Ирина Егорова

ИЗ ДНЕВНИКА НЕИЗВЕСТНОЙ ОПТИМИСТКИ

4 сентября
Утро начинается с тяжело крадущейся маминой походки, нарочито громких детских шагов и сверлящего буравчиком властного детского голо-ска: «Гета! Я хочу…», — «Тише! Дай мамочке поспать. Она вчера поздно лег-ла…», — пытается угомонить её моя мама.
На кухне раздаётся бряканье посуды, а мимо дверей — демонстративные Наташкины шаги: туда-сюда, туда-сюда; которые благополучно разрешаются манящей
струйкой запаха кофе, сочащейся в полуоткрытую девчонкой дверь.
Я молча, не открывая глаз, показываю фигу в правлении двери. После чего девчонка, разбрасывая ходу тапочки, взлетает на кровать с визгом: «Мамка! Ты проснулась! Я так и знала!» и зарывается под одеяло, такая тёп-ленькая, мякенькая и гладенькая, что нет никакой возможности не прижать её к себе.
С трудом приоткрываю один глаз. Передо мной счастливо улыбающаяся розовая мордочка, которую я тут же начинаю целовать, свирепо приговари-вая: «Ну что за глупейшая девка тут валяется? Кто звал? Кто позволил быть такой хорошенькой? А? По какому праву? Ну, кто тебе разрешил быть такой вкусной? Отвечай!», — «Ты! Ты сама! — следует ответ – Мамка, тебя обожаю! Ты сегодня никуда не идёшь?» — «Ну конечно! Размечталась!» — «У-у-у!.. Вот так всегда… На работу?» — «На неё родимую» — «И что, прямо с час, сразу?» — «Нет, сегодня — не сразу, а чуть погодя» — «Ой! Геточка идёт… меня нет. Я у тебя в животе» — и Наташка прячется с головой под одеяло.
Мою маму всю жизнь все называют Геточкой (потому что целиком имя, отчество и фамилию выговорить без тренировки удаётся не каждому), но и внуки её почему-то
званию «бабушка» предпочитают имя Геточка.
Геточка осторожно заглядывает в дверь, брови её удивлённо поднима-ются: «Эта девчонка тебя разбудила?» — «Какая такая девчонка? — удивляюсь в свою очередь я, обхватывая рукой выпуклость одеяла. — Ты знаешь, что-то так раздуло живот… Даже не могу понять, с чего бы это?» — «Ай-яй-яй! — под-хватывает мама. — Может быть, ты что-то не то съела?» — «Ты думаешь?.. А разве я что-нибудь ела? Может, ветром надуло?»…
— «А это я!!!» — не выдерживает Наташка и выдры-гивает из одеяла все имеющиеся конечности, болтая ими во все стороны с такой интенсивностью, что на взгляд их можно насчитать штук до сорока, потом тащит меня с кро-вати и несётся на кухню, как небольшой табунчик горячих жеребят.
Сегодня я работаю не с самого ранья и можно, не слишком торопясь, предаться радостям субботнего завтрака.
— Мамочка! — заявляет девчонка ультимативно, строго сдвинув брови, и вдруг её мордочка расплывается, как блин масляный и становится умоляю-ще-нежной — мамочка, роди мне ребёночка!
— Прямо сейчас? Я как-то не готова…
— Ну, нет… ну не сейчас… ну ты чуть попозже… Роди! А? Родишь?
— Но у меня одной вряд ли получится. Для этого же нужен папа. Наш-то папочка, видишь… У него, похоже, другие планы.
— Нет, папочку не надо, ты его только не возвращай назад, ладно?., он ко-гда пьяный, так на тебя кричит жутко… А ты найди кого-нибудь другого, хо-рошего!
— Хорошего?! — невольно заинтересовалась я. — Это ты круто загнула… Адресок не подскажешь? Искать-то где?
— Ну, поищи где-нибудь, пожалуйста! — взмолилась Наташка, — а я буду тебе помогать, нянчить.
— Муся моя, я же так вот просто не могу, мне же для этого надо влюбить-ся…
-А ты влюбись!!!
— Да у меня как-то в хороших влюбляться не получается…
— А ты постарайся! — как клещ вцепилась малявка. -Выбери кого-нибудь хорошего, влюбись и роди ребёночка! Мамочка, ну, пожалуйста, обеща-ешь?!!
— Если мне удастся такой финт — влюбиться в хорошего, — тогда торжест-венно обещаю: родю, родю обязательно! Ешь, курочка моя.
В этот момент на кухню величественно вплывает лоснящаяся, чёрная красавица Агаша, желтоглазая, с пушистым хвостом.
— Явилось, животное? — интересуюсь я. — Ну, что скажешь? — я пытаюсь её погладить, но она с возмущённым журчанием заструилась мимо, со всей сво-ей кошачьей независимостью, потом встаёт во весь рост, молитвенно переби-рая по кухонному столу воздетыми кверху лапами.
Я ставлю над ней пакет «Кити-кета» с кошачьим изображением, отчего зрелище напоминает истовую монахиню перед иконой.
— Что, существительное, молишься? — пока я насыпаю в её тарелочку корм, она позволяет себя погладить, после чего, с громким мурчанием, хо-рошо проглаженная кошка принимается за еду.
