6. Родители
-Ну чё, до моих доехать руль доверишь?
-Дорогой, что за разговор! Почему раньше не спросил—мы б с тобой сразу после границы поменялись!..
На середине просторного паркплатца возле аляповато пестреющей одиннадцатиэтажки помятый худощавый блондин на пару с коротконогим южанином неторопливо оседлали тяжеловесный джип. Изрядно замызганный январской дорожной кашицей, Митсубиси внушительно фыркнул, изверг сизое облачко переработанного топлива и басисто рванул с места со всей прытью своего двухсотлошадного темперамента.
В зеркале заднего вида подрагивала, удаляясь, «беременная игла», слева серел какой-то непривычно-гористый парковый пейзаж, впереди же по курсу аж до самого горизонта простиралось безукоризненное асфальтовое полотно, строго посередине рассечённое чёрными ножами трамвайных рельс.
-Знаешь, как называлась раньше эта улица? –нарушил тишину Артур.
-Ну, поскольку мы на востоке, наверное, именем какого-нибудь ГДР-овского партийца… -пошутил Геворкян. -А может, и самим Карлой Марлой?
-Не совсем, аллея Карла Маркса есть и сейчас—она проходит в полукилометре отсюда параллельно нашей… Кстати, когда-то она «сталинкой» называлась. Именно так она и выглядит—точь в точь как все сталинские проспекты в «совке». Но это не она… Ладно, подсказка тебе: каменные глыбы вокруг фонтанчика по левой стороне на перекрёстке видал? Так это останки взорванного Ленина, что ещё не так давно здесь лысиной этажа до десятого доставал. На них до сих пор каждый апрель горстка сочувствующих да сожалеющих митингует…
Похоже, этими разговорами Шмидт хотел отвлечь себя от тоски. Неясной, саднящей из глубины, и совершенно непонятной на фоне его недавних намерений. Ведь всё произошло как предполагалось—дома царили бардак, сквозняк и шаром покати—не считая, правда, мисочки трёхдневного салата да копчённой колбасы в холодильнике. По обшарпанному ленолеуму играли в «перекати-поле» хлопья пыли, которые всегда вызывали у Артура приступы душевной аллергии, не излечимой даже временем. Ну, а в раковине на кухне, как и положено, красовалась горка немытой посуды. Словом, все «про и контра» налицо, как то и требовалось доказать—прям хоть сейчас бери и руби окаянный Гордиев узел. Да и радуйся себе жизни… Ан нет, чегой-то ноет в печёнках—и жизнь тебе не в радость, и белый свет не мил. «Неужель все человеки так устроены иль я один какой неприкаянный?..» -стрельнуло в мозгу в промежутке между экскурсоводными пояснениями. Однако увы, заниматься психоанализом сейчас отнюдь не располагало и, придавив ногой упругую педаль газа, Артур бездумно отдался благОму ощущению езды… Уже много позже, вспоминая этот переломный момент судьбы, мужчина поймёт, что испытывал своего рода катарсис—подсознательное освобождение от пут и очищение души. И ещё—безотчётную тоску об окончательно улетучившейся с его небосклона химере счастливой, благополучной семьи…
-Для отца твоего подарок у меня имеется, -спохватился Акоп недалеко от цветочного ларька. –Пятизвёздочный «Арарат» оригинального Ереванского разлива—такого здесь не достать… А вот для матери мы должны срочно сообразить. Ну-ка, притормози возле того «Блумена»! –он лукаво подмигнул.
Шмидт усмехнулся. Вспомнилась сценка пятилетней давности, когда Геворкян, обладающий некоторыми жиденькими познаниями в английском, перевёл про себя «блумен» как «товары для голубых мужчин»—и брезгливо шарахнулся от двух вышедших из магазина парней с букетом…
-Вах, вах! Ну, забрались в глубинку, до вас и не добраться! –Акоп с широкой улыбкой вскинул по своему обыкновению руки. –Ольга Константиновна, Михаил Вольдемарович, а вам капиталистический строй явно на пользу—вы за эти годы и не изменились!..
