Я уже стар. Но не настолько, чтобы сидеть у телевизора, пуская слюни на штампован-ных девочек, или обсуждать на скамейке возле подъезда мизер¬ную пенсию, воровскую ад-министрацию и цены.
Свой неизрасходованный адреналин я тратил более разборчиво /по крайней мере, мне так казалось/. Поэтому, когда одна из моих соседок, кровь которой тоже еще не остыла /правда, она была моложе меня на двадцать лет/, предложила на одну неделю заменить ее на расклейке объявлений, я не раз¬думывая согласился.
Моя соседка занималась этим уже года три, и последние месяцы рабо¬тала за двоих. Правдами и неправдами она загребла под свою руку два участка на левом берегу Иртыша или шесть микрорайонов: 12-й, 11-й, так называемый Тополиный, 5-й, а также 3-й и 6-й по обеим сторонам автовок¬зала. Поэтому в конце каждой недели она получала полторы тысячи рублей, и со всеми другими случайными заработками на жизнь ей вполне хватало. От нее се-тований на нищету я не слышал ни разу. В настоящий момент ей приспичило прокатиться к дочери в Петербург, но своим местом и доходами она рисковать не хотела. А я был самой подходящей заменой, хотя и принадлежал к непутевому мужскому полу.
Странно, но я застрял в том переходном возрасте, когда на каждом шагу — или за гори-зонтом — еще мерещится тайна и чудо. Я до сих пор /и даже ночью/ любил бродить по незна-комым районам и улицам Омска, где за каждым углом, в конце каждой улицы, в каждой женщине или бабе, или представителе нашего пола, стоявшими у ворот своего дома или подъезда, я провидел что-то волнующее, загадочно-терзающее, а если проще, видимо искал приключений на свою…! Что-то в конце концов должно было случиться, что-то должно было вторгнуться в мою жизнь и полностью изменить ее и окружающий меня мир. Конечно, в сво-ем дряхлом возрасте я понимал, что жизнь людская и в крутых усадьбах и в частных домиш-ках и в многоэтажках совершенно одинакова; и люди в наше время нисколько не отличаются друг от друга ,как не отличают¬ся по сути женские коленки за рулем мерседеса от коленок женщины в замызганной куртке, копающейся в своем огородике возле своего замызган¬ного домика. Я остро ощущал это удручающе однородное пространство, в котором мы все живем без всякой надежды выбраться из него. Но глупое серд¬це тащило меня куда-то, с такой силой утверждая обратное, что я все-та¬ки предпочитал верить ему, а не своему другу, который в 60 лет сиганул с моста в Иртыш и был таков.
И вот этому сердцу вдруг поступает предложение: шляйся, сколько хочешь, ищи на свою задницу приключений, а за это еще и получи полторы тысячи! Тем более, что Левобе-режье мне было почти незнакомо, а территория в шесть микрорайонов меня возбудила по-добно групповому сексу со множеством женщин самых разных форм и темпераментов; вдруг где-то там и отыщется невидимый выход, через который удастся ускользнуть.
— Тут есть одна проблема, сказала, задумчиво поджимая губы, моя соседка. — В агент-стве появилась одна сучка, которая добилась, чтобы мы отзвани¬вались каждый вечер: сооб-щали номера домов, которые обклеили за день.
Как я понял из ее объяснений, до этой самой «сучки» расклейщицы могли дня четыре в неделю, а то и пять, заниматься своими делами, а в два дня, как следует побегав, обклеить все дома на своем участке, и в пятни¬цу получить честно заработанные деньги. Теперь же творилось нечто нево¬образимое. Расклейщицы вынуждены были делить свой участок на пять час¬тей, ездить туда каждый день, притом, что некоторые жили очень далеко от места своей деятельности, а это подразумевало трату времени и денег на проезд. Каждый вечер они те-перь были обязаны диктовать по телефону но¬мера обклеенных домов, тогда как не у каждой был собственный телефон, и приходилось или надоедать соседям или покупать телефонную карточку.
Больше всего возмущало мою соседку, что при полном отсутствии социальной заши-ты и услуг и при полном бесправии вводится прямо-таки заводской план, контроль и еже-дневный выход на работу. Ведь расклейщиков принимают в агентство недвижимости не тре-буя паспорта, а просто называется фамилия, которая служит только для того, чтобы по ней выдавать из нала в сейфе соответствующую сумму. Официально ни одного расклейщика не зарегистрировано. Расписывается каждый на листочке из блокнота, где стоит написанные от руки, фамилия и полученная сумма.
— Ну, лично меня это мало беспокоит,.. — махнула рукой моя соседка — Я набрала себе столько районов, что все равно приходиться ездить каждый день. Зато в месяц они мне пла-тят больше пяти тысяч. А пока я слетаю в Петербург, отзваниваться будет моя подруга, у ме-ня будто бы телефон сломался. Я уже дала ей листочек, где расписала в какой день за какие дома отчитываться о А вот тебе копия. Ходи каждый день по тем районам, которые на этот день обозначены. Вот и все. Да, вот еще что! Эта сучка живет в третьем микрорайоне, номер дома 12. Так что там следует особенно постараться.