На столе стоит пакет молока, на котором нарисован Иван Поддубный, демонстрирующий мощь своей мускулатуры.
— «Ес-ли э-то пил И-ван, — читет с расстановкой моя первоклассница, — зна-чит, нуж-но пить и вам!»
— Если это пил Иван, — он садился на диван. Ешь, девчонка.
— Ха-ха-ха! А ещё?
— Что ещё?
— Ну, про Ивана…
— Если это пил Иван — выворачивал карман.
— Ха-ха-ха…
— Какое ха-ха-ха? Ешь, давай!
— Я ем, ем, — видишь, ем. Ну, давай ещё!
— Если это пил Иван — принимал он много ванн.
— Фа-фа-фа! А ефо! — требует Наташка с полными щеками, демонстрируя, как старательно она ест.
— Всё, хорош, а то подавишься, или я подавлюсь.
— Нет, нет, мы не подавимся! Ну, так не честно! — темпераментно возму-щается она. — Ну, пожалуйста, мамочка, я ем, я не смеюсь.
— Если это пил Иван — объезжал он много стран, становился очень странн…; враз валил подъёмный кран; брал он крепость на таран, и умён был как баран; Становился очень пьян!., наставлял на всех наган, напускал кру-гом дурман; был он шустр, как таракан… — к концу тирады бесшумно тряс-шаяся Наташка неожиданно свалилась со стула, продолжая хохотать — Ну, вот! Допрыгалась. Я предупреждала. Садись, поросёнок и ешь, пока я доб-рая!
Наташка взгромоздилась обратно на стул. А наевшаяся Агафья, заподоз-рила в моём к ней развороте, желание её изловить. Она мгновенно подпрыг-нула всеми четырьмя лапами, как блоха, проявив при этом маневренность ле-тающей тарелки. Прямо в воздухе она сделала рывок на полметра назад.
— Агашище! Какая же ты глупость! — в восторге завопила Наташка и за-лилась новым приступом смеха.
— Аграфена! Ты — бессовестное, корыстное чудовище, — поставила я диаг-ноз.
— Иди ко мне, моя маленькая, моя девочка… — нежнейшим голосом про-ворковала Геточка и похлопала себя по коленке, после чего Агашка вспорх-нула к ней на плечо, походила немного, как по территории, и, умостившись, распласталась всей плоскостью, на протяжении от уха до колена.
— И сидит, нахальная, как яйцо пасхальное! — осудила я неблагодарную. — Ой! Что же это я! Пока я с вами шутю… с пятого путю…- и пулей понеслась собираться.
— Мамочка! Ты что, уже уходишь?
— Ошибаешься! Меня уже давно нет… — и я бегу на работу, расцеловав своих девочек, большую и маленькую, и помахав с автобусной остановки ру-кой им, подпрыгивающим в окне. Хорошо, когда так много прожито, и ещё, наверное, немало осталось; и ещё молодая и сильная; но уже успела понять, как это классно. Кругом золотится и ярко вспыхивает осень, пока ещё впере-мешку с зеленью. Солнце барахтается в груди и весело рвётся наружу. Надо же, как зверски хочется жить…

18 сентября
Сегодня вознамылилась наконец пойти на свидание. Долго он меня дос-тавал, красавец, уже не первый год я его мурыжу. Знала же, что не надо хо-дить, а пошла всё-таки. История эта какая-то странная, длинная и нелепая.
Познакомились мы с ним давно-предавно в какой-то очереди, в… не помню уж, каком учреждении. В очереди он на меня усердно пялился. Сим-патичный, думаю, малый — высоченный, ресницы рыжие, сам слегка рыжеват. (А к рыжим я вообще с детства слабость питаю, глаз оторвать не могу — не важно, кто это: кошка, собака, мальчик, девочка, а если ещё и в веснушках — ну всё, аж пищу.)
Вышла я оттуда — и на автобусную остановку, чтобы ехать в свою тьму-таракань; жду автобуса. Немного погодя, — гляжу, и он, сокол мой, тут как тут.
Долго моего автобуса не было. Сумерки уже, грязища вокруг. Наконец автобус подвалил небрежно так, обдал всех с ног до головы. Все ожидающие граждане тут же простили ему эту вольность, и с благодарностью в него за-пихнулись.
Меня чуть ли не носом приплющили к заднему стеклу, но и красавец мой рыже-белобрысый подсуетился и оказался рядом.
Когда, наконец, народ рассосался до такой степени, что кроме выдоха уже можно было делать и вдох, между нами завязалась непринуждённая бе-седа, из которой выяснилось, что мой ухажёр собирается сдавать на води-тельские права, живёт в центре, а в этой душегубке давится исключительно из-за того, что уж очень я ему понравилась.
Ну, думаю, блин! Не перевелись ещё рыцари на русской земле. В глаза решила заглянуть, чтобы запомнить светлый образ — так голову пришлось за-драть аж до самой поясницы. А если не задирать голову, то я ему — где-то до подмышки достаю. I
Дальше — больше. Обнаружилось, что он меня моложе лет, этак, на 14. Ну, думаю, приехали, он же мне почти в ребёнки годится. Это уже синдром Аллы Пугачёвой. Потом он что-то про компьютеры рассказывать начал, здо-рово он в них волочёт, а это мне как раз — как нельзя более кстати, у меня тут кое-какие проблемы с этим делом наметились.
