ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ МИР

Морозным декабрьским вечером я захожу в здание городского автовокзала. Здесь можно согреться и разжиться едой, а если повезёт, немного поспать. Не повезёт — пойду в Церковь или в милицию.

В кассовом зале тепло. Небольшой ларёк в дальнем углу зала торгует сосисками и кофе. Картонная коробка для объедков, стоящая рядом с ларьком заполнена стаканчиками из-под кофе и салфетками. Ничего интересного там нет. Буду ждать: мне спешить некуда. Усевшись на корточки чуть поодаль от единственного столика, я закрываю глаза и начинаю караулить удачу.

Меня будит женский голос:

– Эй! Проснись! Ты живой?

Я вскакиваю, как ошпаренный, и вижу стоящую рядом продавщицу ларька.

– На вот, угощайся. Только после этого дуй отсюда, чтобы рядом с точкой не ошивался, а то клиентов мне распугаешь.

Она протягивает мне бутерброд с сосиской и стакан кофе.

– Спасибо… Я сейчас уйду… Вы не думайте, я вам не буду мешать…

Какая удача! Я с удовольствием откусываю первый, такой аппетитный кусок бутерброда, делаю глоток обжигающего, сладкого и очень ароматного кофе… И в этот момент, откуда ни возьмись, появляется девчонка моих лет, такая же чумазая и оборванная:

– Оставишь немного?

– Угу.

– А кофе?

– Оставлю.

С сожалением наблюдаю, как она приканчивает остатки моего ужина. Сам не знаю, почему я не послал её куда подальше?

Начинаю знакомство:

– Ты кто?

– Светка.

– Лет сколько?

– Девять.

– Мне тоже. Ты откуда?

– С завода.

– С какого ещё завода?

– Живём мы там.

– Кто мы?

– Девчонки, пацаны… Дети. И ещё один парень со своей подружкой, он у нас старший…

– Светка, а ваш старшой человек или скотина?

Она кривится:

– Ты чего? Он справедливый… Если бьёт, то за дело…

– А места там много?

– Места много. Только еды нет и с дровами плохо.

– К вам можно?

– Пошли, у Юрки спросим. Наверное, можно. Недавно пацан один пришел беглый, теперь живёт с нами.

– Юрка ваш старший?

– Ага.

– Далеко это?

– Не очень. Так что, идёшь?

– Пошли, посмотрим…

Нужно увидеть их стаю своими глазами. Не понравится — развернусь и уйду. А там, глядишь, и всё сложится. Ещё вся зима впереди…

От конечной остановки автобуса до завода примерно полчаса ходьбы. Полная луна тускло высвечивает очертания разбитой проходной, местами разрушенного забора и нагромождений какого-то хлама, заметённого снегом.

Здания зияют выбитыми окнами и распахнутыми настежь воротами. От проходной протоптана узкая тропинка, слегка припорошенная свежим снегом. Впереди идет Светка, я топаю за ней, сзади семенят собаки.

Тропинка приводит нас к открытым воротам, через которые мы попадаем в огромный цех. В кромешной тьме Светка ориентируется вполне уверенно. Лавируя между нагромождениями промышленного оборудования, мы движемся в направлении еле заметного огонька в глубине строения.

Невысокая металлическая лестница ведёт на площадку, расположенную на уровне второго этажа. Я вижу силуэт двери, за которой слышны голоса. В окошке рядом с дверью мерцают отблески огня. Светка толкает дверь, и мы оказываемся внутри довольно большого помещения, когда-то служившего конторой при цехе. Внутри полыхает костёр. Он сложен прямо под вытяжной вентиляцией. Из-за отсутствия тяги в помещении сильно пахнет дымом. Вокруг костра – сгорбленные фигурки обитателей ночлежки.

Светка деловито докладывает:

– Юрчик, я ещё одного привела, вместо Мишки. Можно?

Парень, сидящий спиной к двери, вместо ответа командует мне низким и хриплым голосом:

– Иди к огню, новенький, рассказывай…

Слегка растерявшись, я невпопад переспрашиваю:

– А, чё?

Юрчик мгновенно реагирует:

– Барабан через плечо! О себе рассказывай! Ты думал, вечернюю сказку для малышей?

