Я был левшой.
Мой первый педагог
Любил меня:
Садясь бочком на парту,
Линейкой бил по левой, чем помог
Письмо освоить правой – по стандарту.
Добро и зло вступили в равный брак
И, подсобив мучителя упорству,
Мне психику травмировали так,
Что предрасположили к стихотворству.
РУБЕЖ.
(Памяти 11 сентября.)
Как резко отсекло двадцатый век!
Тесак в стеклянно-бешеном размахе
Под горловой мясницкий выдох – ххек!—
Рассёк живое тело, как на плахе.
Огнём горит!..
Но сколько бы ни жгло,
Затянет срок дымящуюся рану.
И вот – уже туманится стекло,
И резкость искажается, как спьяну.
И в памяти, разъятой пополам,
Былое потекло абракадаброй,
Как будто кровь, запёкшуюся там,
Уборщица размазывает шваброй…
Дождь в пути
Тихо плавно пьяно меццо
вдоль перрона в даль миров
капли стыки звоны скерцо
нотный стан из проводов
си-бемоль семьи синичьей
с фа-диезом воробья
в вихре дыма ключ скрипичный
голубого фонаря
и с небес уже сошли
воздух тронув удивлённый
и вонзились в пыль земли
струны арфы наклонённой
и высокая печаль
зазвучала в слитном пенье
но привносит оживленье
рельс ритмическая сталь —
оживленье напряженье
опьяненье упоенье
ветер
скорость
поле
даль
быстро громко бойко щедро
всё щедрее всё бойчей
гром и молния крещендо
штурм и натиск трубачей!
И затем уже поглуше
осторожней как с горы…
наблюдаю словно вчуже
стиль и технику игры
и как лопаются в луже
может целые миры
В пузырьке моей вселенной
хоры звёздные поют
цок и гул попеременный
переходят в контрапункт
и сплетают нитью прочной
ровный рокот болеро
с тонким звоном молоточным
серебра о серебро
и стихает успокоясь
подстаканник на столе
Вот и прибыл замер поезд
словно капля на стекле
УЛ. ФРУНЗЕ , ДОМ 77
В подъезде собирались, не чуя нечистот,
Кирпич под дверь – для дыма и атаса,
Гитарный дзынь – и нет других забот,
Ну, кроме пузыря и «Партагаса».
Лупил по лужам дождь; котельня в небеса
Дымила за трёхбуквенным забором;
Визжала дверь. Не глядя нам в глаза,
Жильцы, как мыши, шмыгали по норам.
Бутылка булькала по кругу из горла,
Мы спорили, дрались, мирились и блевали…
Провинция совиные крыла
Простёрла до краёв горизонтали.
Пичугин, друг мой, умер через год.
Скляр загремел.
Козла споили свадьбы.
Застрелен Петровской.
А сам я в переплёт
Попал такой, что глобус поменять бы…
В подъезде том всё тот же «аромат»
И та же дурь другого поколенья,
Жильцы по норам, водка, пепел, мат,
Кирпич и визг, и дождь – и нет спасенья.
НЕВОЛЬНЫЙ ПОЛЁТ САПСАНА
Над бурунным кипеньем реки
он несётся, захваченный шквалом,
нисходящей струе вопреки
удержаться пытаясь над валом.
Но всё ближе клыкастый поток
скалит пасть отвратительной смерти!
Только дальше, в чуть видимой дельте,
есть надежда найти островок.
Отдышаться бы там в камышах,
схорониться в тени предвечерья,
где не схватит безжалостный враг,
на лету выдирающий перья.
Промахнётся он там, как слепой,
и пускай захлебнётся прибоем
этот зверь с громовой головой,
небеса прогибающий воем!
Это он его с маху накрыл
вихрем туч в ураганном налёте
и на клочья истерзанной плоти
разрывает полотнища крыл.
Это он его гонит и гнёт,
всё опасней к воде прижимая,
и не взмыть, не пробить этот свод,
и ничто ему малость живая.
Ломит силу жестокий напор,
низовой сокрушительный стрежень!
И громадный сомкнулся простор —
влево-вправо побег безуспешен.
Он пропал! Он попался в капкан!
Тает крик обессиленно-хрипло…
Вот и устье. Но суша погибла.
