¯
Между тем, из-за малограмотности исполнителей, не говоря о массе слушателей, российские сочинители за серьезные композиции даже не брались.
Сочинитель русского гимна А. Ф. Львов, хлопоча за однообразие церковного пения, написал для образца четырехголосную литургию. После представления ее митрополиту Московскому Филарету, тот предложил пропеть литургию одному певчему, на что автор отвечал, что это невозможно.
– Вот то-то и есть, – подвел черту митрополит. – У нас в сельских церквах только и певчих что один дьячок, да и тот нот не знает. Кто же будет петь вашу литургию?
¯
Alles zu seiner Zeit.
И вот уже репетирует с бесчувственными исполнителями не Шарль, а Михаил Иванович. Не Гуно, а Глинка. Родоначальник национальной классической музыки и романса, заложивший основы русского симфонизма в славные времена, когда определение «классик» было важнее «крутого».
Михаил Иванович Глинка долго и безуспешно бился с певицей Лилеевой, которая, несмотря на прекрасный голос, драматически не могла и все! – создать образ Гориславы в «Руслане и Людмиле». Несмотря на то, что:
Восхищались певицей мужчины:
— О, у вас ни единой морщины!
– Вы мне льстите, как я погляжу,
Есть одна. — Где?
— На ней я сижу!
– Больше страсти! – говорил постановщик. – Неужели вы никогда не любили?
– Любила. Но никогда при этом не пела!
И Глинка решился на забавный поступок. Подкрался сзади и крепкой рукой ущипнул певицу. Извините, за филейную, понятно, лилейную часть. Ну, она, конечно-таки и вскрикнула – от неожиданности, обиды, да и от боли.
– Ну вот, – заплескал обеими руками классик, – теперь вы сами поняли, что этой фразе можно придать и жизнь, и выражение. Вот так и пойте!
¯
Крупнейший симфонист, музыкальный драматург и лирик Чайковский – прямо на душу ложатся его «Грезы зимней дорогой», первая часть первой симфонии, – Петр Ильич Чайковский иронически относился к именитости предков, высмеивал герб и «шизофренляндскую» корону семьи. Но, с другой стороны, раздражался при подозрении не в русском, а польском происхождении, или при каламбурах, обыгрывавших фамилию, как Чай-и-кофе-ский.
В то же время, а вернее – позже, в дни юбилеев великого композитора, многочисленные воспоминатели в мему- и брехуарах открывали не только «тайны» нетрадиционной ориентации и смерти Чайковского, но отмечали, что он был мастером стихотворных экспромтов и шуток.
Но сам Петр Ильич не придавал им значения – они рождались в дружеском кругу под хохот товарищей, тут же умирая для их автора.
Извлечь бы из умственной бездны
Такой афоризм, что – ура!
Да лучшие мысли известны,
А все остальные – мура!
Иллюстрируя чувство юмора Чайковского, приведем концовку одной из его рецензий для московских газет – о постановке оперы А.Тома «Гамлет»:
«Пятый акт у нас в Москве признается излишним и, на основании неизвестных мне соображений, – вовсе выпускается. Таким образом, все хитросплетения шекспировской интриги, весь сложный ход драматического действия приводит к тому, что Офелия, улегшись спиной на воду и несомая быстрым течением реки, уплывает по неизвестному направлению… виноват! – в правую кулису, прямо к тому месту, где стоит господин Вальц, с любовью следящий за действием своей машины, очень мило изображающей течение реки!»
¯
Когда музыкальные оппоненты Петра Ильича сбились в «Могучую кучку», – оно понятно, что сходняком и пахана легче бить, – Сергею Танееву исполнилось только шесть лет. Но он уже разучивал гаммы и даже пытался сочинять, представляя свои опусы няне, сельской услуженщине, которая и внушала ему уверенность в недюжинности его упражнений.
Его первые шаги во «взрослой» музыке относились ко времени, когда «Могучая кучка» – но не, упаси, Господи, сами композиторы! – уже приказала долго жить. С написанием двух кантат, симфонии, фортепьянного трио, квинтета и оперы «Ористея», пришла к С. И. Танееву слава. Которую он понимал так, что –
Для общества в целом важна,
Пусть к людям нисходит не часто:
Живущим – смертельно опасна,
А мертвым – совсем не нужна!