Все начинают смеяться, а я усаживаюсь поближе к огню на стоящий поблизости деревянный ящик. Протянув руки к огню, я делаю «умное» замечание:

– У вас тяга хреновая — дым глаза ест.

Старший меня осаживает:

– Ты, шкет, к порядкам не приучен. Старших надо уважать. Вошёл — представься. Вопрос слышал? Давай докладывай, кто таков, откуда и зачем… А про костёр и дым мы с тобой на моих именинах поговорим…

Я начинаю свой незатейливый рассказ, а сам тем временем присматриваюсь к сидящим у огня. Напротив сидит Юра. На вид ему лет пятнадцать, смотрится солидно: здоровенные кулаки с разбитыми костяшками, татуировка, чумазое скуластое лицо, папироса в уголке рта, вязаная шапочка, надвинутая на глаза, телогрейка, ватные штаны с дырами на коленях, валенки. Левой рукой Юра прижимает к себе девчонку лет четырнадцати, одетую в огромную нейлоновую куртку, явно не её размера, спортивные, шерстяные штаны и кроссовки на босую ногу. Кроме Юры и его подружки, у костра еще пятеро: трое ребят десяти-двенадцати лет и две девчонки такого же, как и я, возраста. Плюс я и Светка — всего девять человек.

Мне кажется, мой рассказ никто не слушает. Мои сверстники перешёптываются о чём-то своём, изредка хихикают, совершенно не интересуясь истоками моего сиротства и хронологией моих прошлых скитаний. Юрка производит инвентаризацию принесённого Светкой добра: его подружка занимается нарезкой хлеба и следит за тем, чтобы всем досталось примерно одинаково. Ребята насаживают хлеб на деревянные прутья и поджаривают его в пламени костра.

Когда я заканчиваю, Юрка произносит:

– Ясно. Тут все такие — хватит сопли размазывать. Если хочешь у нас остаться, надо работать. Закон суровый: день кантовки — месяц жизни. Тут все работают, кроме меня и Томки. Томке нельзя: она «с икрой», к тому же болеет. А мне опасно в город выходить, меня менты ищут за гоп-стоп. На всякий случай запомни: ты меня никогда не видел и ничего не слышал обо мне. Вякнешь про меня лишнего — найду и убью. Есть такой закон: за стукачом топор гуляет… Летом мы с Томкой смоемся отсюда, но зиму надо перекантоваться. Куда ей сейчас?

– Я не трепло и работать буду, как все. Что надо делать? – уточняю я свои функции. Юрка поясняет:

– Завтра с другими пацанами пойдешь за дровами. У нас так: пацаны занимаются дровами, а девки носят из города жратву и курево.

В январе, после Рождества, мороз резко усиливается. По мере усиления морозов становится всё труднее и труднее поддерживать жизнедеятельность нашей «семьи». Сложности нарастают буквально во всем. Поганее всего становится с дровами. Да и поездки в город за пропитанием даются нашим девчонкам тоже непросто. Единственное, в чем мы не испытываем недостатка, — это солярка. Недалеко от нашего цеха каким-то чудом сохранилась ёмкость, в которой имеется некоторое количество этого ценного для нас горючего.

Как-то утром десятилетний Виталька, парнишка с длинными, как у девочки, волосами соломенного цвета, сообщает нам, что можно попробовать уйти на время морозов в церковь. Дескать, знает он к кому там обратиться за помощью. Если перебраться в Храм, то, по словам Витальки, батюшка не сдаст Юрку милиции. Поразмыслив, Юрчик решает пойти на этот шаг, учитывая, что неотвратимо приближающийся срок Тамаркиных родов вызывает у него сильное беспокойство. А там как-никак рядом будут взрослые люди — глядишь, подскажут, а то и помогут. Дело остаётся за малым: договориться с попом.

Виталик отправляется в город вместе со Светланкой, потому что две другие девочки, Алёнка и Лерка, всю ночь страдали от сильного жара и кашля. Тамарка остаётся с больными девочками, а я и другие ребята отправляемся на поиски дров.