Она вручила мне тяжеленный пакет с пачками объявлений, затем мы покувыркались на диване, несмотря на возраст, и она отбыла в Петербург.
2
В понедельник из всех своих истертых курток я выбрал самую старую, сунул в карман бутылочку с клеем, взял пачку объявлений и отправился к автовокзалу в 3-й микрорайон, где жила эта самая … со сталинскими замашками
Приблизившись к первому своему дому на улице Перелета и увидев доску для объяв-лений, я быстренько заткнул свои гордость и тщеславие в свой же зад и, поливая листочки клеем, начал распластывать их на доске. Не успел я доклеить последний, как услышал за своей спиной полный напряжения и угрозы голос:
— Ты, что это делаешь, а?!
Я обернулся и увидел двух мужиков — довольно еще крепких. Один из них держал на-готове совковую лопату, второй-метлу. Они наверняка были когда-то образцовыми рабочими на каком-то заводе, получали грамоты и путевки на курорты за ударный труд и порядок на рабочем месте вместе с хорошей получкой и пребывали в твердой уверенности, что ничего измениться не может. И когда их сократили, или просто вышибли на улицу, а женам вдруг открылась их полная никчемность, и они подыскали себе более подходящих для данных ус-ловий, то эти два мужика стали искать винова¬тых. И сейчас — в эту минуту они видели вино-ватого во мне. И, может быть, они были правы! Но меня все равно удивили их перекошенные ненавистью лица. А когда я слышу такие голоса и вижу такие рожи, на меня нападает поче-му-то глубокое внутреннее безразличие.
— Объявления развешиваю… — ответствовал я с добродушной улыбкой.
— Ты, что… не знаешь, что объявления можно расклеивать только на досках?!
Вот здесь я удивился еще больше. Даже повернулся и посмотрел на доску для объяв-лений, где весело трепыхались на ветру три аккуратных листочка: «Сниму…», «Продам…», «Куплю…». А потом с изумлением спросил того, кто держал лопату:
— А я что — на твоем лбу клею?
Их глаза забегали с меня и на доску объявлений, с доски для объяв¬лений и обратно. Такого выражения напряженной, даже гигантской умствен¬ной работы, которая читалась на их лицах, я даже при советской власти не видел.
Потом один из них выругался, чем заставил другого наконец-то разродиться гениаль-ной идеей.
— А вот мы сейчас проверим все подъезды!
— Иди, проверь.
Я развернулся и зашагал к следующему дому. И до меня донеслось: «Попробуй только наклеить на стенах… За тобой пойдем!»
Я пожал плечами. /Всю последующую неделю я только это и делал/.
Я шел вдоль следующего дома, чувствуя на спине их взгляды, и думал, как мне вы-крутиться из этой ситуации: ни у одного входа доски не было! Я вспоминал категорическое требование своей соседки лепить на каждом подъезде. Да и сами стены доказывали, что рас-клейщики выполняют это тре¬бование: они были или густо залеплены разноцветными объяв-лениями самого разного формата или /из-за зверски ободранных/ заставляли вспоминать все кожные болезни, запущенные гнойники, ожоги, псориаз, здоровенные фингалы через пару дней после их наставления и последнюю стадию проказы и сифилиса, хотя ни того ни друго-го я в глаза не видел.
Поэтому, когда на подъезда уже четвертого дома вдруг показалась единственная дос-ка, моя совесть с облегчением устремила свое тело к ней. Но больше на этом доме досок не было, и я начал понимать, что соседка чего-то не договорила.
Я свернул на Путилова и скрылся из глаз бывших рабочих, которые не потеряли сво-его лица. И здесь меня ожидало невероятное. Я смог взглядом охватить сразу пять пятиэта-жек, и ни на одной из них досок не было! Был только псориаз, доказывающий настойчивость и отвагу расклейщиков!
Я нерешительно шагнул к ближайшему подъезду и, по-воровски оглядываясь, быст-ренько налепил на стену три «своих» объявления. Когда я проделывал то же самое у второго подъезда, за железной дверью послышались шаги, спускающегося по лестнице человека. Что-то заставило меня отпрыгнуть в сторону, приостановиться и медленно с независимым видом, словно прогуливая сам себя, зашагать прочь. Сердце стучало бешено.
Мне все это не понравилось. И очень!
— Ты кто?.. — спросил я, — партизан с листовками? В тылу врага? Вор? Мочишься на стенку? Так какого же?..
И я решительно направился к следующей псориазной пасти. Мне казалось, что я под-нимаюсь из угла между канатами и выхожу на середину ринга навстречу противнику. Две женщины, стоявшие у входа, молча смотрели как я; поганил их стены. Их глаза были полны той же удивительной ненависти. Но я уже был готов ко всему и двинулся прямо на них. Они расступились и промолчали.
— Направляясь к очередному подъезду, я старался вспомнить, что можно противопос-тавить метле и лопате. Дыхалка и реакции в моем возрасте оставляли желать лучшего: меня хватило бы не больше, чем на минуту. Следовательно, за минуту я должен был уложить обо-их. Или вызвать в них неожиданный приступ миролюбия. Потом я вспомнил железную нож-ку от табуретки, которая валялась в прихожей на антресолях, и небольшое приспособление типа клизмы, которое выпрыскивало достаточную долю перца в лицо всем желающим. Зна-чит, на миролюбие можно было надеяться.