Однако, отдаваясь музыкально-теоретическим трудам, сам не очень, чтобы так и не так, чтобы очень любил публичные выступления.
И снова старушка-няня стимулировала его к народной любви и славе:
– Вы бы, Сергей Иванович, снова концерт дали, а то лавровый лист кончается!
Оказалось, что лавровые венки, которые профессор и основатель Народной консерватории получал от своих поклонников, старушенция сушила, а листья раздавала знакомым для ухи!
Между прочим, упоминавшийся нами в связи с отношением к музыке Вагнера П. А. Каратыгин так острил о лавровом венке:
– Он свежий хорош и сухой (с ухой) годится!
Глубина музыкальной мысли, полифоническое мастерство отзывались и в общении с домашними. Однажды няня сказала Танееву о ком-то:
– Вы знаете, он часто болеет.
– Кто чаще болеет, тот чаще и выздоравливает, – отозвался Сергей Иванович.
Утешил, как сказали бы сегодня, Вованович ее и тогда, когда услышал рассказ о знакомом пьянице:
– Ничего. Это не лишний недостаток. Это скорее излишество!
И напел экспромт на популярную до сих пор мелодию:
А у пьянчуги рожа наглая,
А у пьянчуги рожа наглая.
И никого он, рожа пьяная,
Никак не хочет уважать.
А мы его по морде чайником,
А мы его по морде чайником.
Его по морде били чайником
И научили уважать!
¯
Помотался по свету потомственный музыкант, сын знаменитого баса Мариинки Федора Игнатьевича Стравинского, всемирно известный композитор и дирижер Игорь Стравинский.
Будучи проездом в Нью-Йорке, Игорь Федорович взял такси. Едет себе по весне автор «Весны священной», будто инкогникто, и вдруг читает на табличке в машине свою фамилию.
– Вы не родственник композитора? – не выдавая себя, спрашивает у водителя.
– Разве есть композитор с такой фамилией? – удивляется шофер. – Впервые слышу. Стравинский – фамилия владельца фирмы. Я же не имею ничего общего с музыкой. Моя фамилия – Пуччини!
¯
Всего полвека отделяют нас от кончины популярнейшего композитора, народного артиста РСФСР Исаака Осиповича Дунаевского. Очень жаль, что здесь невозможно перечислить все произведения маэстро Светлая Мелодия Эпохи.
Хорошо, если бы каждый выбравший его профессию мог так много хорошего сказать своим творчеством, используя всего-навсего семь нот!
Один из молодых уговорил Дунаевского выслушать несколько его произведений. Заманил к себе, долго музицировал. Маэстро сидел молча, как в ступоре. Наконец исполнитель решил вооружиться штопором. Но ни налейдоскоп игристого и мутилового, ни отменная закустика не заставили гостя хоть слово сказать:
Ни форте, ни пиано –
Об игре на фортепьяно.
Уже провожая Исаака Осиповича, хозяин спросил:
– Почему вы ничего не говорили о моем творчестве?
– Но ведь и вы ничего не сказали своей музыкой!
Что без высказанных мнений
Понималось: «Вы не гений!»
¯
Какие великие имена всегда представляли и представляют сегодня российскую музыкально-исполнительскую культуру!
Жаль, что не всегда их творческий путь был усыпан розами. Кроме проблем «железного занавеса», были и досадные внутренние мелочи. Например, необходимость терпеть в составе коллектива бездарностей-сексотов и талантливых мастеров с общественного стола куски хватать.
Где, не видно – тук да тук.
– Ишь, работает под сук! –
Покосился, склюнув, Грач. –
Ясно, кто в лесу стукач?
Когда пролез в ужиный репертком:
– Как удалось? – спросили шепотком.
Уж отвечал, шипя и заикаясь:
– А пресмыкаясь, пресмыкаясь!
От подобных после концерта дирижеры могли получать такие записки: «А вон тот рыжий с усами бьет в барабан только, когда вы на него смотрите!» Из-за подобных полностью мужской хор обзывали смешанным: в его составе были те, кто мог петь, и – кто не мог!
