Кристоф Виллибальд Глюк, известный реформатор оперы, почитай каждый вечер превращавший ее в музыкальную трагедию, настолько упивался успехом и бордовым, что окружающие пребывали в постоянной ожидации – композитор вот-вот мог сочинить себе беду. Однажды в Париже вот-вот и случилось.
Проходя анданте мимо табачной лавочки, Кристоф пошатнулся и разбил в окне стекло. Выскочивший обкурившийся лавочник из новых французских, покрутив одним пальцем у виска, грозно исполнил басовую ораторию с полоумным требованием полуфранка. Пошарив неверными пальцами в жилетном кармане, Глюк подал экю.
Торгаш начал объяснять австрийскому проходимцу, что это
целых два франка, махая перед ним уже двумя пальцами. Тогда Кристоф Виллибальд, до которого, наконец, дошло, что это не просто двоится в глазах, а в смысле – надо разменять, размахнулся и со словами:
– Гут, сдачи не надо! – стал крушить оставшиеся стекла.
Сбежавшиеся оченевидцы услыхали, что у действующих лиц никакого аккорда не выходит, а лишь терции, и заломили руки обоим. Ну, лавочник, успевший прикарманить экю, сначала держал музыкальную паузу в отключке и помалкивал.
А Христофор Виллибалдыч, напротив, еще долго творчески первым голосом, будто Орфей Ифигении, кричал и дирижировал:
– Их бин Глюк! Их бин ебен зо клюг!
Ну, тут и пострадавший предъявил ультиматом:
– А пусть его, – говорит, – уважаемые мадам и месье, канает он со своими глюками, Herr von Durmann! Вон к ebene Frau – к такой матери!
Так и во-от когда еще, из поры восемнадцатого века заветно пошли и стали внимательно звучать в музыкальной среде эти выражения: «Их бьют глюки! Наклюкались лабухи!» – приправленные и другой, и прочей, умной и не очень чтобы, лабудой и терминами.
Не говоря уже о каламбуре:
Если впадая в глюковный дурман,
Снимешь дурфрау, ты утром дурман!
¯
К тому времени другой глюковский земляк Франц Йозеф Гайдн основал венскую классическую школу, в которой заложил не только классы, но и последнюю дирижерскую палочку. Пришлось вояжировать в Лондон.
Здесь Гайдн настолько экспрессивно наметил новый тип драматургической конфликтности в одной из своих симфоний – то ли «Траурной», то ли «Прощальной», что однажды в натуре чуть не порешил несколько десятков зрителей, которые живыми остались только по воле Господа.
А воля оказалась такова, что любопытные лондонцы покинули дорого закупленные места в центре филармонии, чтобы вблизи рассмотреть виртуозно повернувшегося задом великого композитора и дирижера.
Инструментовка и состав оркестра были доведены Францем Йосифычем до такого классического количества, что огробная люстра внезапно ахнула с потолка: «Ахблямбзть!» И страшным фортиссимо со «шмальцем» тысячи осколков попыталась заглушить гениальную музыку.
Не тут-то было! Зрители живехонькие вернулись по местам, на ощупь разыскивая свои и не свои вещички, а знаменитый Йожик в тумане окончательно хорошо исполнил довольно совершенную и блестящую симфонию.
И только после финала глубоко взволновался уже не аккомпанированным, а натурально полусухим речитативом:
– Все-таки музыка моя, господа, – сказал оркестрантам, – чего-нибудь да стоит, если спасла минимум три десятка людей, ее полюбивших!
¯
Но вернемся в Париж, где в театре «Варьете», напротив, зрителями был освистан заслуживающий того водевиль Делапорта «Дочь Грегуара». Когда, насмехаясь над злополучным автором, его спросили:
– Что это сегодня так свистят? – тот нашелся ответить:
– Очень простая вещь! Главное действующее лицо горбатый, а в публике собралось несколько горбатых, вот они и свистят!
Как бы он утешился, увидев не порицающих, а свистом одобряющих, буквально неистовствующих вспышками зажигалок в режиме нон-стоп нынешних тинэйджеров, которые приветствуют «чесы» шаблондинных рашен спайс-гёрлз в составе «миражей», «фристайлов», «ласковых маев», «блестящих», «стрелок» (7Б класса) и других групп инвалидности на голову!
Далеко не увечных, но с искаженным представлением о музицировании, которых после мощной прививки фанерной истерии, как горбатых, теперь только могила исправит.
Если так – СОС! Спасите их души! Ибо у нас, безутешных, попросту не вырастут новые поколения музыкантов.