В отношении матери Шмидта он кривил, конечно, душой. Годы заграничной бездуховности и всё большего разочарования в хвалёной Европе, где имелось всё и для всех, успели-таки зримо приложиться к её челу своим прелым дыханием. Нет, с самой Европой всё обстояло в норме—как говорится, шик, блеск да благополучие. Однако благополучие это при более тщательном осмотре выглядело уж очень «ужёво». В том смысле, что «тепло и сыро»—и никаких тебе головокружительных полётов, наполняющих жизнь смыслом, а не прозябанием в тряпочно-колбасном уюте рекламного задурманивания. Хотя, с другой стороны, а нужны ли они были вообще, полёты эти, семейной женщине за пятьдесят, привыкшей понимать счастье своё неотделимо от счастья близких людей?.. Увы, как бы заметил психоаналитик,—здесь-то собака и зарыта. И не поповская собака, а, скорее всего, Фрейдовская. Но не суть. Сам батюшка Зигмунд имел грешок происходить из той же самой немецкоговорящей Европы, Горького нашего вряд ли читал, да и вообще, свою теорию бессознательного вывел отнюдь без проверки на русской душе, что уже ставит под сомнение её непогрешимую универсальность.
К счастью, психотерапевт, к которому наведывалась Ольга Константиновна с целью излечения от незаметно прилепившейся к ней в последние годы депрессии, не являлся поборником методов старины Фрейда—и этим внушал женщине некоторое доверие. Бывший «гедеэровец», почти её ровесник, вскормленный на социалистических лозунгах и уважительном отношении к старшему, необъятному и загадочному русскоговорящему брату, он видел на шкуре собственных пациентов, к каким плачевным последствиям может привести скоропостижная смена одного брата другим, пусть и более близким по крови.
-Фрау Шмидт, оставайтесь собой! -твердил он вкрадчиво. –Живите собственной жизнью, своими удовольствиями. Как если бы ничего в Вашей судьбе не изменилось. Ходите в театры, кино, общайтесь с себе подобными—слава богу, Ваших земляков в Берлине сейчас немало. И дайте возможность детям самостоятельно решать свои проблемы, даже если они с Вашей точки зрения и совершают ошибки…
«Нет, всё-таки эти немцы—абсолютно из другого теста! –в сердцах восклицала про себя Ольга Константиновна. –Ничего не смыслят в нас, даже врачи… Ну, как же я могу, скажите пожалуйста, СВОЕЙ жизнью жить, если всё время до сих пор жила жизнью семьи своей? Ведь ради лучшего будущего сына своего и в Германию эту фальшивую перебрались. А теперь—на тебе, выкинь всё из головы и наслаждайся собственной жизнью! Да как это он себе представляет вообще?..»
И в раздражении решала поставить точку на всей этой врачевательской канители и никогда больше своему «горе-психиатришке» на глаза не показываться. А через две недели вновь звонила ему. И вновь заказывала приём—дабы душу свою остудить да надеждой чуток согреться…
-Дык разве ж это глубинка! –простодушно улыбаясь, Михаил Вольдемарович протягивал Геворкяну свою крепко сбитую рабочую ладонь. –Берлин, как говорится, центр Европы. А с нашей сторонки что до Киева, что до Еревана ещё и ближе будет!..
-Папа, я же тебе говорил, Акоп живёт сейчас в Польше, -поправил его Артур.
-Ну, так ещё лучше, -невозмутимо пробасил отец. –до Польши здесь вовсе рукой подать! На «Бэ-айнц» выходишь—и вперёд—через сорок минут ты на границе. А если с центра или с западной части Берлина едешь—тебе ещё пришлось бы час-полтора в пробках по городу спотыкаться…
После нехитрых приготовлений к обеду, любования с балкона бетонно-многоэтажным окрестным пейзажем да осмотра трёхкомнатной квартиры-малометражки, оставшейся ещё с той благодатной поры, когда сын проживал вместе с родителями,—все сели за стол.
-Какой запах! –Геворкян шумно вдохнул исходящий от тарелок горячий, насыщенный аромат. –Ольга Константиновна, я вам уже, кажется, когда-то говорил: так, как Вы—никто приготовить борщ не умеет!..