Тут, уже на подъезде к моему дому, он стал телефон выпытывать: пооб-щаться, дескать; да не будет ли муж против, если он мне как-нибудь позво-нит? Ладно, думаю, муж является домой в такое время суток и в таком рас-положении духа, что узнать, будет ли он против, всё равно не представляется возможным. А если я с этим парнишкой поболтаю в корыстных целях, и, ме-жду прочим решу свои компьютерные проблемы, то это будет славно.
Долго он мне названивал, а я всё времени не могла найти (не мудрено: работала я в ту пору, как обычно — то ли на двух, то ли на трёх работах, уж и не припомню, семью-то кормить надо), но всё-таки уломал он меня, назначи-ла я ему свидание. Похожу, думала, погуляю — хоть вспомню, как меня зовут, а то носишься день и ночь, как бешенная селёдка…
Приволоклась я в тот день с работы пораньше, удалось. Ну, сейчас ду-шик приму, перекушу, причепурюсь — и вперёд с песней! Как же, размечта-лась… Душик-то я приняла, села за стол, сижу — никакая. Даже есть не в со-стоянии. Так вот сидела бы и сидела. Вот оно — счастье! Куда бежать?
А стрелки на часах моей апатии не разделяют. Они как раз скачут, не ос-тановишь. Ну что вот я сейчас помчусь? Если даже через пять минут выйду, что абсолютно нереально, уже опоздаю. А если не торопясь: притащусь, а он уже ушёл… В баню. Вот лягу сейчас, — и никакие силы на свете меня не под-нимут!
Поднял меня тогда телефонный звонок, как сейчас помню, через час двадцать после назначенного времени.
— Ты дома? — и горькая обида в голосе, — так что же ты?.. Я же жду!
— Ёлки-моталки! Ты что же, до сих пор ждёшь? — Конечно!
— Господи, боже мой! Я не рассчитывала на такую самоотверженность… Прости. Я опаздывала сильно, думала — ты всё равно, не дождёшься, поэтому и не поехала.
— Ну, так встретимся мы, в конце концов, когда-нибудь? Я ведь от тебя всё равно не отстану.
Ну что тут будешь делать? Так приятно, что даже неловко как-то. При-шлось назначить ему другой день. Одно плохо — не люблю я его, вот, если бы любимый так — какое было бы счастье! Может, это оттого, что к любимому — мёртвая бы поднялась и полетела впереди собственного визга в любое время дня и ночи. Какая жалость, что не умею я тренировать самоотверженность любимых.
На следующее свидание я пришла даже на 5 минут раньше. Жду. Вот он, назначенный час, а мил-дружка на горизонте не видать. Ещё 5 минут, 15, 20… Он что — озверел? Месть, что ли такая… или юмор тонкий и ненавязчивый… Дура я всё-таки. Столько лет живу, а в сказки верю. Плюнула и ушла.
На следующий день недоумение моё разрешилось. Звонит он, голос уби-тый, я, говорит, в гипсе — ногу сломал: бежал к тебе, подпрыгнул на лестнице от радости, да как-то неудачно приземлился, а веса оказалось немало при та-ком росте. Погоревала я с ним вместе, и перенесли мы свидание на — после гипса.
Наконец свиделись после стольких перипетий. На неокрепшей ноге дол-го не погуляешь, — пригласил он меня к себе, благо, что все домашние на да-че. Поехали. В метро на эскалаторе пришлось — не на одну, а на две ступень-ки выше становиться, чтобы голову не задирать. Говорит, машину купил, но ездить пока не может из-за ноги.
Приехали к нему, он там красивый стол организовал, позаботился, слова всякие начал говорить, как он по мне соскучился, потом на руках таскать, не щадя больной ноги. Глупо было сопротивляться, очень уж большой кровью я ему досталась. Да и говорить нам с ним оказалось решительно не о чем. Мо-ральные обязательства мой дорогой муж уже давно считал условностью, что давало право и мне трактовать супружескую верность на своё усмотрение. Радостей жизнь предоставляет не так много… Короче, убедила я себя вместе с ним.
Свершилось. Много и разнообразно. Всё было как бы здорово. Объек-тивно — просто прекрасно. Только счастье, к сожалению, вещь весьма и весь-ма субъективная.
Ощущение было двойственное до жути; тело было сыто и довольно во всех отношениях, а душа словно бы наелась чего-то несъедобного, типа про-мокашки. И чувствовала себя опустошённой и поруганной, как город после вражеской оккупации. Но, фиг с ним. Он доволен премного. А я больше не буду. Думала я себе.
И вот уже больше года он звонил периодически, желая встретиться, а я увиливала под разными предлогами, беспринципно не решаясь отшить окон-чательно.
На днях вот позвонил снова и стал рассказывать, как было бы здорово увидеться, да как он соскучился, да вот, кстати, кто-то там уехал и оставил свободную квартиру, да вот он за мной заедет на машине и меня привезёт и отвезёт. Ну, ладно, думаю, что же я — не человек, что ли? Женщина я на сего-дняшний день почитай что свободная, опять таки, организм требует. Устал от монашеской жизни. Праздника хочется. Пускай везёт, шут с ним. Договори-лись.