Зелень чёрная — сплошь океан.
Ни краёв, ни гнилого бревна
в помутневшей оглядке над бездной.
Только взмах перед мощью отвесной —
и сшибёт его влёт волна.
+ + +
В начале дней о их конце
И думать я не думал,
Не плакал даже об отце,—
Не то, чтоб слово «умер»
Был звук пустой… Но смерть сама
Казалась зазеркальем,
А ещё проще – как зима –
С коньками и сверканьем.
С тех пор в бессмертие души
В душе мерцает вера.
Твердит ей разум: «Не смеши!»
Но сам себе он мера…
Какою долгой жизнь была!
Какою стала краткой!
Мелькал я, глядя в зеркала,
То прямо, то украдкой,
И отразились в глубине
За полных 48
Все перемены – как в окне
Весна, расцвет и осень.
Теперь лишь мылясь да скоблясь,
Гляжу на отраженья.
А то, что жизнь не удалась –
Ещё слова Эйнштейна…
Чем чаще сам себе «держись!»
Твержу на зыбкой тверди,
Тем всё ясней мне эта жизнь
Как частный случай смерти.
Грядёт зима… Да ну и что?
Изыди прочь, химера!
«Движенье всё, а цель ничто» –
Здесь разум, здесь и вера.
Вот экий к старости мудрец!
Смеюсь, храбрюсь, перечу –
А в каждом зеркале отец
Уже идёт навстречу…
+ + +
То ли капает из крана
то ли звуки фортепьяно
то ли пташечка поёт
то ли это Время
время
на лысеющее темя
крокодильи слёзы льёт
или грозный метроном
Суд Последний предваряет
или дальний волнолом
вал за валом отбивает
в ночь нашествия медуз
Бьёт какой-то общий пульс
в двери ада
в окна рая
превращая минус в плюс
и опять черту стирая
ОБЛАКО.
Проплывает огромное облако
И под ветром в какой-то момент
Из бесформенно-сизого облика
Возникает земной континент.
Слева Англия, справа Япония,
Снизу Индия, сверху Сибирь…
А вокруг неоглядно-бездонная
Океанская синяя ширь.
Словно в некоем фильме ускоренном,
За минуту проходят века.
Тает Англия, тонет Япония,
Итальянского нет сапожка…
Лишь Россия дугой выгибается,
То размеры меняя, то цвет.
Но в конце и она распадается,
Разорвав на куски континент.
…И опять из-за края неслышимо
Выплывают холмы облаков,
Словно в долгих раздумьях Всевышнего
Варианты грядущих веков…
***
Куда ведёт сходящаяся клином
Осенней перспективы прямизна?..
До сей поры извилист – тем и длинен
Был путь души, где быстрая весна,
В озноб сознанья жар слепого чувства
По горло доливая на лету,
Ввела в широколиственное буйство –
И скрыла мировую пустоту.
Но день настал – и кроны отряхнулись.
Валами наметённая листва
В пол-ширины сужающихся улиц –
Как репетиция сугробов Рождества.
И если жизнь прелюдия всего лишь
К такому белоснежию души,
С чего бы эта хлынувшая горечь,
Как будто мне милее миражи?
О, власть высот! Ты грозно справедлива.
Всему своя законченность дана.
И клином в небо вбита перспектива,
Реальна и обманчиво длинна.
***
Шастают, маются сны мои,
духи глухие летучие,
силятся выловить в имени
силы и знаки грядущие.
В смертной аптеке перебраны
яды, лекарства и снадобья;
стыки и слоги перевраны –
нету в них ясного знаменья.
Цифры и буквы шифровкою
смешаны, в сите просеяны,
как перекрёстной шнуровкою,
дважды в отверстья проселены.
Где их начала счастливые,
где их концы невезучие?
Шастают, маются сны мои,
духи глухие летучие…
***
Вот уже одиннадцатый год,
Как меня – подалее от брода
Зашвырнула тренерша-свобода
В середину пенящихся вод.
Мне уже барахтаться невмочь.
Плоть моя – чугунною гантелью.
И влекомый донною постелью,
Падаю я в медленную ночь.