Во время ответственного выступления оркестра один из таких так сфальшивил, что уязвленный в лучших чувствах дирижер после финала ушел к себе в кабинет, бормоча:
– Надо же так обосрамиться! Ну, «неувольняемый мститель»! Только «жмуриков» носить!
Чуть отошел и решил вызвать подгадившего на беседу по телефону. Но тот, предвидя разнос, предупредил коллег:
– Будет звонить главный, скажете, – я в туалете.
Так и доложили.
– В туалете? Зачем? Он ведь все уже сделал на сцене!
Интересны и другие байки, бесхитростные и безобидные анекдоты.
Дирижер во время репетиции:
– Так, всем стоп. Третья скрипка сильно фальшивит…
– Третьей скрипки сегодня вообще нет!
– Хорошо, тогда передайте ей мои замечания…
Играют дальше.
– Дирижер только что так на тебя посмотрел, словно заметил, что ты фальшивую ноту взял!
– Ерунда! Я на него так взглянул, словно я правильно сыграл!
– Внимание, будьте осторожны: во время концерта третий микрофон будет работать!
Диpижеp под гpом оваций пеpеполненного зала вcтал за диpижеpcкий пyльт и поднял pyки. Вдpyг он yвидел иcпyганные глаза мyзыкантов, глядевших то на лицо диpижеpа, то кyда-то вниз. Диpижеp тоже поcмотpел вниз и заметил, что шиpинка его бpюк pаccтегнyта.
– Паpдон, – cказал диpижеp, обpащаяcь к оpкеcтpy и, повеpнyвшиcь к немy cпиной, cтал заcтегивать бpюки!
После концерта слушатель прошел за кулисы и обратился к тромбонисту:
– Я два часа наблюдал, как вы безуспешно пытались высунуть одну трубу из другой. На заводе, где я работаю, меня называют «дядя Вася-золотые руки». Может быть, я смогу вытащить эту проклятую трубу?
¯
На телевизионном «Месте встречи» о нескольких сценических ляпах из своей недолгой карьеры, поведал Николай Басков.
Какой-то не рядовой поклонник после вручения цветов сказал ему:
– А может, автограф дашь?
– С удовольствием. Жалко, не на чем, и ручки нет…
– Ну, как хочешь!
Поклонницы так часто звонили, с просьбой спеть хоть полфразы, что когда однажды, кто-то, ошибся номером:
– Можно Катюшу? – то Николай Викторович покорно запел в телефонную трубку:
– Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой…
На концерте для ветеранов войны в Перми, зал попросил спеть «Шарманку». Во время ее исполнения на сцену с цветами поднялась орденоносная личность с голубыми невыцветшими глазами и седой прической.
Николай подскочил, взял за талию и, целуя руки и щеки, продолжал пение, вальсировал и еще успевал вставлять слова благодарности «нашим матерям и бабушкам» и т. п. Зал с удивлением настороженно замер.
По окончании песни, «партнерша» Баскова подошла к микрофону и, одернув галифе, сначала показавшиеся Коле юбкой, представилась:
– Рядовой Якименко!
В «башлеметном» «чесе», не говоря уже о «солянках», терялись какие-то декорации, реквизит, и во время дебютной партии Ленского Николай Басков услышал смешки зала. Поправил шапку, осмотрел шубу – нет, смеются. Даже суфлер фыркает. Встал, оглянулся. Оказалось, – сидел (в лесу!) не на пеньке, а на табуретке!
В конце ялтинской гастроли пригласил Коля на сцену вместо эстрадников скрипача и стал петь на итальянском оперную арию. И одна не удержалась, громко ахнула:
– О, Боже, так в нёго ж, оказуется, есть голос!
Есть ли, нет ли голос, – суждение во многом зависит от точки зрения, слушания и нахождения в искусстве самого эксперта. А чувство юмора и самоиронии у молодого да раннего уже прорезалось, правда?
Юмор что? Искусство смелых
Повергателей основ?
Иль искусная умелость
Повергать… посредством слов?
Верно Юмору служить
Возраст не помеха.
Если хочешь дольше жить,
Помирай от смеха!
С другой стороны, плохо знать много шуток: когда надо – не вспомнишь, а когда кто-то рассказывает – не смешно.