Но закон жанра подстерёг меня и на этот раз. В назначенный день с ут-речка он звонит мне и, дико извиняясь, просит подъехать к метро на другом конце Москвы, а уж там он меня подхватит на машине, потому что никак не может… не успевает за мной заехать. Меня заколебало, но так и быть, согла-силась.
По жуткой жаре, которая случилась не по сезону, в мыле, между двумя работами, притащилась в назначенное время в назначенное место, прошлась тщетно вдоль шоссе, выискивая машину с указанным номером.
Симпатично, конечно, мне тут прогуливаться после такой дикой гонки, но так мы не договаривались. Нацелилась в метро. Подъезжает, извиняется, усаживает.
— Я хочу пить. У тебя случайно нет сока или водички?
— Пить?.. Да нет, ничего нет, сейчас что-нибудь придумаем… Здесь неда-леко. Как я по тебе соскучился.
Было действительно близко. В квартире пахло затхлостью. Я кинулась открывать окна, он — зашторивать.
— Тут что-нибудь попить есть?
— Ты знаешь, здесь вообще пусто.
— А что же ты по дороге ничего не купил? Я же пить хочу, как зарезан-ная.
— Ну, не знаю, как-то не встретилось. Попей пока водички из-под крана, а на обратном пути я тебе, сколько хочешь, соков куплю.
Напилась воды из-под крана. В щели между шторами красовалось бабье лето во всём своём вызывающем великолепии. На подоконнике покоился густой слой пыли. Квартира чувствовала себя нелюбимой и покинутой. Захо-телось бежать отсюда, куда глаза глядят — вон туда, в этот дразнящий жарки-ми красками, баюкающий солнечных зайцев лес. ,, — Пойдём лучше погуляем! — взмолилась я.
— Ну, ты что?! Я так ждал тебя!.. Ты что… — зашептал он горько и оби-женно.
И поняла, что если уйду сейчас, буду чувствовать себя, как будто отняла у ребёнка конфету.
Конфету ребёнок получил по полной программе. И снова всё было как бы прекрасно. А потом вспомнилось, как в юности я пробовала научиться курить, — всем это было в удовольствие, а у меня оставалось такое омерзи-тельное послевкусие, что после нескольких попыток я подумала: «Да за что же я себя так не люблю? Ну, пусть они все курят, если им так нравится, а я не буду»
Потом долго с удовольствием мылась под душем и второпях собиралась. На обратном пути выяснилось, что у него неплохо идут дела в каком-то там бизнесе и он метит на повышение; и что до работы мне быстрее будет дое-хать на метро, чем пробираться на машине через пробки по всей Москве, а сок как раз можно купить у метро.
Когда подъехали к метро, сложно было найти местечко, чтобы прича-лить. Когда удалось воткнуться, он спешно поцеловал меня: «Ну, беги! Сча-стливо, я позвоню»
Я выскочила из машины. Зверски хотелось пить. Солнце со всей ясно-стью лупило в глаза. Я купила литровый пакет душистого золотого вино-градного сока и с наслаждением опустошала его. И горький привкус развен-чанных иллюзий растворялся в нём без остатка.
Надо влюбиться, влюбиться, влюбиться! Лучше, конечно, в хорошего, да где же его такого взять…. на российской земле этот сорт, видать, не растёт. Примелькалось уже в нашей действительности: русская женщина что ни день, — то коня на скаку остановит, то… Да забодалась я уже вашего коня ос-танавливать, а изба горящая мне уже — во, где сидит!!!
Только жутко стервозные бабы добиваются порой фантастических ре-зультатов, и то — редко и не надолго.
Да шут с ним, какого угодно, лишь бы любимого… дай, Господи, а?! А до той поры — пост, пост… Я выбросила пакет и привычно легко поскакала в метро.

12 октября
Давно думаю: что за фигня такая происходит -полно у нас замечатель-ных, умных, талантливых мужиков, и дружить с ними — одно удовольствие, не подведут, не кинут в трудную .минуту, плечо подставят.
Но стоит заглянуть в его личную жизнь или семью, а то, не приведи гос-подь, оказаться соучастницей такого тандема, — обхохочешься. Любимую по-чему-то можно и предать, и обхамить, и навьючить, как верблюда, а самому ехать сверху, поплёвывая. И чем больше жена любит мужа, тем, как правило, гаже ведёт себя муж.
Зато — что ни стервь ядовитая, — то не работает. Чем больше об мужика ноги вытирает, тем больше муж на неё пашет, аж фуфайка заворачивается; цветы дарит, на Канары возит, а бывает, что ко всем прочим радостям ещё и сам себе готовит и стирает. И весь её труд в том только заключается, чтобы его хаять старательно, а себя — не менее старательно холить. Что за феномен такой? Я в последнее время их, стервей, даже зауважала, статистике в лицо глядя.
Обиднее всего, что я так не умею, вернее не вижу радости мужиком по-мыкать, но и себя отдавать на растерзание тоже надоело.
Неужели, если думаешь о том, чтобы ему было лучше, — всегда обречена на то, что и он, родимый, будет думать исключительно о том же — чтобы ему было как можно лучше? И никогда — тебе?