У следующего дома на скамейке сидели две старушки. Они даже не пошевелились, когда я, разбрызгивая клей, лепил над их головами объявления.
— Все клеят и клеят,.. — сказала одна. — И что клеят?.. Что клеишь-то?
— Квартиры продаю, — отозвался я. — Покупайте, бабушки, квартиры.
— Гроб — наша квартира, — брякнула другая. — Да и на гроб денег не хватает.
— Вот, я на гроб и зарабатываю,.. — пояснил я.
Они подняли головы и цепко пробежали глазами по моим морщинам и седым воло-сам. Я не стал ждать выводов. О чем было говорить? Все и так ясно. Они ничего и не сказали — даже в спину. Мы ведь отличались только одним: они уже сидели и ждали, когда гроб при-несут к ним, а я- еще двигался по направлению к тому месту, где гроб ждал меня.
Домов шесть я обклеил довольно спокойно. Но на седьмом, оскверняя только что от-скобленные и вымытые стены, я вдруг услышал из кухонного окна рядом с подъездом полу-рев — полувизг. Казалось, что с этим голосом в меня летят пена и слюни.
— Бомжи проклятые! Загадили весь дом! Пошел на … отсюда!.. Я вот сейчас выйду! Я сейчас выйду!
Я поднял к окну голову и застыл потрясенный: сквозь стекло на меня глядело нечто невообразимое. Я видел много пропитых физиономий, но таких мешков под глазами, такой морщинистой кожи неописуемого фиолетово-красного, желто-гнойного цвета и маленьких злобных глазок под жидкими прядками спутавшихся потных волос, таких маленьких плечи-ков с тонкими дрожащими ручками, — мне еще видеть не приходилось. И вдруг к собствен-ному изумлению меня охватило бешенство. Мне захотелось стереть эту мразь с лица земли — немедленно, сейчас же, тут же!.. Я почувствовал, как моя физиономия перекосилась, выра-жая все мои ощущения, а глаза впились в эти маленькие, бесцветные, вонючие глазенки. Не-сколько мгновений он еще смотрел на меня, разинув рот. Затем изумление на его лице сме-нилось страхом, и он отпрыгнул от окна. Я выругался и зашагал прочь. Мне было противно до тошноты… от самого себя.
Кто знает?.. — подумалось мне, — не на самого ли себя я смотрел? В недалеком буду-щем? Бедный мужик!
Я обклеил еще несколько домов на Путилова и вышел на Лукашевича, чувствуя себя танцующем на огромном ринге. Дети, возвращающиеся из школы, останавливались у входа в подъезд и, забывая ключи в дверях, внимательно наблюдали за моими отточенными движе-ниями: раз — достал бутылку из внутреннего кармана куртки, два — полил из нее клея на лис-точек, три — пригвоздил листочек нижней частью ладони к стене или доске. Раз, два, три! Раз, два, три!.. Все, пошел! к следующему подъезду! Одна девочка, глядя на меня — озадаченного, засунула пальчик в рот и даже отступила от дверей посмотреть, как я проделываю это со всеми остальными подъездами.
Особенно меня развеселили два пацана лет по семи. При моем появлении они дружно повернулись и уставились на меня, а потом — на мои руки, шлепавшие объявления так, что стены гудели и ходили ходуном. Отойдя на пару шагов, я обернулся. Они на меня не смотре-ли. Они достали зажигалку, подожгли мои листочки, и теперь заворожено созерцали язычки пламени, которые превращали эти чистенькие, аккуратные белые листочки в черные отрепья. Я для них уже не существовал… с того момента, как исчез из их поля зрения.
Следующим на очереди был очень крутой дом. Каждый подъезд охватывали полу-кольцом невысокие ступеньки, которые вели к широкой площадке перед входом. А над ней возвышался портик с массивными квадратными колонами, который напоминал бритую голо-ву одного из российских братанов. Выше панелей я уже не смотрел. А они были выложены из голубых камешков или стекол, и над синей линией волн играли желтые летучие рыбки.
Я подумал, что мои листочки будут очень эффектно смотреться на этих панелях, и прилепил один на спинку летучей рыбки. И тут в мои уши ворвался красочный мат. Огром-ная бабища, одетая в давно забытую даже Богом телогрейку и калоши на шерстяных носках, неслась ко мне, подняв метлу над головой. Мне пришлось прекратить свою гнусную дея-тельность. Я спустился со ступенек и напра¬вился навстречу этому орущему куску мяса и жи-ра. Молча. Она приостано¬вилась, не опуская метлу, но продолжая орать, правда, уже нечто совсем однообразное:
— Не подходи, …бну! Не подходи … Я тебе говорю,.. бну!
И сразу же без перехода раздался визг:
— Милиция, милиция!..
«Господи!» — подумал я. — «Куда я попал? Кто же в наше время зовет на помощь мили-цию?»