Поздно вечером возвращаются наши переговорщики. В помещение вваливается тяжело дышащая Светланка и просит помочь подняться Виталику. Юрчик бросается вниз и через пару минут вносит на руках его обмякшее тело. Спустя некоторое время, отдышавшись и выпив горячей воды, Светка рассказывает, что случилось в городе. Из-за сильного мороза Церковь оказалась закрытой, и они отправились к батюшке домой. Виталик позвонил — дверь открыли. Светка осталась ждать этажом ниже, на лестничной площадке. Ждать ей пришлось долго. В квартире батюшка и два его дружка отмечали какой-то церковный праздник. Они выслушали Виталькину просьбу, посочувствовали, пообещали помочь, но для начала предложили согреться. Взрослые до бесчувствия напоили его водкой, а потом изнасиловали. После этого плохо соображающего Витальку вывели вниз и передали Светке из рук в руки, вручили ей полбутылки водки, велели греться и ждать их возвращения. В итоге, Виталька с горя допил остатки водки и отключился. До самого вечера Светка просидела над его бесчувственным телом в подъезде, переругиваясь с жильцами дома. Когда стемнело, Виталик немного пришел в себя, и они отправились назад с пустыми руками.

Воцарившуюся по окончании рассказа тишину первым нарушает Юрка:

– Оторвать бы голову этому попу и дать в руки поиграться. Завтра я его прирежу… Где он живёт, показать сможете?

– Я смогу, – с готовностью отвечает Светка.

Возражений по поводу вынесенного приговора не поступает, и мы начинаем устраиваться на ночлег.

Среди ночи я просыпаюсь от какой-то суматохи. Продрав глаза, узнаю новость: умерла Лера. Юрка говорит, что «сгорела». Сильный жар вызвал судороги, а через несколько минут всё кончилось… В слабых отблесках догорающего костра, с заострившимся носиком, всколоченными волосами и в пуховом платочке, Лера напоминает маленькую старушку.

Эта ночь запоминается мне во всех подробностях. Совсем близко к огню лежит больная Алёнка. Она бредит в ознобе, жалуясь на жестокого Юрку, оттащившего Лерку за ноги в самый дальний и холодный угол помещения. Тамарка растирает замёрзшие Алёнкины руки и успокаивает её. Сна больше нет. Мне становится страшно. Впервые в жизни я боюсь умереть. Представляю, как меня тащат за ноги с глаз подальше, а кто-то из оставшихся сокрушается по этому поводу.

Грея у огня замёрзшие руки, словно завороженный я смотрю на пляшущие язычки пламени и вспоминаю, как умерла мама…

…Боясь опоздать на отходящую электричку, мать тащит меня за руку в сторону последнего вагона. Оставшиеся метры до открытой двери она преодолевает тяжело дыша и не переставая клясть свою судьбу. Как только мы оказываемся в тамбуре, двери с шумом закрываются. Электричка трогает с места и начинает быстро набирать ход. В тамбуре, кроме нас, никого нет. Я присаживаюсь на холодный пол, зная, что в запасе есть немного времени: сейчас мать будет курить. Она курит в каждом вагоне перед началом обхода, а я в это время могу передохнуть. Основная работа в вагоне падает на меня: мать бубнит свое: «Люди добрые, пожалуйста, подайте, Христа ради, сколько не жалко…», а я протягиваю пассажирам шапку и пою песни. Когда трудовой день заканчивается и мать расслабляется бутылочкой дешёвого вина, она любит повторять, что я её кормилец, что без меня никто бы ей и гроша не подал…

Закурив вонючую и крепкую «Приму», она долго кашляет, издавая при этом ужасающие хрипы, плюётся и материт проклятую жизнь. Я не слушаю её ругательства, так как моё внимание сосредоточено на капельках дождя, стекающих по внутренней стороне двери сквозь какую-то щель. Сверху доносится голос матери:

– Сердце болит, сынок… Помру я, кому ты будешь нужен? Если что, иди сразу в Церковь… Может, в Хор возьмут… У тебя голос чистый…

– Угу, – бубню я себе под нос, продолжая наблюдать, как увеличивается в размерах лужица воды, неотвратимо приближаясь к тому месту, где я сижу.