-Ну, что Вы, -женщина слегка смутилась. –Просто Вы, наверное, не слишком часто настоящий украинский борщ пробовали. Истинные хохлушки знаете, как его готовят?-куда уж мне до них…
-Мда, -усмехнулся Акоп. –Нужно было мне и впрямь на истинной хохлушке жениться. А то я свою Огнежку сколько прошу—а всё не то получается—жиденькая такая диетическая похлёбка, как бы вариант нашей студенческой столовой…
-А ты ей скажи, пусть половину капусты квашеной туда кладёт, -компетентно заявил Шмидт-старший. –Или солёной—от неё-то весь вкус и берётся! И ещё сала пусть не жалеет. Причём, считается, в настоящий украинский борщ сало должно постарше идти…
-Ну, это тоже на любителя, -Артур скептически покачал головой. –Я лично за годы в Германии от сала вообще отвык, а если оно ещё и старое—так с непривычки и вытошнить может…
-Артурчик, мы за столом, -мягко приостановила его Ольга Константиновна. –Вообще Вы знаете, Акоп, здесь совершенно другое отношение к еде. Немцы не делают из неё культа, как у нас бывало. С одной стороны это хорошо, конечно, но не обходится и без курьёзов. Например, если Вас приглашают в гости в обеденное время, то совершенно не значит, что действительно приглашают на обед. Вполне может быть, дело обойдётся питьём кофе с каким-нибудь покупным тортиком или же парой бутылочек пива…
-О-о, да, -оживился Михаил Вольдемарович, –пиво они здесь любят! Причём, пить на самом деле не умеют. Так, возьмут себе один бокал в баре—и весь вечер с ним нюни перетирают. Меня на работе по пятницам тоже поначалу с собой звали. А потом перестали—видать, неинтересно стало. Я-то свой за пять минут осушил—и домой, чё мне с ними сидеть? А они там дальше аж до самого закрытия канителятся…
Разговор постепенно обретал тот ненавязчиво-уютный оттенок, словно разгоревшееся пламя в овале вечернего камина,—который отличает обед в кругу старых добрых друзей от обеда званого, отдающего казёнщиной и разнаряженной фальшью. Нет, это была отнюдь не пирушка, даже не «застолье», как его принято понимать в общеславянском лексиконе— хоть в ход и довольно уверенно пошёл золотозвёздный «Арарат», распространяющий окрест себя густой, благородный дурман. Геворкянское умение произносить красочные тосты нашло прекрасное дополнение в лице Михаила Вольдемаровича, реплики которого, выпущенные всегда к месту и «по существу», отличались некой ёмкой, завидной меткостью. И ещё—незлобивой, простодушной жизненностью своей, которую Артур в отце раньше не понимал, отвергал её внутренне, но по мере собственного взросления всё чаще убеждался, что сей «глас народа» может стОить порой втысячекрат больше, нежели запылённые скрижали его «учёных», книжных истин…
Странное дело, несмотря на разницу в возрасте, Геворкян великолепно находил общий язык с родителями. Сначала пробежались по «последним известиям» в жизни обеих сторон—поверхностно, «тезисно», как нынче модно сообщать получасовые новости по радио. Словно присматриваясь друг к другу и будя любопытство к себе. Потом помянули прошлое—далёкое и не очень, уходящее корнями в самое сокровенное, в боль и в радость, покоящиеся эдак смиренно на донышке души. И лишь изредка посылающие сейсмические волны к поверхности морской глади. Рождающие там сердечную зыбь и болезненные колебания настроения. А порой и настоящий шторм—почти что в стиле Айвазовского, только богаче в красках… Однако до самогО шторма сейчас не дошло—не успев и зародиться, разбилось всё о стеклянно-выпуклый пирс «Арарата», разбрызгивая возвышенную, заснеженно-горную невозмутимость вокруг… И лишь после этого вновь вернулись к временам насущным, прочёсывая и бороздя их тщательно, словно космические корабли просторы Вселенной в те далёкие наши счастливые, бездумно-безмозглые времена.