Исключения, конечно же, есть, но они так редки или недолговечны, что, пожалуй, только подтверждают правило.
Короче, учиться надо. Альтруизм мой на практике потерпел полное «Фе-тяско» и обратился в выращивание монстров на мою же голову. А не попро-бовать ли переквалифицироваться в крокодилицу для поддержания в форме мужского населения? Трудно, конечно… но?…

2 февраля
Не люблю зиму. Зимой всё внутри будто бы замирает, уходит в спячку. Живёт только самая поверхность, а на 10-15 сантиметров вглубь — мерзлота, как в тундре. Правда, снаружи это не заметно, активность нужно имитиро-вать очень убедительно, иначе не выживешь.
Сложные осень и зима были: и взрывы эти, и дежурства ночами у подъ-ездов, и попытки понять из телевизора, что же происходит на самом деле; кровь война и дрязги эти политические.
Когда бежишь по переходам в метро, очень хочется всех этих старушек, слепых, детей и калек построит! перед входом в Думу, Кремль, Белый дом; и всех поголовно, рвущихся к власти, в начале и конце каждого рабочего дня пропускать сквозь строй нищих для профилактики и ориентации — а чем бы сегодня заняться? Хотя у них-то, у властителей в большинстве души брони-рованные, их такими глупостями не прошибёшь.
Много всего за зиму наслучалось: мама побывала Е больнице (слава Бо-гу, спасли). Муж умудрился-таки спьяну сунуть ногу под машину, чтобы не выйти на работу, которую я сосватала ему по дружбе. Хорошо ещё, что уда-лось отправить его отлёживаться на территорию новой избранницы.
И одна работа накрылась, а на другой платить до июня не обещают, — значит, снова носом землю рыть в поисках заработка.
И замуж меня звали, и не раз. И обеспечить обещали, только внутри всё молчало, а при трезвой мысли с замужестве тоска жёсткой пятернёй сгребала сердце.
Самое лучшее зимой — это Новый год, когда душа напрочь оттаивает и наступает невозможное, — возвращается детство с елово-мандариновыми за-пахами, с подарками, мишурой, глупыми выходками и наивной уверенно-стью, что всё самое желанное уж в этом-то году — непременно сбудется.

28 февраля
В подземном переходе глаза невольно скользят по витринам киосков. Снова забыла вовремя отвести взгляд, и он опять врезался в фотографию кра-сивого парня, озарённого радостной, свежей улыбкой, зазывно глядящего с рекламы могильных памятников.
Очередной раз по душе полоснуло бритвой. Интересно, каким местом можно додуматься до такой рекламы? Непонятно в таком случае, как забыли подписать для вящей убедительности: «Если ваш сын молодой и цветущий — не будьте наивны, надеясь, что завтра ему не понадобится памятник!». Акту-ально, конечно, нечего сказать. Каждый день пытаюсь избежать этой встре-чи, и почти никогда мне это не удаётся.
Выскочила из метро, промелькнув во всех лужах, успела втиснуться в маршрутку последней, и примоститься между широких торсов. Сижу на по-лупопии, мотьшяюсь туда-сюда на поворотах. Весна брызжет из-под колёс слякотью и солнцем, через зажмуренные глаза проскальзывает внутрь, под-прыгивает в застенках рёбер и застревает где-то у горла кулачком радости.
На остановке перед булочным киоском нахохлившиеся голуби воркуют обиженными голосами; и, распушившись на солнце, устроили демонстрацию — «про тесто». Вот и зима прошла… Скоро шубы снимать… и жизнь продол-жается…

9 апреля
Сегодня довелось ехать в электричке. Ну, чистой воды магазин на дива-не… то бишь, на нарах… или как его там?., на лавке.
Живуч русский народ, — хрен возьмёшь! Нескончаемой вереницей, на-ступая друг другу на пятки, а иногда сталкиваясь лоб в лоб, на все лады, по самым низменным ценам, предлагают свои товары подмосковные коробей-ники отяжелевшим от избытка информации пассажирам.
— Предлагаем вашему вниманию пальчиковые батарейки, гелевые ручки: одна 5 рублей, 3 ручки — за 10 рублей, — говорит монотонным голосом интел-лигентный молодой человек, и вид у него такой, будто вот-вот сорвётся с губ наболевшая фраза, — а если возьмёте больше, то берите даром, лишь бы с глаз долой!
— А вот пакеты, очень прочные, с ручками, всех расцветок, — мажорно излага-ет немолодая девушка, умело маскирующая усталость, — 1 пакет — 3 рубля, 2 пакета — 5 рублей…
— Даже не верится, что до весны дожили, — внезапно произносит сидящий напротив старик, долго оторопело не отрывавшийся от щедро залитого теп-лом, замусоренного пейзажа в окне, — всякий раз опять холод да снег, снег да холод.
— Ну, сколько же можно? Всё, хорош, весна! — со свойственным мне оп-тимизмом заверяю оттаивающего старикана.
Тем временем, огорошив всех заунывнейшей песней с намеренно душе-раздирающими интонациями, тусклыми треснувшими голосами, словно наж-даком, проехались по сердцам двое слепых.