¯
В западноевропейской музыкальной культуре испокон веков творческое столпотворение стояло. Потому один другого и подсиживали, и жизнь отравляли. Тут только один клинический случай с Моцартом и Сальери чего стоит. Но лучше, чем его осветил в свое время «наше все» Александр Сергеевич Пушкин, никому из нас не светит.
Поэтому – рецепт: «Молчи!
О гениальности – ни слова!
И о злодействе не мычи
С присвистом, как мычит корова,
Суть пережевывая снова!..»
А другие музыканты все, бывало, переживали, что ни дерева не родили, ни дома не вырастили, ни сына не посадили. Третьи плагиатничали. Правда, оправдываясь:
– Я реставратор: жизнь вторую
Чужим творениям дарую!
Четвертые и вовсе зубоскально над первыми, вторыми и третьими насмехались.
Один начинающий сочинитель, нисколько не стесняясь, даже самому представителю новой венской оперетты, венгерскому композитору Ференцу Легару признался:
– Лучше всего мне работается ночью. Музыка будто сама рождается в моей голове.
Тому ничего не оставалось, как на века констатировать:
– Тут нет ничего удивительного, – говорит, – ведь большинство краж совершается ночью!
Даже почти другу и соотечественнику Кальману, который всюду кочевал со своей «Сильвой» и попутно ее через цыганский фольклор демократизировал, Ференц вынужден был хотя бы и в прихожей при расставании, но попенять:
– Дорогой Имре, – говорит по возможности весело, – ты можешь брать из моих оперетт любые мелодии, но мое единственное пальто, сделай милость, оставь мне!
Впрочем, так то, внешне, он был будто хороший. Даже уроки музыки своей квартирной австриячке давал. Но, возьми ты такого препода за понюх табаку – а он внутри и того не стоит! – признавался друзьям, во-первых, – что за бесплатные обеды.
Во-вторых, на вопрос:
– И что, она обнаруживает дарование? – опять же, заливаясь смехом, ведермутом и анамнедали, отвечал:
– Безусловно! Особенно ей удаются пирожки!
—
И это, согласитесь, ничуть не хуже усмешки, с которой много раньше отец четырех гениальных детей Иоганн Себастьян Бах из Тюрингии к разным своим ученикам относился.
Они восхищаются его улетным обыгрыванием виртуозных прелюдий на органе, а маэстро их прямо по живому – бах! – с хохотом прерывает:
– В этом нет ничего удивительного: надо только своевременно нажимать соответствующие клавиши, а все остальное проделает орган!
Как это созвучно утверждению хохмачей-смежников, что:
Произведения писателя, пиита,
Литература вся – лишь буквы алфавита!
Наивный Себастьяныч, если бы он знал технические возможности компьютерной «фанеры» в бессовестном озвучивании «музыки для ног», эти «белые розы, оставленные умирать на холодном окне» под клавишное «цугиканье», то поостерегся бы в свое примитивное аллегро отпадать!
—
Один из самых остроумных людей всех времен Джордж Бернард Шоу писал и критические статьи о музыке, в которых, тем не менее, тоже насмехался над собой и этим занятием. В чем убеждают лишь такие иронизмы Шоу:
– Ухо критика – гораздо более чувствительный орган, чем гортань певца.
– Музыкальные критики – сторожевые псы музыки.
– Я видел лишь одного скрипача, действительно похожего на скрипача, – Альберта Эйнштейна!
Однажды он пришел в оперу, но опоздал к началу постановки. Его попросили пройти в ложу и сесть тихо на свое место. Шоу спросил:
– А что, зрители уже спят?
Как-то Шоу был приглашен в один богатый дом. Не успел он войти в гостиную, как дочь хозяина села за рояль и принялась играть какую-то салонную пьеску.
– Вы, кажется, любите музыку? – спросил его хозяин дома.
– Конечно, но пусть это не мешает вашей дочери музицировать!
Его экономка вспоминала о последних днях жизни Шоу:
«Одна из ирландских радиостанций прервала программу, чтобы спросить, какое произведение он хотел бы услышать. Они знали о его любви ко всякой музыке и, наверно, ожидали, что он выберет что-нибудь классическое, а он удивил всех и выбрал ирландскую мелодию «Помирает старая корова».
¯
Понятно, что не все, конечно, отрывались по поводу и без него, не все веселились.
Один из создателей французской лирической оперы Шарль, прямо скажем, с дерьмовой фамилией Гуно всю жизнь тянул доходную. В том смысле, что доходы хотя бы от самой популярной оперы «Фауст», не говоря уже о «Ромео и Джульетте», растягивали все, кому не лень, только автору мало чего обламывалось. Или ничего.
Интеллигентская мораль –
Всего кровать, стул и рояль!