Но на всякий случай я решил удалиться. Не от милиции, а от вполне возможных на этом месте братанов.
— Попробуй еще раз появиться здесь, — услышал я от этого динозавра. — Ты у меня за решетку сядешь.
У подъезда, к которому я теперь направился, спокойно беседовали мужчина и жен-щина. Мужчина, несмотря на широкие плечи, огромные кулаки, шрамы на лице и перело-манный нос, а также — великолепную осанку, уже начал превращение в мужика пенсионного возраста и ненужность своего адреналина, чувствовалось, переживал очень остро.
— И сколько тебе за это платят? — буркнул он, наблюдая за моими действиями.
— Зависит от того, сколько сделаю.
— Да чего вы все боитесь? — фыркнула женщина. — Нельзя что ли правду сказать?
— Я и говорю правду.
Лицо мужика вдруг злорадно осветилось радостным сиянием. — Если не скажешь, сколько зарабатываешь, оборву твои бумажки!
— Ну и обрывай! — я пожал плечами. — Моя совесть чиста. Я наклеил, а ты обрывай. Об-рывай, обрывай, коли делать нечего.
— Да пошел ты!.. — кинул он мне вслед.
Я его понимал: превращения нам даются очень нелегко.
Навстречу мне шла женщина. Увидев в моей руке пачку объявлений, она резко оста-новилась и уже в спину позвала:
— Мужчина!
Я с готовностью повернулся к ней.
— Извините… — она кивнула головой. — Вот на этом доме не вздумайте клеить свои объ-явления. Все равно сейчас же обдерем. На третьем подъезде есть доска, но она только для жильцов и домоуправления.
— Да — что вы?! — возмущенно сказал я. — Я никогда и не клеил на вашем доме. Как можно! — я окинул взглядом, сияющие чистотой стены: в сравнении с другими этот дом вы-глядел детской игрушкой — только что из магазина. И в этот момент я взглянул на номер и уже машинально договорил:
— У кого же рука поднимется на такую красоту?!
Женщина пристально посмотрела на меня, покачала головой и отправилась восвояси. А я растерянно смотрел на номер дома: именно в нем жила та дама из агентства, которая ис-портила привольную жизнь расклейщиков. Да, если бы даже она ничего и не портила, а про-сто работала, как все нормальные люди. Она проходила по этому району, входила и выходи-ла из этого дома несколько раз в день. Было бы просто неприлично не наклеить объявления на каждом подъезде.
— Ну и ну! — пробормотал я, оглянулся вокруг и ринулся на штурм.
Через пять минут дом был обклеен разноцветным поясом квадратных и прямоуголь-ных бумажек. И даже — на углах. И даже — на стоящих напротив столбах. К счастью, вокруг не было ни души.
Мне стало интересно, что сказали бы жильцы, узнав, чем занимается их соседка!
Я весело зашагал дальше. Ей-ей, жизнь становилась насыщенной! Мне не долго при-шлось ждать, чтобы она это подтвердила. На Лукашевича оставалось всего два дома, и я уже видел автовокзал, когда передо мной оказалась черноволосая красотка лет тридцати с потря-сающей фигурой, лицом и ногами. По мимике, жестам и голосу она работала продавщицей в занюханной пивной. А жаль! Макияж, прическа, костюмчик, ногти… все отличалось удиви-тельным вкусом.
— Была бы я мужиком, — прямо мне в лицо заорала она, — я бы тебе морду набила!
— Слава Богу, что ты не мужик! — ответил я, с откровенной похотливостью прилипнув к ней взглядом. — Хоть полюбоваться есть на что!
Наш народ не любит выдумывать что-либо новенькое. В этом — его сила. И она, не за-думываясь, выдала:
— Да я с тобой и ср…ть рядом не сяду!
— А что?..- лицо у меня вытянулось, — я разве тебя в мужской сортир приглашал?
Это ее несколько озадачило, и уже в спину она кинула:
— Дали бы мне пулемет, я бы вас всех перестреляла!
Я вспомнил, в чем наша сила, обернулся и посмотрел на нее — она была прекрасна.
— Всех не перестреляешь. Нас много…
Почему-то больше я ничего не услышал. Видимо, она подсчитывала количество па-тронов нужных для того, чтобы удовлетворить свое желание. А потом я уже свернул на ули-цу Комарова и увидел, сияющие золотом, купола Крестовоздвиженского храма.
У подъезда стоял малыш лет шести.
— А что вы делаете? — задумчиво спросил он, наблюдая за моими отточенными движе-ниями и прислушиваясь к гудению стен.
— Деньги зарабатываю, — усмехнулся я. — Ты любишь деньги?
— Нет! — решительно произнес он.
— Ты не любишь деньги?!
Брови у меня поползли вверх.
— Нет! — повторил он, глядя на меня как на полного идиота.
— Почему?!
— А-а-а… — его личико скорчилось, — мама с папой из-за них каждый день ругаются.
Я изумленно взглянул на золотые купола храма, потом опять на этого младенца, по-том опять на купола, а потом — опять на младенца: неужели здесь есть какая-то связь?
Резонно, — пробормотал я. — Ну, пока. Желаю тебе не ругаться из-за денег.