Вот уже кончается глоток
Давнего, как годы, кислорода…
А вверху жестокая свобода
Ожидает платы за урок.
КУСОК ЖИЗНИ.
Что я плёл на допросах, ослепнув от лампы?
Написал в обьясненьях тома сочинений.
Пусть помяли меня кагебешные лапы,
Но остались в подвале иксы изречений.
Уцелел, только бешеным вышел и лишним,
Разгрузил—загрузил эшелон и тележку,
Никуда не спеша, с незаконченным высшим,
Пил в «Гамбринусе» ёрш и читал вперемешку.
Ветер харкал знамёнами в пьяные рыла,
Я в рядах демонстрантов кричал «кукареку».
От родной медицины, что даром лечила,
Дважды чуть не подох и пахал на аптеку.
Стал кухонным зоилом, боялся доносов,
Из-за подлых стишков плюнул корешу в морду,
Знал едва пол-ответа на кучу вопросов
К зарубежью, овечеству, богу и чёрту.
Вот уж чёртова дюжина прожита в Штатах,—
Тёмный возраст подростка, плюс инглиша минус…
А ведь больше полста мне – коротких, проклятых
И ершово—беспечных, как сизый «Гамбринус».
Я ночами под лампой торчу до рассвета,
Словно вновь на допросах у антагониста.
Сто тетрадей извёл, но всё нет мне ответа…
Может, смысл и откроется… лет через триста?
РОПОТ.
В тетрадке разлохмаченной
Марая то да это,
Я жил преступно- начерно,
Проматывая лета.
Всё пятое-десятое
От сути отвлекало,
Как некое заклятое
Лукавое лекало.
Не то я с детства порченый,
Не то проспал везенье,
Не то плестись обочиной
Моё предназначенье…
И сам теперь не ведаю
Пред финишной прямою,
Какой такой победою
Похвастать над собою.
Гордиться, что ли, опытом
Борьбы за выживанье?
Зачем же робким ропотом
Тревожу Мирозданье?
Как будто кто-то на небе
Виновен в недогляде,
И мне запишут алиби
В заоблачной тетради…
ЗВЕЗДА.
Эта звезда над Вифлеемом –
Искра-сестра чудо-куста
В пламени белом.
Это – «Прощай, если ты видишь.
Не забывай отческий край,
Звёздный подкидыш!
Помни наказ в годы разлуки:
Будь как алмаз в горестный час
Крови и муки».
Это – домой с плавной орбиты –
Старт огневой, связи отбой,
Снятье защиты.
…Гаснет ладонь отчей опеки…
Но над бедой этот огонь
Днесь и навеки –
Светом в очах к пыткам и болям
И к палачам в белых плащах
С кровавым подбоем.
ДЫМ ОТ ОГНЯ.
Листья горели в кострах октября,
дымом горчило и небо, и нёбо,
в алое пламя тянула заря
бледные руки, трясясь от озноба,
и загребала, как вырытый клад,
жар, где листы, а не листья палил я,
где чернотою окрашивал ад
ангела падшего белые крылья,—
строфы, наброски, где я и не я
цензором дум пренебрёг осторожным,
быта дневник, черновик бытия,
пухлый гербарий, проложенный прошлым,—
стеблями строчек, резною листвой
профилей чьих-то в просветах хаоса,
каплями крови чернильно-густой,
как от колючек – от знаков вопроса…
Всё это дымом пошло в облака;
пламя, и то задыхалось от дыма
и, задыхаясь, бумаг вороха
словно молили: «Ещё поправимо!—
Выхвати, сбей, затопчи каблуком
красные когти с их чёрной каймою,
может, ещё пригодимся потом,
может, какой-нибудь мыслью живою
вспыхнем, как искры, средь будущей тьмы,
грянем над горем аккордом мажорным,
хватит того, что у времени мы
сами сгораем на пламени жёлтом.
Жечь свою память – безумие, дурь!
Легче не станет без духа былого
сладких иллюзий, взаправдашних бурь,
гулкой бездомности, честного слова…»
Поздно. Сквозь тик опалённых ресниц,
будто очнувшись от алого транса,
только взглянул я, как искры взвились –
и отшатнулся, как от соблазна.