– Что такое? С утра передохнуть трудно…

Наконец, она решительно тушит окурок и прячет его в карман. Я поднимаюсь, не дожидаясь её окрика и мы заходим в вагон. Мать затягивает свое вступление:

– Люди добрые, пожалуйста, подайте, Христа ради, кому сколько не жалко… Мы беженцы с Приднестровья, мужа убили, дом сожгли… Если нетрудно, помогите, чем можно… Хлебушка ребёночку купить…

Большинство пассажиров сразу же отворачивается в сторону окон, остальные углубляются в чтение. Мать умолкает, а я тонким и жалобным голоском затягиваю давно осточертевшую мне песню.
Сидящий у прохода мужик, не глядя в нашу сторону, лезет в карман. Я останавливаюсь и протягиваю ему шапку-ушанку, продолжая выводить грустную мелодию.

Всё так же не отрывая взгляда от газеты, мужик бросает в шапку несколько мелких монет. Боковым зрением я вижу, что навстречу нам идёт девочка лет пяти, держа в ладошке мятую гривну. Пока она приближается, я успеваю обратить внимание на огромные голубые банты и широко раскрытые глаза. В отличие от взрослых, дети никогда не отводят взгляд в сторону. Я протягиваю ей шапку, а затем быстрым движением извлекаю оттуда только что брошенную смятую гривну.
Какая-то старушка лезет в объёмистую сумку и извлекает из неё пару краснобоких яблок. Я передаю яблоки матери, а сам продолжаю заунывное пение.

В самом конце вагона сидит компания молодых парней, играющих в карты. Приближаясь к ним, я вижу, что они готовы сброситься нам на подаяние. Пока они выуживают из карманов мелкие монетки, я перехожу к завершающим куплетам.

Девочка с голубыми бантами сидит рядом со своей мамой как раз напротив этих парней. Она продолжает смотреть в мою сторону, сжимая своей ладошкой руку матери.

Я допеваю последний куплет и мы выходим в тамбур. По привычке сажусь на пол и начинаю грызть протянутое матерью яблоко — за окнами по-прежнему моросит осенний дождь. Мать закуривает. Не обращая внимания на её жалобу: «Ох, и сердце болит у меня, Антоша… Наверное, на погоду…» – я сосредоточенно грызу яблоко. Мгновение спустя к моим ногам падает её недокуренная сигарета. Я поднимаю глаза и вижу, что она закатила глаза и начинает медленно оседать на заплёванный пол. Недоеденное яблоко летит в сторону — я вскакиваю и пытаюсь её подхватить. Она хватает меня руками, словно ища спасения. Я вижу налитое кровью лицо, и мне становится страшно… Единственное, что мне удаётся, это не дать ей удариться о металлический пол тамбура. С неестественно вывернутыми ногами она усаживается у стены, не выпуская из цепких пальцев мою куртку. Наконец, её мёртвая хватка ослабевает, и она валится на бок. Лёжа пытается что-то мне сказать, но у неё ничего не получается.

Я трясу её за воротник пальто, но всё тщетно. В тот момент, когда становится очевидным, что она умерла, я всё равно не выпускаю ее воротник и умоляю не оставлять меня одного.

Когда у меня уже совсем не остаётся сил, я усаживаюсь рядом с ней спиной к противоположной стене тамбура. Кто-то из пассажиров просит меня подняться… Я слышу чьи-то призывы дёрнуть стоп-кран и вызвать милицию…

Электричка останавливается на ближайшем полустанке. С высокого перрона в тамбур заходит наряд транспортной милиции. До меня доносится:

– Нажралась баба, да про мальца забыла…

На них кто-то шикает, пытаясь пристыдить, а я сквозь слёзы пытаюсь им объяснить:

– У неё сердце всё время болело, и не пила она сегодня…

Один из ментов отвечает:

– Рассказывай сказки! Кто ж эту бабу не знает? Поди год, как по вагонам промышляет. Нужно было меньше пить, тогда бы и сына сиротой не оставила…

Постепенно до меня доходит зловещий смысл произнесённого слова «сирота»…

Парни, игравшие в карты, помогают ментам вынести мать из вагона. Они укладывают её на лавочку, и электричка трогается. Я снимаю куртку и накрываю лицо матери. Не хочу, чтобы посторонние видели её почерневшее лицо; не хочу, чтобы на неё лил дождь.

В уплывающем окне вижу лицо девочки с голубыми бантами: она тоже плачет…

От воспоминаний меня пробуждает приказ, который подаёт Юрка:

– Пацаны, ну-ка быстро за мной!