-Видите ли, Ольга Константиновна, -с сосредоточенным видом продолжал Акоп как-то исподволь ввернувшуюся в разговор тему, -тех людей, к которым Вы привыкли и по которым тоскуете, в бывшем Союзе фактически уже и не осталось. Все завидуют или презирают друг друга. Нормально общаться между собой просто разучились. Не только дружба—родственные отношения трещат по швам, когда вопрос касается денег… И самое странное, все эти изменения произошли с людьми всего за каких-то пару лет!.. Так вот и задаёшься вопросом, а было ли оно у нашего человека вообще—то простое, бескорыстное, духовное, как Вы говорите, начало—или всё являлось лишь результатом всеобщей былой нищеты и отсутствия повода для зависти?
Артура мать словно собиралась с мыслями для ответа, а Геворкян, мягко поглядывая на неё, дабы не дай Бог не обидить, пояснял со своей певучей интонацией:
-Нет, Вы только не подумайте, что я спорю с Вами—я просто сам пытаюсь понять причину произошедшего с нашей страной… Ну, не верится мне, что один Горбач всё развалил. Так сказать, крыша у государства слегка набок съехала—и всё, весь дом тут же рушится!.. И людей вдруг всех резко позаменяли, и мозги им другие вдули… Если мне память не изменяет, это мы ещё ВУЗе по политэкономии проходили: база определяет надстройку, а не наоборот, -он запнулся. –Хотя, может, я здесь чё и напутал—на лекциях в институте я обычно прерванные ночные сны досматривал… И всё же, вопрос, как из нашего развитого, гуманного, образованного—а образование у нас самое лучшее в мире было—строителя коммунизма, который любой бабушке место в трамвае уступал—мог получится в считанные месяцы жестокий, тупой и беспринципный рекитир или там новый русский? Как такое возможно?..
-Всё верно, Акопчик, -одобрительно кивнул Михаил Вольдемарович, наполняя ажурные стопочки, –правильно мыслишь! На самом-то деле того образцового паиньки-коммуняки у нас никогда и не было. Так его только в телевизоре изображали, а в жизни—лапотник лапотником со всей его тёмной натурой. Покамест в ежовых рукавицах держали, он и не рыпался, а послабили—натура его наружу и попёрла—вот и всех делов!.. А насчёт образованных—так интеллигенцию ж русскую ещё в тридцать седьмом перебили, откуда ж она теперь возьмётся? Ну, а прочих «образованных» я и в счёт не беру—то так, лозунгов да коммуняцкой пропаганды нахватались, теперь вон и пыжатся, интеллектуалов из себя изображают. А ты копни глубже—там пусто, одна дырка от сушки…
Краем глаза взметнувшись на мать, Шмидта-младшего вдруг осенила нелепая мыслишка: словно он вот сейчас должен заступиться за неё, за всех русских, советских людей, даже за тех несчастных коммунистов, которые пошли в партию не из-за корыстных целей, а так, вследствие личной наивности и идеализма. Однако странно: заступиться-защитить—от кого? От Акопа, глубоко уважающего Ольгу Константиновну? Или, может, от отца, собственного мужа, с которым её связывает длинный и тернистый жизненный путь? Бред какой-то!.. И всё же, в последнее время Артур всё чётче ощущал духовную разницу между родителями. Хотя—в последнее ли время? Скорее, просто не задумывался, не обращал внимания прежде. Да и могла ли она когда-либо всерьёз иметь место—духовная гармония между учительницей русского языка и литературы, которая пожизненно бредила своей работой—и обычным слесарем? Даже если в настоящее время учительница и осталась безработной, а слесарь был наивысшего, шестого разряда?.. И способно ли отсутствие этой самой гармонии компенсироваться любовью, которая раньше бесспорно имела место между обеими родительскими половинками?.. А если и всерьёз «да», то на сколь её может хватить по жизни?—так, чтоб не убеждать себя, что, мол, есть она ещё, да и чтоб нечаянно-негаданно в противоположность свою не обратилась… Иль просто на другом тесте должна быть замешана?.. У него-то самого вон, и на пару годков её не вытянуло… «Хотя, -неприятно кольнуло Артура в груди, -чувства—понятие эфемерные, из теста лепят не их, а самих людей—вон тебе, небось, и вся разгадка! Так сказать, один ответ на семь бед и дюжину вопросов…»
«И всё же, -выбрался он наконец из оцепенения, -не стоило отцу сейчас так наезжать на коммунистов. Что, запамятовал под Ереванским разливом, что мать тоже состояла в партии долгие годы? Или просто не думает, что эдак человеку боль причинить можно?»
