы, выпрямил гордо хребтину,
отрастил язык, значительно уменьшил сердце,
приручил волков, кабанов и прочую скотину…
Но шершава, как почва, его ладонь (от курка?) по инерции.
Ах, либидо-мортидо! Ты ешь человечишку – ап! Он,
двуногий homo erectus, на четвереньках, как кошка, любит,
homo sapiens к смерти идёт – прямо в ад – уверенной тихой сапой,
homo ludens (о Боже) – не homo ль ubludens, о люди?
Человек сносит нутрий, песцов, соболей, чернобурок,
выпьет кровь куропаток, разденет до жил черепах и,
наг, безумен, начертит на узких вратах: «Аз есмь Бог» и, окурок
сплюнув в рай, растворится зародышем Завтра, да в том же прахе.
НО КАК МЫ МНОГО ЗНАЕМ ДРУГ О ДРУГЕ…
Я многого не знаю о тебе –
нерозовым туманом ты подёрнут…
Пускал ли ты мальчишкой голубей…
небритости твоей новорождённой…
твоих душевных тяжб с самим собой…
мой мост к тебе, ещё туманно-шаткий…
и тех, что взор твой бледно-голубой
не сохранил, прельщённый, на сетчатке…
И ты не видел девочки трёхлетней,
что, бросив в лужу мячик, замерла
от серых брызг… И, вся белым-бела,
растила душу, чтобы не болеть ей…
Что в радужках моих – метеориты
и океанов полноводных залп,
и только Ледовитый и сердитый,
увы, никак не мог попасть в глаза…
Но как мы много знаем друг о друге!
Как будто знались долгие века…
И на твоём бедре, как на хоругви,
благоговея, спит моя щека…
С ОБОЛОМ ВО РТУ
В Царствии Божием купишь хоромы
На данное бедным из щедрой руки –
Доллары, иены, копейки, сомы,
Камни… Косые взгляды, плевки
Тоже снимешь в Небесном банке.
Воздвигнешь храм хрустальный, как вскрик,
Иль выроешь пальцами погреб-ранку
На теле рая. Один старик
(Он умер в прошлом году от рака
В свои неполные двадцать семь)
Писал мне во сне: «А здесь нет мрака,
И солнца тоже, увы, совсем.
Как ясно помню касания снега
К моим горячим живым щекам!
Пиши мне, детка, в альфа-омега
Моих скитаний – в седьмой вигвам
На Тесной улице, близ лачуги
Поэта третьей иль пятой руки.
Ах, как пичуги певали фуги
На бренном древе!.. Здесь нет тоски:
Я просто привык скулить… Просыпайся».
Этот парнишка вырос из мантр,
Имел возлюбленных, а не пассий,
В кармане пылился лелеемый Сартр,
Гитара стонала, смеялась, визжала,
Кудлатые мальчики пялились в рот…
Толпа провожала… Смерть прятала жало…
А гроб был похож на зияющий грот.
Казалось мне, не было проще и чище
Души: не зрачки, а – гляди! – светляки.
Ушёл налегке, не обрадовав нищих:
С оболом во рту, на глазах – пятаки.
На эту валюту не выстроишь храма.
Ладони пусты. Бог отпустит в кредит
Коры, голых веток. Не стройте вигвама.
Раздайте на храм, Он вернёт депозит.
ЯЗЫК ЭЛЬФОВ
Нынешнего счастья дождавшись,
Тёплая, сплетённая с тобою,
Прошлому скажу: «Дождь мой! Да, в жизнь
Ты принёс покоя и прибоя».
………………………………………….
С тем, другим, – в чернильнице слёзы.
И перо прозрачно до прожилок…
Бывший «ты» (Он) – миф, цветы и лозы,
Прежней жизни сердца
пережиток.
Так и жили, Он, с тобой: ты – отель, я –
Землянка; жительница земного удела
И общаюсь на языке эльфов,
Ты, несчастный, на языке тела.
Так и спали, Он, с тобой: я – в сорочке
(Родилась в ней), ты – в моих ласках…
Я учила твой язык отсрочек,
Ты же – свой язык лассо и лаза.
Захватить, присвоить, умножить…
Бедный, слабый Он! Полны ль твои руки?..
Мой язык назывался «зачтоже?»,
Твой – «всёкуплено». Веди! Аз, Буки…
Жёлуди-удары причинок
И причин обид. Ну не шутка ль –
Я страдаю на языке тычинок,
Он, прощённый, лжёт на языке желудка!
Изморённый Гомер взвился горем:
– Невнимание к Елене! Где ценник?!
Я вздымалась на языке моря,
Ты кипел на языке денег.
Известью замазано окошко: узко,
Душно, горячо, БЕС–толково.
Я кричу на языке Слова,
Ты басишь в ответ, увы, на новом русском.
А язык мы общий находили
Лишь во рту друг друга, в лоне страсти.
Мы, как новый алфавит, заучили
Икебану шеи, губ и запястий.
Мои волосы светлы, легки, прямы
И к ушам эльфийским не прижаты.
Говорящая, я обниму панораму
Мира – и тебя, Он, напоследок, как брата…
……………………………………………
И взлечу в своё царство: небо,
Море, солнце, луг слов знакомых…
Мир, где Он (нем и глух) так и не был…
Или был, только был там не дома…
Видно, эльфы не пустили Его в Небыль…
ГРЕГОР КАФКА. ФРАНЦ ЗАМЗА
Грегор Замза, ты где похоронен?
У каких заржавелых труб?
Иль достался гигантской вороне
твой измученный, высохший труп?
Больно, больно, ещё раз больно –
словно яблоко жжёт в спине.
Боль бывает почти продольной
и сильнее, сильней, сильней…
Даже Кафке не дотянуться
до широкой спины твоей!
Звуки скрипки протяжно льются.
Недоступно небытие.
Жалко бледное слово “жалко”!
Толку-то, что его сказать.
Если пляшет отцовская палка
по твоим голове и глазам…
Нам, увы, не устать терзаться
и – жуком на спине – тужить.
Грегор Кафка, Франтишек Замза
в старой Праге в могиле лежит?
ПОЧТОВЫЙ СОЛДАТ
Любимой на родину
Мы с тобою похожи, палач мой, как хохот на плач.
Тёплый клёкот надрывный – из разных низин и глубин.
Я кладу в твои руки живой пластилиновый мяч –
своё сердце. Родная, играй, только помни: ich bin…
Я бытую. Жую опостылевший косный язык
в наших письмах, похожих на руны компьютерных скал…
И взыщу я за всё: за минуту, когда я привык
быть с тобою; за век – я так долго утрату искал…
За окном трикотажный сентябрь разукрасил листву
(совершенно безвкусно), зашторил холсты-небеса…
Мне не в радость природа, родная моя дежавю.
Может, я не художник? Я, впрочем, об этом писал
в одна тысяча сорок четвёртом бумажном письме,
в миллионном воздушном конверте подружки “The Bat”…
Существо, что зовётся Господь, тянет руки ко мне…
Я тянусь к его солнцу, безрукий почтовый солдат.
На мощёном лице тротуара – квадратам морщин
несть числа, как конца нет страданью…
Младенец мой, лист,
окунается в принтер, как в бездну, где выход один –
потеряв цвет лица, закричать: Дорогая, du bist…