Один шёл впереди с гармошкой, другой, держась за него, гуськом, с та-рой для денег — отпиленной пластмассовой бутылкой из-под пива.
При этом песня их странным образом не вязалась с выражением лиц, озарённых тихой радостью то ли оттого, что на самом деле — никакие они не слепые, а просто профессионалы высочайшего полёта; то ли оттого, что сквозь свою слепоту видно им что-то такое, чего мы все, со своей зрячестью, догоним не скоро.
Взгляд их невидящий, одежда, атрибуты и все повадки были абсолютно достоверны, и, тем не менее, сквозил в этом какой-то подвох.
Не успели отзвучать трагики, как пронёсся жуликоватый циник, предла-гавший 100 сочинений для школьников и абитуриентов — на любые темы. Пиши — не хочу!
Потом детские книжки-раскраски с одной стороны повстречались с де-ловитым кавказским мальчишкой-гармонистом — с другой. Мальчуган был на удивление маленьким, замусоленным не меньше предыдущих певцов. Но ис-полнил он жизнеутверждающую мелодию, что и дало ему немалый урожай.
В это время вышел на остановке мой старикан, и вместо него, принеся с собой запах костра, вокруг уселись трое рыбаков, одетых совершенно по-зимнему, с коловоротами для высверливания лунок во льду.
Лица у всех весёлые, загорелые. И вопреки всякой логике, из их разгово-ра ясно, что они и впрямь рыбачили на льду! Я ужасно удивилась и осторож-но спросила, не боятся ли они в апреле по льдинам разгуливать?
— Что вы! Там в середине такой лёд толстый, — наверное, в метр толщи-ной… сверлишь его, сверлишь, аж устанешь. Это только по краям он подтаял, забредать приходится, ну так на то и сапоги.
На этой ноте компетентный юноша стал демонстрировать преимущества зубных щёток АКВАФРЕШ.
— Щётку зубную не желаете? — обратился он к моим попутчикам, спро-воцировав их на неподдельный взрыв веселья.
— Да что нам чистить-то? Что у нас там осталось? — обрадовались они. — Я свой железный вытащу, помою и назад вставлю!
Потом предлагались всевозможные газеты, по самое «не хочу» нашпиго-ванные кроссвордами, скандалами, программами телепередач, рецептами са-доводам, и другими незаменимыми вещами.
Дальше пошли в ход липкие ленты специально для случайно оборвав-шихся подолов; чудо-раствор, капля которого, заставляет рассаду, расти и колоситься.
Ко всему этому присовокупились иголки, заряжающиеся ниткой — ощу-пью, не глядя; большой выбор кондитерских изделий, и другие полезнейшие предметы.
Когда я доехала, страсть к выживанию в нашей стране, пробудила и во мне жажду жизни, а точнее — зверский голод. Всевозможное съестное, впива-ясь в ноздри, возмущало всё естество.
Уже пристроившись к рыбному ларьку, манящему неотразимым селё-дочным запахом, вдруг вижу ужасно милое знакомое лицо продавщицы, ко-торая долгое время торговала овощами рядом с моим домом.
— Ой! Здравствуйте! А какая селёдочка у вас получше?
— Здравствуйте! — обрадовалась она в свою очередь, — Вот эта — хороша очень, малосольненькая.
— А вы не могли бы распознать такую, которая с икрой?
— Даже и не знаю… — занырнула она в какую-то лохань под прилавком, — сегодня из бочки вынимала, вроде встречались… О! Вот, кажется… правда, она может быть и обманчивой…
— Ну, ничего. Помечтать хотя бы — и то хорошо! Продавщица прыснула одновременно с рядом стоящей, развесившей уши покупательницей.
— Да, надежда умирает последней, — смеётся она, завязывая и взвешивая пакет с отловленными экземплярами.
— А куда же это вы от нас подевались? Так хорошо с вами было!
— Ой, и не говорите, я так тоскую, так скучаю, 4 года всё-таки на одном месте… а тут, со взрывами этими фирму прикрыли, а потом и вовсе всех ра-зогнали… Двадцать девять пятьдесят, — говорит, протягивая. — Кушайте на здоровье.
— А мы вас так вспоминаем, так горюем без вас! — Я расплачиваюсь. — Ну, счастливо, удачи вам на новом месте! — И бегу дальше, домой скорее…
Рядом с церковью стоит, облитый солнцем, седой всклокоченный, рас-христанный бомж и подсчитывает монеты в ладошке, что даётся ему с неко-торым трудом. Судя по кирпичному цвету лица, он уже хорошо поддал.
— На холодильник не хватает, — делает он неожиданный вывод, и по-детски радостно заливается смехом от собственного прикола. — Люди добрые! Подайте на холодильник! — и снова предаётся безмятежному смеху, счастли-во сверкая своим единственным зубом.
Добрые люди текут мимо по своим делам, обласканные ярким весенним теплом, а я огибаю их, лавируя, и чуть ли не в припрыжку, бегу вперёд, до-мой, чтобы скорее… Солнце ликует, прижмуривает мне глаза. Замусоренная с зимы земля уже успела разродиться зелёной клочковатой травкой. Господи, как же много ещё нужно успеть…

12 мая
Телефонный звонок раздался в одиннадцатом часу вечера, когда, после насыщенного трудового дня, трудно было заподозрить какое-либо желание, кроме одного: лечь спать. И в ответ на ухайдоканное «Алло!», после паузы послышалось осторожное и точное, как змеиный укус: «Говорите, больной!»