— Спасибо! — серьезно сказал он.
А я потопал к храму.
Там я поставил свечку, попросил Бога быть ко мне милостивым, сделал положенное число поклонов, чтобы не нарваться на поучения воцерковленных женщин, и присел на ска-мейку у стены возле притвора. Я смотрел на лики святых, полные спокойствия, и старался ощутить связь этого спокойствия с безумием Распятого. В этой тишине — и почему-то именно здесь — я вспомнил и безумную педагогику учителей дзэна и совет еврейского мудреца для тех евреев, которым посчастливится попасть в переделку Апокалипсиса когда все праздники сольются в один веселый праздничный танец. Он простенько предложил напиться до такого блаженного состояния, когда уже не различаешь, где дурак, а где — умный; где сволочь, а где — порядочный человек. «Да, ведь это же Россия,» — подумалось мне.
Но что-то в последние годы ни думать, ни, тем более, делиться своими думами с дру-гими мне уже не хотелось. Я встал, поклонился Богу, Богородице и всем этим спокойным и радостным ликам и пошел на улицу.
3
После того, как в течении нескольких дней я знакомился с другими районами Левобе-режья, сравнения привели меня к мысли, что территория улиц Лукашевича и Путилова, по которой я устроил пробег в первый день, лежит на разломе в земной коре или трещине, отку-да поднимается всякая нечисть и проникает в души и головы несчастных жителей. Эту до-гадку подтверждало и то, что реформаторша из агентства жила именно здесь.
Жители остальных районов могли хоть как-то контролировать себя. Они также обры-вали объявления, скоблили стены от псориаза, иногда высказывались, но все делали доста-точно вежливо. Некоторые были очень добро¬душны и даже помогали собирать, выпавшие из руки и разлетевшиеся под ветром, объявления. А некоторые просто молчали.
Меня поразила одна дама, напоминающая своим видом бульдога перед прыжком. Она, не говоря ни слова, наблюдала, как я расклеиваю свои листочки. На ее лице не было ни возмущения, ни ненависти — одно омерзение. Так смотрят на клопов. Когда я отошел и обер-нулся, она шла вдоль дома и судорожно с ярко выраженной гадливостью срывала мои бу-мажки. Вся сцена разыгрывалась в полном молчании и с той и с другой стороны.
На другом доме я увидел огромный почтовый ящик, уже оприходованный моими временными коллегами, и решил сделать свой вклад. Женщина, проходившая мимо с огром-ным, набитым продуктами пакетом, остановилась возле меня и с облегчением опустила свою ношу на землю. Потом поглядела, как я кладу очередной слой на кипу объявлений, и мягко спросила:
— Скажите, а вот вам лично нравится все это?
И она кивнула на чудовищный нарост на почтовом ящике. Она походила на учитель-ницу русского языка и литературы перед пенсией, притом моей далекой юности. Это была очень приятная женщина, и я жалко улыбнулся.
— Нет, мне это не нравится. Но ведь нас проверяют. А деньги зарабатывать надо,… ку-шать хочется.
— Да, — вздохнула она. — Я, конечно, понимаю… Но … что творится! Что творится!
— Черт те что! — ответил я. — А мы живем в этом черт те что!
Она задумчиво кивнула и побрела дальше со своим пакетом.
В другом районе тоже очень миловидная женщина, с тоскливым недоумением глядя на замызганные от клея и обрывков стены, на которых висели новенькие чистые доски, спро-сила:
— Вы можете мне объяснить? 3ачем клеить объявления на стены, когда рядом доски?
Я хмыкнул и сознался:
— Мне тоже это очень трудно объяснить. Но я так не делаю.
Она перевела взгляд на меня.
— Честное слово, — сказал я, улыбаясь.
— Знаете, — сказала она, — я столько нервов перепортила, пока добилась, чтобы на каж-дом подъезде укрепили эти доски. Потом сама стены отскребала и мыла… И вот!..
Господи! На чем только не ломаются люди в наше время! И все из-за порядка! Поря-док и неподвижность! Или недвижимость! Словечко, правда, какое-то, смердящее, смертью попахивает, трупами и гробами.
Но я вот тоже боролся за порядок в своей квартире, в своей жизни и своей голове, и тоже очень старался, чтобы никто не узнал, что же в ней там бродит. И очень не любил, ко-гда кто-нибудь покушался на мой порядок. Хотя моя соседка проделывала это регулярно, как бы я ни хныкал, ни занудствовал и ни матерился. Ее вещи и одежда, отмечающие путь своей хозяйки от дверей к дивану, могли лежать на тех же самых неподходящих местах по не-сколько часов. Да если бы только ее вещи! Если она гостила у меня два часа, то ровно столь-ко же времени я тратил после ее ухода, чтобы все возвратить на свои места в благолепном виде, в том числе, и посуду.
Поэтому к концу недели я уже с пониманием относился к дворникам и жильцам и их нервному отношению к расклейщикам. Волна за волною, словно запрограммированная са-ранча, пожирающая все незаполненные места, они тучами наплывают на районы города, до-ма, подъезды, залепляя объявлениями доски, стены и углы зданий, стволы деревьев, столбы, телефоны, киоски, пункты приема посуды и ограды. Любая чистая вертикальная поверхность вызывает у них непреодолимый позыв хорошо сделать свое дело, залепив ее разными «куп-лю-продам».