Приходилось выкручиваться. Хотя, может быть, и шутя. Спрашивают перед премьерой:
– Сколько лет Фаусту?
– Нормальный человеческий возраст, – говорит, – шестьдесят лет.
А самому Гуно тогда было сорок. Спустя двадцать лет нелегкой жизни задают тот же досужий вопрос.
– Нормальный человеческий возраст: примерно, восемьдесят лет, – отвечает.
Однажды владелец музыкального издательства, жирующий за счет огромных тиражей клавиров «Фауста», пригласил Шарля покататься в санях по Булонскому лесу.
Весь в заботах, почти всегда отдыххающий композитор притащился в древнем подбитом рыбьим мехом пальтеце. Издаватель, напротив, стоял у своей загородной виллы в новой и натурально элегантной шубе.
– Поздравляю, – оставалось сказать Гуно с естьествено пахнущей усмешкой, – подарок от «Фауста», не так ли?
¯
Еще труднее приходилось рядовым музыкантам и певцам. Финансы пели романсы, но голь на выдумку хитра. Один такой бедолага Поль Теньер, остановившийся в парижской гостинице, заказал двум сапожникам по паре сапог и приказал им принести заказы – одному в 9, другому в 10 часов.
Без сапоже
Жить не гоже:
Можно ноже
Обмороже!
Когда пришел первый маэстро ортопедии, Теньер, не отдавая денег, одобрил левый сапог, а правый велел унести обратно, чтобы поправить и к вечеру принести снова.
После того явился второй сапожник. У этого хитрец одобрил правый сапог, а левый велел поправить с тем, чтобы принести вечером.
– Деньги после того, – заверил он, – когда принесешь другой!
Так у Теньера оказалась добрая пара даровых новых сапог, с которой он и поспешил слинять из гостиницы, конечно, задолго до темноты!
Впрочем, его тоже не раз обманывали и даже грабили на улице.
– Почему же ты, голова, не берешь с собой пистолетов? – спросил его антрепренер.
– Покорно вас благодарю, месье. Мало еще меня обдирали, как липку, так вы хотите, чтобы у меня и пистолеты отобрали?!
¯
На самом деле, музыканты во все времена, хоть не кричали: «Композиторы всех стран, соединяйтесь!» – но вкалывали, как пролетарии.
Якоб Людвиг Феликс Мендельсон-Бартольди, прожив только тридцать восемь лет, столько натворил симфоний, концертов, ораторий, песен без слов, что основал первую немецкую консерваторию.
И пока она не превратилась в консерважорию, Мендельсон с полным правом мог преподать молодым основы труда на благо великих муз Талии, Мельпомены, Терпсихоры и Полигимнии.
Один будущий гений принес ему свою симфонию. Через несколько суетных дней тот снова добился уединенции у метра, чтобы услышать похвалу нетленному сотворению.
– Это ваша первая симфония, не так ли?
– Да.
– В таком случае натворите еще одиннадцать. Когда я сочинил двенадцатую, только тогда осмелился написать партитуру «Первой симфонии»!
Немудрено, что многие из европейских гениев вскоре намылились в пустонаселенную Россию. Где, оказалось, понимали – натощак и песня не поется, а не то что арии из опер – и интерес к много играющим, но мало пьющим виностранцам был не меньшим, чем жалованье.
¯
Светлейший князь Григорий Потемкин на весь свет солировал:
– Я из ссор! Росс и я! Россия!
Хотя к державе уже тогда были применимы характеристики конца XX века:
Китайско-финская граница?
Россия держится царицей,
Упрямо брезгуя трудиться
И просто что-нибудь уметь.
Увы, не удержала трона.
Она, как мировое лоно –
И кто попало лез иметь!
И у ее правителей практически не было желаний, от которых бы они отказывались. Поэтому, когда Потемкину доложили, что какой-то граф Морелли из Флоренции превосходно услаждает самый изысканный слух, играя на скрипке, тот немедленно приказал его выписать.
Один из адъютантов был срочно заслан в Италию, явился к графу Морелли и объявил ему приказ светлейшего. Блаогородный исполнитель виртуозно взбесился и послал и курьера, и его пославшего – и не так, чтобы к здешней, тосканской маме миа, а к всемирно более популярной матери.
Таким образом, посланный засланец, не исполнив приказа, мог не сносить головы. В отчаянии он побрел в местное содружество музыкантов Camerata fiorentina, где окучил такого же, как сам, авантюриста, но сносно скрипевшего смычком по струнам, и легко уболтал, назвавшись графом Морелли, ехать на заработки.