-…Ах ты, господи… — и, отпустив перехваченное горло старательным вы-дохом, выпалила легко и весело. — Говорит и показывает… больной!
(Большая удача, что никого не оказалось на кухне, потому что никакими силами не удалось бы скрыть перемену в голосе, столь же разительную, сколь и не поддающуюся дрессировке).
— Я сейчас здесь, в десяти минутах — езды от тебя. Ты сможешь как-нибудь выйти? — говорит заговорщицки, но так, как будто бы наш разговор прервался тому назад 8 минут, а не месяцев.
— Ну, ты даёшь!.. М…м… даже и не знаю. Попробуй перезвонить через четверть часа, я прозондирую почву.
— Хорошо.
Бросив трубку, помоталась в смятении минуты две по кухне, как муха в поисках окна, после чего метнулась в ванную и влезла под горячий душ. Со-мнения одолевали, даже, несмотря на долгий изнурительный пост.
С почвой-то как раз всё было в полном порядке: домочадцы мирно спа-ли, а муж отправлен был на вольные хлеба ещё тогда, в пору последнего сви-дания с моим дорогим абонентом.
Но рассекречиваться не хотелось, так как к накалу радости наших встреч всегда подмешивался ручеёк яда, безжалостно разъедающий иллюзии о со-вместном счастье. И спастись от этого под предлогом бегства к ревнивому мужу было как нельзя более кстати.
Хлеща себя по бокам упругими струями, вспоминала, как истово в по-следний раз он просил остаться, уверяя: уже забыл, что бывает так хорошо.
И действительно, невозможно поверить, что столько лет снова и снова может быть так умопомрачительно сладко, до полного освобождения, заки-пания, испарения, улёта куда-то в бесконечность, до растворения без остат-ка…
И, наверное, вовсе невозможно было бы оторваться друг от друга, если бы не его настырные расспросы о том, когда, сколько и как было у меня с другими. И не его навязчивая идея продемонстрировать всю эту нашу фее-рию кому-нибудь ещё, отчего полёт сменялся резким заземлением и поташ-ниванием, как бы падением в затяжные воздушные ямы.
В тот раз, спасаясь от нарастающего тошнотворного чувства, вешая ему на уши какую-то лапшу про ревнивого мужа, умудрилась даже забыть пер-вый в жизни букет, который он вдруг подарил, позабыв свою патологиче-скую жадность.
И хотя это были, конечно же, не розы, а даже наоборот — васильки, но жалко было до смерти и их, и себя, когда, проснувшись среди ночи, рыдала всласть безутешно и долго.
Снова раздался звонок. Прямо из душа бросилась к телефону, оставляя на полу, стекающие струями, лужи. В ухо — осторожно, ощупью:
— Алло! Это ты?
— Я за неё!
— Ну, и?..
— Подъезжай, чего уж там. Шут с тобою, золотой рыб.
— Ты куда выйдешь — подальше, или…
— Давай, к подъезду. Прохладновато в такую позд-нотищу.
— Понятно, машину — к подъезду!
— Минут, эдак… через 20.
— Ясно. Через 20.
— Ну, давай!
И побежала утирать себя и разливанные кругом реки, весело намурлы-кивая: «…след кро-ва-вый сте-е-лется по сы-рой тра-а-ве…». Слегка приче-сать и приукрасить себя, душистую и розовую после душа: «…Э-э-эх, по сы-рой тра-а-ве… Да! Удалась!». А кстати, ещё и накинуть на себя хоть что-нибудь недурно бы, ночной прохлады и приличия ради.
И подождать ещё минуток хотя бы 5. Сердце утихомирить слегка. Да и он пущай потомится хоть немного… нефига!
Ветер успел распотрошить меня всю с ног до головы, пока промелькнула из подъезда в машину. Впрыгнула. Захлопнула. Пауза. До чего же родная морда. Сегодня страшно похож на себя, того, которого так долго любила и ревновала до нечеловеческой боли, и столько раз готова была убить, испепе-лить, стереть с лица земного.
И, чтобы не помереть, не взорваться, как ядрёная бомба, писала жаркие, гудящие неистово, стихи. Разрушила свою семью, А потом, в борьбе за жизнь, выдралась от него, любимого, хотя держал до последнего, ушёл от жены, кричал, что разводится, всё равно сбежала замуж, родила дочку, не-сколько лет к себе не подпускала. Считала, что освободилась…
Посмотрел протяжно, потом тронулся с места.
— Ну, куда едем?
— Не знаю. Куда хочешь.
— У тебя сколько времени?
— М… м… где-то… час.
— Да? Жалко. Тогда ко мне не успеем, а то могли бы.
— Значит, не успеем. Вези куда поближе. Нам не привыкать.
Крутанул рулём куда-то в заросли между гаражами. Дальше, глубже, круче. По кочкам, по кочкам…
— Правильно! Ударим автопробегом по бездорожью и разгильдяйству…
— Побалагурь, побалагурь — говорит, выкручивая руль в аккурат над ка-кой-то канавой так, что мотаемся вприпрыжку, сгрудившись в кучку.