И пусть озверевшие дворники и жильцы, хозяева различных торговых точек и прочих поверхностей отскребают эти объявления каждые пять минут, кроют из окон матюгами и машут метлами и кулаками, жалуются милиции и администрации… — что можно сделать с тополиным пухом, наглым как сперматозоиды в яйцах маньяка и готовым забиться в любую щель на своем пути.
В пятницу на улице было прохладно, а на Крупской новостройки насквозь продувал омерзительно колючий ветер с Иртыша, Я хлюпал носом, мои романтические настроения ку-да-то исчезали, а все размышления стали казаться стариковским занудством. Ну кому еще, кроме стариков, вокруг будут видеться одни гробы? Только одно согревало мое замерзшее сердце — в 12.00 прилетит из Петербурга моя соседка и в моем кармане прибавится.
Кто-то подошел за моей спиной к дверям.
— Замерз ли — услышал я спокойный голос и повернулся. Передо мной возникло округ-лое чистое лицо с почти незаметной сетью морщинок и ясные глаза. Оно прямо-таки свети-лось добротой. Такие лица я встречал только у некоторых женщин в старообрядческих об-щинах.
— Да нет,.. — сказал я, — не очень.
— Такой мужчина, — с тем же спокойствием произнесла она, — а занимается этим…
Она кивнула на бутылку с клеем в моей руке. На другую я бы разозлился за такие во-просы.
— Всякое бывает…
Я опустил взгляд. Одета она была очень просто, полненькая, но очень в меру, очень аккуратная и маленькая, как и ноги. Мечта любого разуверившегося во всем мужика, кото-рый к тому же и мало зарабатывает
— Да замерзли вы!.. — сказала она. — Пойдемте-ка ко мне. Я вам даже рюмочку налью, чаю или кофе. Пойдемте, пойдемте — не стесняйтесь.
Одной рукой она вставила ключ в дверь, а другой — мягко потянула меня за рукав.
Она не сомневалась в своей доброте, как и в том, что я безропотно пойду за ней, и так же безропотно и безмятежно буду пить то, что она предложит, и так же безмятежно мы пе-рейдем из кухни в комнаты..
— Жалко! — откровенно признался я, не отрывая от нее глаз. — Но мне именно сейчас надо идти получать деньги. Как раз за это…
Я поднял бутылку с клеем.
Она посмотрела на меня с той же светлой и внимательной улыбкой, в которой все-таки мелькнули удивление и обида.
— Ну, что же,.. — сказала она, стараясь их скрыть, — приходите, когда освободитесь.
Она назвала номер квартиры, еще раз улыбнулась, увидев мои глаза, и прошла в подъезд.
Идиот — думал я, шагая к автобусной остановке. — Может, это твоя лебединая песня.
Но я понимал: такие моменты можно сохранять в душе всю жизнь, особенно — ее ос-татки, такими моментами можно подпитывать себя, когда все обрыдло, за такие моменты можно быть благодарным. Но нельзя им давать продлеваться. Иначе они рассыпаются в пыль, а на душе остается одно дерьмо.
В таком благодарном настроении я оставался, пока не сел в автобус и не отправился домой. А в автобусе стал думать, что на полученные деньги надо бы купить новые туфли. Ведь нельзя же постоянно жить лебедиными играми.
4
Когда раздался условный звонок, я открыл дверь, — соседка бросилась мне на шею и тут же потащила к дивану.
— Что? — спросил я. — В Петербурге стариков не хватает?
Их там вообще нет, — сказала она, задирая юбку и пристраиваясь сверху. — Одни моло-дые наркоманы и убивцы…
Через час, отдышавшись, она легко соскользнула с дивана на пол.
— Все… Побежали получать деньги.
— Сходи сама, — запротестовал я. — По пути забежишь в магазин.
— Ты обнаглел! — объявила она, швыряя в меня скомканные брюки — Ты, знаешь, сколь-ко весят пятнадцать пачек объявлений?.. Сейчас узнаешь!
Пока мы собирались, я немного рассказал ей о своих приключениях, особенно, на Пу-тилова и Лукашевича.
— Да, — согласилась она. — Это имеет место быть. Ты, наверное, не молился перед выхо-дом..! Вот я помолюсь перед иконой, попрошу у Бога любви ко всем этим людям и все… Ме-ня никто не трогает.
Я покачал головой, но спорить не стал: кто знает, что в наше время имеет место быть?!
Агентство недвижимости располагалось на проспекте Маркса в милом трехэтажном длинном особняке. И хотя этот дореволюционный особняк не был американским небоскре-бом, в него было набито нисколько не меньше фирм, агентств, киосков, магазинов и всяче-ских мастерских, а у дверей сидела охрана.
