Письмо ко всем (абсолютно) пишется долго и больно, как будто лезвием ножа пытаешься выцарапать имена на собственной коже. Пытаешься чувствовать себя всеми (абсолютно) и в тоже время не стать безликим Я…
…пыталась понять каждого. Я не одна такая альтруистка особо редкостной породы. Но нас слишком мало, а узнавши друг друга мы можем лишь плакать — проливным дождём и чуть-чуть осенним…
…сплином уходят люди из моей жизни. Осенним сплином вливаются новые. Я всё равно их люблю. Всех. Я даже своего морского свина люблю не меньше, пускай мне никто не поверит — пускай…
…кто-то ещё вернётся, а кто-то ушёл до конца путешествия, а значит, в дороге я уже буду без него, то есть уже чуточку одинока. Я уже не боюсь. Ты мне веришь? Веришь ли ты мне, мой единственный в своём роде друг (ведь больше никому и не надо мне верить, больше никому не надо понимать). Это хорошо, если веришь. Потому что я сама себе не до конца верю…
«Верь мне — я знаю, нам надо быть вместе…»
А ведь так хочется заботы! Зачем я это говорю — ты и сам это отлично понимаешь, ты тоже в ней нуждаешься. Каждый из нас, непрощенных, нуждается в том, чтоб кто-то укрывал нас, когда нам холодно, обнимал, когда паршиво и гадко на душе, целовал в свежую ранку и готовил чай… И даже если ты мужчина — тебе это нужно. Даже наоборот — мужчина нуждается в заботе ещё глобальней, чем женщина. И потому он беззащитен — как мужчина он зачастую стыдится этого, как будто тяга к близости, как будто умение дарить радость делает из него не мужчину… Бред. Помилуйте, ведь времени так мало…
…вопросов, чтоб получить многосторонние ответы.
Каждый день мы пытаемся понять себя, понять себя в других. Но понять мало. Надо ещё простить. В первую очередь себе, потом – другим. Близким и родным. Даже если они не сделают этого в ответ, даже если не оценят и будут продолжать тянуть на себя одеяло жизни, забывая так часто о тебе…
…мне рассказал старый клён у меня во дворе. Его уже давно нет – он помешал людям, их вечной алчности. Его нет, но со мной осталась его мудрость, его боль, которую сама же я ему и причиняла, с детской жестокостью сдирая с него кожу. Шрамы так и остались на теле клёна до конца его дней. А я потом, взрослея, часто подходила к нему со слезами, обнимала, просила прощения… я никогда так и не сумела на него залезть, увидеть мир с его листвы… как больно делать больно…
…бывает и тебе. Очень часто, я знаю. Но ты ведь даже не пытаешься простить себе эту боль. Ты можешь простить меня, такую глупую – иногда… но ты даже не подозреваешь, что и себе прощать тоже надо. Страх. Ненависть. Злость. И боль. Главное – боль…
…которая так часто разливается в тебе счастьем. И ты веришь, что живёшь. Даже если никто её не видит и не понимает. Если тебя спрашивают «что с тобой?» потому, что надо бы спросить, поинтересоваться. Теоретическая доброта. Как и теоретическая любовь, она – бессмысленна. Любишь ли ты любовь, или любишь свои страдания, производные от желаний?