— Над пропастью — не ржи!
— Ну вот, — и припал поцелуем долгим и проникающим, как пулевое ра-нение…
И узнавание каждой клеточки всем естеством… запаха, вкуса, форм… и всё так точно прилажено друг к другу… не выдумать гениальней и точнее… сцепляется, вливается, перемешивается, и, прорываясь, несётся
вдруг неведомо куда, с яростной радостью, выпутываясь из одежд… ту-да…
Вдруг — стоп! Свет в глаза… Фары. Лай… Кажется, отъехало куда-то вниз сидение… Рванулся к рулю: «Тише, не поднимайся! Подожди, мужик какой-то, с собакой…»
Снова какие-то горы и пригорки, лужайка среди зарослей. И горячие всезнающие руки, и объятия во всю длину, всеми поверхностями и глубина-ми… Ва-а-ауа-уа-а!..о-о…………нет ничего полнее… и благодарнее. .. и ярче… нет… нет… нет… не бывает.
Странно, что он молчит. Обычно столько успевает сказать хорошего, аж жжётся всё внутри… и плохого тоже… А сегодня — почти ничего. И всё равно, всё тело, обернувшись душой, поёт и парит беспечно.
Потянувшись ногами кверху, прошлась по ветровому стеклу босиком, напевая: «…На пыль-ных тропинках да-лё-ких пла-нет… ос-та-нутся на-ши следы…»
— Перестань, ты что делаешь?
— Я тебе следы свои оставляю. Слушай, а ты что же меня с днём рожде-ния не поздравил?
— Поздравляю! Считай, что это — мой тебе подарок!
— Фигушки! ЭТО — МОЙ тебе подарок.
— А чего ты хочешь?
— Хочу букет роз, самых лучших. У меня с позавчера дома целая оранже-рея. Есть такие огромные – ноги метрового роста, а сами — с небольшую ка-пусту величиной. И всяких разных других цветов — страшное количество.
— Так я не понял всё-таки: у тебя их много или мало?
— Много! Но мне — мало! Чего тут не понять-то?
— Ну, тогда говори, где их тут можно купить?
— Когда подъехали к метро, прямо на углу был магазинчик с многообе-щающей вывеской «Цветы», а ниже табличка «Открыто».
— Ура! Открыто! — запрыгала я радостно.
— Как же, как же. Закрыто, — резюмировал он ехидно, разворачивая руль от не подающих признаков жизни магазинчиков. — Но ты не расстраивайся, к следующему разу с меня букет.
— При таких интервалах, к следующему разу с тебя будет уже, как мини-мум, два букета.
— Хорошо, с меня два букета.
На развороте у моста у светофора сошлись неловко, перегородив дорогу, ГАИшник с какой-то машиной. Он вдруг разозлился ни с того, ни с сего, раз-нервничался. Когда подъехали к дому, остановился, сделал паузу и сказал небрежно: «Да, можешь меня поздравить. Я развёлся».
— Здрассьте! Так ты уж лет сто, как развёлся.
— Нет, я уже теперь официально! Осталось только бумаги получить.
— Ну, поздравляю.
— Но я их уже точно получу.
— Молодец.
— И сразу же женюсь!
— ???!!!
— Да, собственно, мы уже давно вместе живём. А ты что, не знала? Да! Давненько мы с тобой не виделись!
— Давненько.
— Да она у меня уже где-то с полгода живёт.
— Ну, и как?
— Хорошо.
— Что именно?
— Всё.
— Да?… — по моей скрюченной рожице он заподозрил некоторое недове-рие.
— А что?
— В свете последних событий тезис «Хорошо» вызывает большие сомне-ния. А кстати, если бы мы поехали к тебе, как бы она к этому отнеслась?
— Ну… она отнеслась бы плохо. Но её сейчас нет. Уехала к родителям. Уже два дня назад. Это меня извиняет?
— Да как-то не очень. Надо же! А я вот, наоборот, разводиться затеялась.
— Да-а-а?! ! А где же муж?
— Да муж — всё там же, только сил моих больше нет. В баню! А по поводу дальнейшего замужества пока нахожусь в стадии выбора. Предложения есть, но что-то ни одно из них не радует. Тебе проще: среди женщин — не фиг де-лать найти такую, чтобы было всё хорошо, а вот среди мужиков — поди по-пробуй! Так что я пока, видимо, повременю. Ну, ладно, я тебя поздравляю! Как женишься, тащи парочку букетов. А можешь и до того.
Наблюдать себя со стороны было почему-то до щекотки смешно. Кайф! С мужем развожусь, любимый женится. Вот будет прикол, если я к тому же умудрилась забеременеть. А что? Возьму и рожу ребёночка. Обхохочемся!
Но ощущение праздника упорно не желало проходить. На эту нашу со-вместную вечность почему-то больше уже ничего не влияло. И сродни стано-вилась кошачья наглость булгаковского Бегемота, отхлёбывающего керосин из примуса, а на известие, что «…это нас арестовывать идут», безмятежно бросающего: «А-а! Ну-ну!..».

Тел. 395 – 10 – 41 д.
Ирина Егорова