Наконец-то я увидел эту стерву, которая вызвала столько возмущения, внедряя среди расклейщиков заводскую дисциплину. И очень удивился. Это была бесцветная мышка в оч-ках, с бесцветными жидкими волосиками, в безвкусном сером платьишке. Но бедра, стекав-шие со стула в уютные ноги, показались мне приятными. Она сидела перед компьютером, не отрывая сосредоточенного взгляда от бумаг, и делала в них какие-то пометки. На нас она лишь взглянула без всякого выражения.
Зато красивая женщина, сидевшая напротив, нервно задвигалась и нервно посмотрела на мышку. Меня это почему-то насторожило.
— А вот и я,.. — любезно проворковала моя соседка, вспорхнув на стул рядом с красивой женщиной. — На этот раз и помощника привела. А то, пока ваши объявления до дома дота-щишь, все руки оттянешь…
— Да, да,.. — также любезно проговорила красивая женщина. — Помощник хороший.
Она взволнованно посмотрела на меня, а потом также взволнованно — на мышку. Мышка подняла свои глаза на красивую женщину, ее лицо стало очень строгим.
Красивая женщина внезапно заговорила уверенно и по-деловому:
— Почему вы не отзванивались каждый день? Разве вас не предупреждали?
— Как не отзванивалась?! — лицо моей соседки тоже стало настороженным. — У меня сломался телефон, и я попросила подругу звонить вам каждый вечер. Я заходила к ней на ра-боту и передавала отчеты. Она…
— Никто нам не звонил,.. к сожалению.
Красивая женщина открыла сейф, достала из него пачку сотенных и вынула из этой пачки одну бумажку. Потом опять полезла в сейф, наверное, потому, что ее великолепный зад стыда не испытывал.
— Проверить вашу работу мы не могли. И мы не знаем: работали вы эту неделю или нет. Скорее всего — нет. По объявлениям из ваших районов не поступило ни одного звонка. А нам нужны звонки.
Мышка, продолжая делать пометки, одобрительно кивнула головой. Она без всяких сомнений уже давно жила на разломе в земной коре.
— Мы посоветовались с начальством, и оно решило, что в ваших услугах мы больше не нуждаемся. Поэтому вот вам сто рублей, мы задолжали вам за клей в прошлом месяце, и мы в расчете…
Голос моей соседки хрипел, когда она медленно произносила:
— А вы что? — не могли просто проехаться по Левобережью и взглянуть на работу? Да и ваша коллега, она пренебрежительно махнула головой, — живет в третьем микрорайоне. Она не видела разве объявлений на подъездах?
— Еще чего не хватало! — сказала красивая женщина, выкладывая на стол бумажку дос-тоинством в сто рублей. — Чтобы риэлтор бегала — проверяла вашу работу каждый день! Да вы могли бы сказать, что объявления уже ободрали!
Мне стало интересно: эта женщина понимала, что говорила. Мне вспомнился первый день работы и первые два дворника.
Мышка повернулась к моей соседке и четко проговорила, глядя ей прямо в глаза сквозь свои очки:
— Я ничего не видела!
— Сука! — вдруг задумчиво произнесла моя соседка ей в лицо. — Ну и сука!
Белесые брови над очками поползли вверх, а рот красивой женщины приоткрылся, обнажая симпатичные зубки.
— Это я не вам… — хладнокровно продолжала соседка. — Это — для подруги.
— Ах, вот как! — обрадовалась красивая женщина. — Ну, что ж, досвиданья. Мы ничего не можем сделать. Так решило начальство. Дисциплину надо соблюдать. Вы ведь взрослый человек.
Я в это время пришел в себя и сделал шаг от дверей внутрь кабинета, намереваясь схватить их за горло и вытрясти свои деньги. Соседка, видимо, поняла, метнула в меня пре-достерегающий взгляд и отрицательно качнула головой. Я осознал ситуацию. Или охрана нас на пинках вынесет из здания, или мы проведем ночь в милиции.
Соседка поднялась, сгребла со стола бумажку, сунула ее в карман куртки и молча вышла из кабинета. Я пожевал губы и двинулся за ней.
— Как лохов! — пробормотала она.
— Почему как? — сказал я. А потом засмеялся. Но это был не смех, это было истериче-ское блеяние,
Потом был разговор. У телефона на улице. Я услышал всего один вопрос: «Подруга, а ты отзванивалась?» Потом звериный вой: «3абы-ы-ыла!» — а потом трубку шарахнули так, что мимо моей щеки пролетел осколок чего-то там»
А потом мы направились к автобусной остановке. Точнее, направилась она, а я просто шел за ней. И понимал, о чем она сейчас думает.
— Знаешь, — сказал я. — Давай-ка поедем не домой, а на Левобережье. Для твоего успо-коения. Посмотрим, как я работал. Тебе же трудно понять все это. Хотя мне еще труднее„
— Поедем, — сказала она.
Всю дорогу она молчала. Она, наверняка, верила мне, но все-таки ехала проверить, чтобы полностью убедиться. От этого ее корежило.