Мы безропотно идем за своим командиром вниз, в помещение цеха. По сравнению с нашей коморкой, в цеху царит воистину космический холод. В кромешной тьме наши шаги отдают гулким эхом, и мне кажется, что выдыхаемый нами пар тут же превращается в изморозь, оседающую кристалликами льда на наших одеждах. В дальнем углу цеха лежит целая гора промасленной вонючей ветоши. Юрчик дает команду перенести эту ветошь к нам в комнату.

– Зачем? – интересуется кто-то из нас.

Командир поясняет, что тело нужно сжечь. По-нормальному похоронить Лерку в такой мороз мы не сможем. Если тело вынести и закопать в снегу, его найдут собаки и растащат кости по окрестностям. Мало того, что это не по-людски, так еще и менты могут пожаловать.
Мы начинаем таскать ветошь наверх. Пока суд да дело, Тамарка и Светланка снимают с Лерки одежду и передают её Аленке, у которой не прекращается озноб. Леркино тело пеленается ветошью и через некоторое время начинает напоминать какой-то несуразный чёрный кокон, к тому же жутко воняющий машинным маслом. В завершении ритуала Юрка обливает этот кокон соляркой, и мы укладываем его по центру угасающего костра.

Огонь вспыхивает с новой силой — становится довольно светло, а через некоторое время — заметно теплее. Сумасшедшие языки пламени танцуют над Леркиными останками дикую пляску смерти. Мне становится немного не по себе, но я стараюсь выглядеть спокойным. От запаха палёного мяса девчонок начинает тошнить, вслед за ними на лестничную площадку выбегают и ребята. Ну, и я тоже…
Куском арматуры Юрка непрерывно ворошит огонь, а мы, для поддержания жара, подкладываем в пламя смоченную в солярке ветошь.

Следующей ночью мы сжигаем Алёнку… Господи, сколько же ещё продержатся эти страшные морозы?

Наблюдая, как огонь пожирает Алёнкины останки, я успокаиваю себя тем, что со мной пока всё в порядке. Значит, Бог меня хранит… А коль так, я обязан не хулить его, а прославлять.

Сидя у костра, я обращаюсь к нашему командиру:

– Юрка, нужно прочесть молитву, тогда Бог нас услышит и поможет.

Не переставая ворошить угли, он выплёвывает окурок в огонь и отвечает:

– А нам и так неплохо. Что нам смерть? Как говорится, до смертинки три пердинки.

И он тут же заливается недобрым хрипловатым смехом, с остервенением орудуя кочергой. Под смешки и презрительные Юркины комментарии я начинаю нашёптывать первую, пришедшую на ум молитву, из числа тех, что любила читать мама:

– Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего и от греха моего очисти меня, ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною. Тебе единому согрешил я и лукавое пред очами Твоими сделал, так что Ты праведен в приговоре Твоем и чист в суде Твоем. Вот я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя. Отврати лице Твое от грехов моих и изгладь все беззакония мои. Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня. Не отвергни меня от лица Твоего и Духа Твоего Святаго не отними от меня. Возврати мне радость спасения Твоего и Духом владычественным утверди меня. Научу беззаконных путям Твоим, и нечестивые к Тебе обратятся. Отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу Твою: ибо жертвы Ты не желаешь, — я дал бы ее; к всесожжению не благоволишь, Господи…

Нас остается семеро. Морозы усиливаются…

В один из дней в город за продуктами отправляются Олежка, Пашка и Светланка. Вечером они не возвращаются. Мы сидим у невзрачного костра, голодные и погружённые в свои чёрные мысли. Ситуация ясна. Мы все тут умрём, проявляя солидарность с Юркой. Ушедшие приняли верное решение: для них это способ выжить. В городе всегда можно найти тепло и еду.

На ужин мы пьём горячую воду и доедаем остатки хлеба.

Ночью является Светланка. Её шаги по лестнице слышит Юрчик, следящий за костром. Он будит нас, опасаясь незваных гостей, и выходит за дверь. Я слышу Светкин голос:

– Юр, не ругайся, они, наверное, уснули. Пьяные были. Они совсем недалеко, на проходной. Помогите, а то мальчишки замерзнут!