-Ну, с этим я не согласен, -произнёс он решительно. –Акоп правильно заметил: наше образование в Союзе одно из самых лучших было. И я в этом сам неоднократно убеждался. Здешние люди—они могут быть прекрасными спецами в своей области, как правило, очень узкой, но вот что за её пределами находится—этого у них лучше не спрашивать. Особенно заметно на примере рабочих—с большинством из них кроме как о женщинах, выпивке, да ещё разве что о машинах, и поговорить нельзя. По сравнению с ними наши советские рабочие—были просто академиками…
-Всякие были, -неопределённо буркнул Михаил Вальдемарович. –Были академики, а были и алкоголики—причём, эти чаще попадались. Уж поверь мне на слово—я-то с ними не один десяток лет в цехах прошурупил…
Геворкян принялся примирительным тоном рассуждать о польских пролетариях, затем о том, что для него лично после смерти отца вся эта тематика стала особенно болезненной, о своём космополизме и т.п., а Артур вновь ушёл в себя. В данный момент в его глазах мать являлась единственным носителем русской духовности. Единственным—по крайней мере в этой компании. И за исключением, возможно, ещё и его самого. Но вот русской по крови была лишь она одна. «Потому-то так, наверное, нелегко и вживается в это чуждое общество, до сих пор страдая и не находя себе места… –подумалось парню. -Как, впрочем, и я сам—хоть и «полукровка»… -так он ещё в детстве втайне окрестил себя после романов Фенимора Купера. –Всё же, видать, не только в ней суть, не в биологической чистоте крови. А в чём-то другом, гораздо большем и высоком…» Мыслительная искра неожиданно стрельнула в сторону, в причудливо-искривлённое пространство недавнего прошого: «А ведь, никак, в этом и заключается моя близость к Наде, моя тяга к ней—она из того же эфира, из тех самых волн, что состоим и мы с мамой!..»
Прощались уже в сумерках. Артур вышел проводить Геворкяна до машины, и они долго стояли, дымя сигаретами, у обочины позади родительского дома. Действие спиртного почти прошло—последние три часа Шмидт не пил вовсе из солидарности с другом, которому предстоял неблизкий путь обратно.
-Твоя мать—не просто хороший человек, -говорил Акоп приглушённым голосом. –Она—человек редкостной душевной чистоты! Береги её, она любит тебя больше всего на свете!.. Мне кажется, мы с тобой уже выбрались из того возраста, когда считаешь, что для реализации своих интересов обязательно нужно конфликтовать с родителями. Думать так—самая большая глупость молодых! Лично я понял это, к сожалению, слишком поздно—отца уже не вернёшь, не попросишь прощения за ту боль, которую я ему доставлял своим пацанским выпендриванием. А ведь он тоже меня любил больше всего на свете… Смотри, не повтори моей ошибки, -Геворкян пустыми механическими движениями втаптывал в асфальт свой вконец разлезшийся окурок. –Видал, как у твоей матери глаза блестели, когда я о Леончике рассказывал?.. Тоже хочет и внучка, и чтобы у тебя в личном плане всё побыстрее на свои места встало… Так что давай, взвесь это дело как следует—и принимай решение!.. Ты уж извини, больше я тебе в данной ситуации ничего посоветовать не могу—не имею на то морального права. Одно повторю: не тяни резину—только хуже себе и своим близким сделаешь…
-Ну что, тебя до метро подбросить? –спросил Геворкян после крепкого мужского объятия. –А то до твоего дома не смогу—поздно…
-Спасибо, Акопчик, не надо, ты для меня уж и так много сделал, -ответил Артур с мрачноватой решительностью во взгляде. –Да и необходимости в этом нету—отныне остаюсь жить у родителей.
-Смотри, тебе виднее, -произнёс Геворкян уже из кабины Паджеро после долгого, проницательного взгляда. –Если захочешь пообщаться—звони, а ещё лучше—заезжай в гости. Надеюсь, так уж надолго теперь мы с тобой расставаться не будем…