И что вы думаете? Никаких идентификационных карточек и регистраций тогда не было, и мнимый граф после нескольких удовольственных музыфикаций у Потемкина и во дворце был даже принят в службу, на которой – ну, отпад! – дослужился до настоящего полковника!
¯
Однако многие просвещенные россияне понимали не только музыку, но и что запад западает на правило: «На тебе, Боже, что нам не гоже!»
Граф Ф. В. Ростопчин неосмотрительно попал в один из парижских театров во время дебюта никудышного певца. Что называется, как каламбурили:
Опершись об оперетку,
Слушал в кресле оперетку.
Публика шикала, а Ростопчин стал аплодировать.
– Что это означает? – спросили графа. – Зачем вы рукоплещете?
– Боюсь, – отвечал Ростопчин, – что как сгонят его со сцены, он просто престо отправится к нам в Россию учителем!
¯
В каждой шутке доля шутки. Сегодня анекдоты, а ведь, в самом деле, было.
Один такой приехал в Санкт-Петербург, вышивает по Невскому, всему удивляется. Видит, стоит лицом к афишной тумбе нестойкий человек с альтовым футляром подмышкой.
– Маэстро, как пройти в консерваторию?
– Да ладно тебе выигрываться, мочись здесь!
И еще давал советы,
Увиваясь позади:
– Господин, не льсти себе ты,
Ближе, ближе подходи!
Зырь не в стороны, – под ноги!
Стоя прячь, – не по дороге!
– А туалеты у вас где? Только в консерваториях? Кстати, камрад, мы можем пойти – вот же на афише – концерт Моцарта.
– Ошибаешься, любезный, здесь ясно написано, что концерт не для нас, – для флейты с оркестром!
Другие, освоившись, задирали нос. Так французская знаменитость Рашель потребовала, чтобы на ее спектаклях в ложи не пускали более четырех персон. Об этом узнал император Николай Павлович и, когда удостоил Рашель беседой, и она заахала, что не видит государя на своих представлениях, сказал ей:
– У меня тоже ведь большая семья. Я рискую оказаться пятым в нашей ложе!
И князь Ю. П. Голицын, страстный театрал, тоже вынужден был осадить иноземного дилетанта, мямлившего, что, дескать, музыка русской оперы хороша, надо бы поставить… но только в ней медные инструменты.
– Много вы понимаете в медных инструментах! Вы, вероятно, из медных-то инструментов только один самовар и знаете, да и тот, пожалуй, не сумеете поставить!
¯
Стать явлением музыкальной жизни российской столицы смог лишь один гастролер. Это был самый талантливый представитель семьи австрийских Штраусов – Иоганн-сын. В течение одиннадцати сезонов «король вальсов» дирижировал оркестром в Павловском «Воксале» Царскосельской железной дороги, сочиняя все новые веселые произведения.
Однако остроумцами вне музыки не были ни его отец Иоганн, ни он, ни его два брата, композиторы средних способностей Эдуард и Йозеф.
Противоположностью легкомысленному Иоганну Штраусу стал немецкий композитор классической музыки Рихард Штраус. Его отец, первый валторнист мюнхенского придворного оркестра, глубоко презирал бывшего тогда в моде Вагнера.
Любопытно, что, тем не менее, сам Рихард считал великого тезку «вершиной, выше которой не подняться никому. Впрочем, – добавлял он с широкой баварской улыбкой, – эту гору я обошел».
Музыка Рихарда Штрауса – карнавал симфонических находок, она «для гурманов» от искусства. В ней много изобразительных эффектов, шутливых, изворотливых мотивчиков, глобальных по глубине и просто пленительных лирических звучаний. Недаром мелодия, начинающая симфоническую поэму Штрауса «Так сказал Заратустра», открывает сегодня интеллект-игру российского телевидения «Что? Где? Когда?»
Именно Рихарду Штраусу принадлежит гениальная шутка: «Кто хочет стать настоящим музыкантом, тот должен уметь сочинять музыку даже к меню!»
¯
С другой стороны, русский острослов, сочинитель веселых водевилей Петр Андреевич Каратыгин недооценил музыку великого немца Рихарда Вагнера, реформатора оперы в области гармоничности языка, мелодики, использования оркестровых тембров.
Послушав ее впервые, выражался:
– В первый раз не поймешь, во второй – не пойдешь!
– Первое действие в селе, второе – в городе; а остальные что-то уж и вовсе ни к селу, ни к городу!
Почему-то, с его точки зрения, музыка Вагнера ни к селу, ни к городу подгуляла: с огромной эмоциональностью воспевала не только привычных эрарит-эрарит-жанов, но и чуждых неподготовленному слуху пополанов, миннезингеров, мейстерзингеров, валькирий и прочих нибелунгов…
(продолжение следует)