Мы оставляем Тамарку следить за костром и бросаемся в кромешную тьму морозной ночи.

Задыхаясь на бегу, Светка рассказывает подробности. Какой-то человек возле железнодорожного вокзала подал им достаточно крупную денежную купюру. Ребята решили сделать нам сюрприз и купили бутылку водки. На сдачу взяли хлеба, колбасы, пачку чая и немного конфет — целое сокровище! Автобус, идущий в направлении завода, не пришел. Ждали долго, перемёрзли на остановке, а когда убедились, что ждать бесполезно, отправились пешком. Идти пришлось навстречу ветру, в результате чего замерзли ещё сильнее. Олежка сказал, что необходимо глотнуть водки: она согреет. Иначе они не дойдут. Так и поступили. Ребята глотнули прилично, Светка слегка пригубила, закашлялась и от дальнейших попыток «согреться» отказалась. Потом они ещё пару раз приложились к бутылке. По словам Светки, последние метры до проходной она тащила их по очереди: протащит одного метров десять, оставит лежать и идёт за другим. В итоге, она занесла их в полуразрушенное помещение заводской проходной.

От нашего цеха до проходной минут десять быстрой ходьбы. Наконец, мы на месте. Ребята не подают признаков жизни. Юрка командует:

– Понесли, у себя разберёмся!

Обратный путь у нас занимает не меньше часа. Пока мы приходим в себя в нашей коморке, Тамарка и Светка начинают заниматься замёрзшими. Я плохо соображаю, что они делают, потому что сам нахожусь в полуобморочном состоянии. Выпив горячей воды, я валюсь у огня и впадаю в оцепенение.

С трудом до меня доходит страшное известие: оба замерзших мертвы.
Юрка начинает раздевать их, пока тела еще не окоченели. Мы с Виталькой ему помогаем. В карманах одежды ребят находим замерзшие булочки-пампушки, колбасу и конфеты.

Они не собирались убегать. Как же мне стыдно за эти крамольные мысли! Слезы начинают душить меня, и я реву громко, совершенно не стесняясь своих чувств. Тамарка успокаивает меня, Юрка молчит, вероятно, считая, что я горюю по умершим друзьям.

Начинается очередная кремация, которая на сей раз совмещается с поминками. Юрка предлагает выпить за них, потому что они были настоящими друзьями и умерли ради нас; и ещё за то, чтобы у нас были еда и тепло. Выпив, я твердо решаю, что никуда не уйду. Суждено умереть — умру здесь. Какая в конце концов разница: здесь или там, сегодня или завтра? На всё воля Божья.

Через несколько дней в город отправляются Виталька и Светка. Возвращается один Виталька, от которого мы узнаём, что Светка сбежала. Попросила у нас прощения и ушла в какую-то компанию на вокзал. Спустя некоторое время, за продуктами еду я. Виталька сильно простужен, Тамарка говорит, что у него очень сильный жар. Нужно лекарство от температуры. Кроме меня, ехать некому. Юрчик интересуется, провожая меня:

– Ты вернёшься?

– Вернусь. Обещаю.

– Смотри, щегол, убежишь, Бог накажет…

Возвращаюсь засветло, купив на выпрошенные деньги упаковку аспирина и маленькую баночку цветочного меда. Мёд посоветовала купить аптекарша. Я очень надеюсь, что он поможет. Я страшно спешу, потому что опасаюсь самого худшего: как ни крути, Виталька самый младший из нас, самый беззащитный и самый добрый.

Когда я влетаю наверх, его уже раздели. С круглыми от ужаса глазами я смотрю на его высохшее голое тело. До сих пор у меня перед глазами маячит его нательный медный крестик на длинной веревке, съехавший куда-то в сторону. Я поправляю крестик, роняя слёзы ему на грудь, на этот крест и на самого Иисуса Христа, взирающего на происходящее с печалью и состраданием.

На следующий день морозы отступают. Звенит капель, подтаявший снежок понемногу начинает чавкать под ногами, и в нашей комнате становится значительно теплее.Проходит ещё немного времени, и в воздухе начинает пахнуть весной.