Кровью набрякшие руки зари,
лапы вечерней зари полыхали,
пепел гребли, ковыряли внутри,—
лучше они, чем потом – вертухаи,
лучше они… Но не впитанный страх
пламя кормил, ухмыляясь нелепо,—
время горело в осенних кострах,
дымом горчило и нёбо, и небо…
МАНДЕЛЬШТАМ.
Не хватает воздуха, да хватило б духа
Вдох свободы выдохнуть в этих тучах дыма,
Дыма, что сгущается до глухого круга,
Круга, что сужается столь неотвратимо.
Это трубка харкает кольцами удушья,
Это трубкой тычут пальцы-душегубы.
Как обжечь им хочется в камень равнодушья
Губы непокорные, глиняные губы!
И глаза сужает взбесившийся хозяин,
И круги сужает, сверкая сапогами.
От оград кремлёвских до самых до окраин
Лагерей ограды расходятся кругами.
Губы шевелятся с горечью хининной,
Губы шевелятся, слово вылепляя,
Губы шевелятся под могильной глиной,
Глина шевелится, не переставая…
ПЯТНАДЦАТИЛЕТНИЙ МЮНХГАУЗЕН.
Ты мчался в Одессу, где был, словно не был,
И в дрожь предвкушенья, под стуки колёс,
Вплетал без улыбки за небылью небыль,
Почти, как Мюнхгаузен – с верой до слёз.
Попутчики ржали и скалили зубы,
Но что их неверье сорвиголове,
Когда за окном чёрно-дымные клубы,
Как ядра из пушки, неслись в синеве!..
…И купол вокзала всплывал из тумана,
Как стянутый сетью сребристый улов,
И струи под сетью стекали стеклянно
На волны ступеней и пробки голов.
Торжественно, медленно, чуть не бесшумно
Причаливал поезд к высоким бортам,
И вновь не терпелось, хотелось безумно
Скорей оказаться в дурманящем «там», —
О там, где колышется запах блаженный,
Из воздуха что-то такое лепя,
Где тот паровоз нарисован волшебный –
Откуда ни глянь, он летит на тебя!
Где носится воля в дверях сквозняками
И, пробкой из горлышка вышибив прочь,
Тебя окунает, как город – в цунами,
Захлёбным накатом в секундную ночь.
Вперёд же, вперёд! – по брусчатке знакомой –
Вдоль Пушкинской, мимо ремонтных лесов,
Пренебрегая Лаокооном,
Театром, бульваром и звоном часов, —
К обрыву, где пушки забытой эскадры
И – море в упор!! И почти наяву,
Вскочив на ядро, как Мюнхгаузен храбрый
Ты мчишься со свистом в слезу-синеву!..
КИРОВОГРАД.
…И вот, единогласно исключённый,
под хиханьки и выкрики вдогон,
из тьмы и пустоты, как зачумлённый,
я вышел вон…
Ещё меня дивило их двуличье,
ещё за них наивным угольком
светился стыд мой, как на пепелище –
уже под занесённым каблуком.
Удрать, забыть!.. Обком, конторы, банки,
знамёна, стенды, вывески, суды…
Куда я брёл?.. Бетонные фаланги
смыкали монолитные ряды.
Квадратными плечами учреждений,
как у прилавка – наглою толпой
растолканные, чахли, словно тени,
кусты вдоль опостылой мостовой.
Меня мутило! Шаркая по плитам,
отшатываясь дико от витрин,
я силился не выглядеть убитым.
Я ухмылялся, словно арлекин!..
Плыло в глазах. Дышали, как собаки,
балконы, стены, броза и чугун.
Строительные тени-раскоряки
валялись у предпраздничных трибун.
Меня бросало в жар закатных окон
и в холод запылённых тупиков,
и вновь, прыщав, как от стафилококков,
горел бетон заборов и столбов…
Над ямой дня, как зад, нависла туча,
бабахнул гром – и щедро полилось,
ручьями взбаламученными вспуча
обочины в окурках папирос!
Проклятый город! В топоте и гаме
меня травил он облаком бацилл.
Я убегал, но чёрт меня кругами
всю ночь – и даже спящего – носил…
И целый год ночами изводила
стреляла боль в затылке и висках,
как будто голубая паутина
рвалась в мозгах…