Мы начали с двенадцатого микрорайона, потом пробежались по внутренним дворам улиц 70 лет Октября и Степанца, потом перешли через автовокзал на Лукашевича и закончи-ли, пройдя Перелета, на Комарова у того подъезда, где жил мальчик, который не любил деньги. Мы шли молча, она посматривала на подъезды, а я изумлялся тому, что почти везде сохранились «мои» объявления
— Будь я мужиком, — вдруг сказала она, — я бы подкараулила ее перед подъездом, засу-нула в машину и отодрала бы во все дырки.
Я поперхнулся сигаретным дымом и опять истерически заблеял. И хотя я промолчал, но не скажу, что в тот момент эта мысль мне показалась не¬интересной.
На остановке мы ждали автобус — тоже молча, а я смотрел на храм и его золотые ку-пола. Несмотря на свою массивность и высоту, он казался дорогой игрушкой или декорацией в императорском театре. Она проследила за моим взглядом, тоже взглянула на купола и ма-шинально пробормотала:
— А ведь этой сучке могло и понравиться!..
До меня не сразу дошло, о чем это она? А когда дошло, я только хрюкнул. Наверное, это тоже был смех. Наши глаза, кажется, уже не видят того, что перед ними, если они вообще еще что-то видят.
— Ладно! — усмехнулась она. — Поехали домой. Там что-нибудь придумаем. Чем-то ты Богу здорово досадил.
Моя физиономия раздраженно скривилась, но занудствовать я не стал.
Когда мы поднимались по лестнице, я приостановился у своей квартиры, но она потя-нула дальше наверх.
— Ко мне! — скомандовала она.
Из передней меня протолкнули прямо на кухню, она засмеялась:
— В комнатах у меня бардак. Я же знаю, ты терпеть не можешь беспорядка.
Но на кухне было не лучше. Она перед отъездом в Петербург остави¬ла всю посуду немытой. Я скривился, но ненадолго. Она уже вышла из комнаты и протянула полторы тыся-чи рублей.
— Ну и ну, — протянул я.
— Да бери же ты, бери, — она оттянула куртку и засунула деньги во внутренний карман. — Я же тебя втянула в это. И ты их заработал.
Я раздумывал недолго.
— Предлагаю гораздо лучший выход. Мы их пропьянствуем! Самый лучший вариант в данной ситуации. И не вздумай даже вякать!
Она улыбалась, внимательно глядя на меня.
— А что, — сказала она. — Впереди — суббота и воскресенье.
— Да! — подхватил я. — А в понедельник мы опять станем деловыми.
— Вижу я, чему ты радуешься,.. — она скорчила змеиную ухмылочку. — Знаешь, что я вытворяю пьяная,
— Вот-вот! — согласился я и тут же добавил: — Но гулять будем только у меня.
— Ах, ах, ах! — сказала она. — Где это ты видел алкашей в порядочном доме!
Она была неправа. Все, что я ни делал, даже то, что другие превращают в грязь и бар-дак, я делал всегда среди абсолютного порядка и чистоты. … … … …
В субботу утром я еле разлепил ресницы. Описывать жестокое похмелье русскому че-ловеку совершенно за ненадобностью. Моя соседка стояла надо мной в таком макияже и в такой рубашоночке гораздо выше колен, что я в изумлении на минуту забыл о своих страда-ниях. Она часто удивляла меня, но сейчас просто потрясла, даже прическу успела сварга-нить. И была свеженькая как ребенок.
— Тебе как это удалось? — пробормотал я. — Ты что? — уже успела в парикмахерскую сбегать? Сколько время?
Только теперь я осознал, что в одной руке у нее бутылка бьянки, а в другой — шампан-ское, и замычал возмущенно, протягивая свою руку.
Она с любопытством смотрела на меня.
— Вредно, — сказала она, — в твоем возрасте так увлекаться сексом и алкоголем. Что бу-дем пить, хозяин?
— Шампанское… — беспомощно зарычал я.
Потом опять было забытье. Перед глазами мелькали какие-то приятные картинки, связанные друг с другом только одним — моей соседкой. А очнулся я уже утром в воскресе-нье. Со страхом я пошевелился и прислушался к голове. Удивительно, но в душе и теле ца-рило одно благополучие. Я был просто счастлив. Вот это да!
Я рывком соскочил с дивана и потянулся. Тело блаженно ломило. Потом подошел к окну и раздвинул шторы. На улице царили весеннее солнце и свежая зелень, под окном в детском саде бегали и шумели разноцветные дети. Мускулы сладко ныли, предвкушая и тре-буя упражнений. И вдруг я заорал:
— Христос воскресе из мертвых.. — я пел, на свое удивление, четко придерживаясь по-ложенного церковного гласа; но пел, словно гимн перед мавзолеем или во дворце Сьездов, — смертию смерть поправ…
В это время раздался условный звонок. — Не прерывая громогласного пения, как-будто впереди колонны очумевших от радости демонстрантов и с флагом в руках — я зашагал от-крывать двери.
— И сущим во гробех живот даровав.
— Христос воскресе! — заорал я прямо ей в лицо.
Она изумленно рассматривала меня — как всегда вызывающе наглая и как всегда вы-зывающе красивая.
— Воистину воскресе! — пробормотала она, собственными глазами удостоверяясь в этом невероятном чуде.
И сунула мне в руку бутылку кагора «Богородица Казанская».