Как-то раз, стоя у лестницы, Юрка обращается ко мне:

– А ты, артист-куплетист, жилистый. Всех мальков пережил. Когда только пришёл, думал, ты слабак, клиент номер один на тот свет. Потом всё ждал, когда ты сбежишь. А оказался нормальным поцом, уважаю. Ты не уходи. Наверное, Томка скоро рожать будет — мне одному не справиться.

– Я-то чем помогу? Что я, врач? Ей в город надо…

– Сдурел, артист? Что она там без меня делать будет? А потом с ребёнком морока начнется. Его же сдавать надо будет, оформлять. А там менты возникнут, вопросы ненужные. Нам это ни к чему.

Закурив, я спрашиваю:

– А тут что, не будет мороки с ребенком? Вы хоть знаете, как дети рождаются?

Юрка сплёвывает через дырку в зубе и начинает смеяться:

– Ну, уморил, куплетист… Все рождаются одинаково: через дырку.
Некоторое время мы молча курим. Наконец, он тихо, чтобы не услышала Тамарка, произносит:

– А морока нам ни к чему… Утопим, как котёнка, и дело с концом. Или сожжём, солярка ещё имеется…

Я в ужасе отодвигаюсь в сторону:

– Сожжём?! Живого?!

Юрка ухмыляется и как всегда отвечает очередной идиотской прибауткой:

– Бз_дишь — товар коптишь, Антоха.

– Признайся, что шутишь?

– Здесь не цирк, Антон, тут не обманывают…

Лежащая у костра Тамарка, услышав Юркино пение, окликает его. Допев, он решительно разворачивается и уходит к ней. До меня доносится его излюбленная команда:

– Ну, что, мать? Война войною, а секс по распорядку… Эй, ты куда, Антон? Сиди тут, ты у нас теперь как член семьи, мы тебя не стесняемся, правда, Томчик?

Я просыпаюсь среди ночи от Томкиных стонов, которые постепенно переходят в крики. Над ней стоит совершенно растерянный Юрка, не понимающий, что делать. Видя, что я проснулся, он просит:

– Антон, сделай костёр пожарче и зажги керосинку… И вскипяти полный чайник воды…

Я бросаюсь исполнять этот приказ, а в висках молоточками стучат слова Юрки о том, что ребенка сожгут. Неужели они это сделают? Если так, то я что, соучастник убийства? Надо уходить от них, теперь на этот счёт у меня нет сомнений. А может, попытаться спасти ребёнка? Но как?

Вернувшись, сталкиваюсь в дверях с Юркой. Он закуривает, и я вижу, как дрожит сигарета у него в руках.

– Я не могу, Антон…

Из-за дверей слышится детский плач… Извиняющимся тоном он продолжает:

– Тамарка не разрешила. Я всё сделал, как она просила. Жалко её стало… Он выжил, слышишь, плачет? Мальчик…

– Юрок, отдай его мне. Всё равно он вам не нужен, а я его выращу, и будет у меня братан…

На следующий день, рано утром, я ухожу от них, унося с собой живой, копошащийся свёрток. Решаю идти в Церковь. Там подскажут, что делать…

На конечной остановке автобуса я захожу в продуктовый магазин. Толстая продавщица настороженно косится в сторону вороха грязных тряпок, которыми укутан малыш.

– Помогите, пожалуйста, Христа ради, мне малого нечем покормить.

– Щенка, что ли? А ну, убирайся отсюда, живо!

– Это не щенок, это мой братик. Он вчера родился… Ему обязательно
нужно поесть, вы что, не понимаете? У нас мамка померла…

Не могу же я сказать ей, что мамка его бросила? К тому же так звучит жалостливей. Услышав о смерти матери, продавщица протягивает мне небольшую бутылочку топлёного молока:

– На, бери и уматывай отсюда подальше. Мне ещё не хватало лишних проблем…

– Спасибо вам…

Автобус по расписанию не приходит, а следующий будет нескоро — у меня есть время покормить ребёнка. Я усаживаюсь на скамейку и открываю малышу личико. Он смотрит на меня, не мигая, большими, карими глазами. Похож на Тамарку…

– Что, братан, хавать хочешь? Сейчас покормлю… Потом в Церковь поедем…

Я срываю зубами металлическую пробку с бутылки и окунаю внутрь палец. Палец тёплый, он согреет молоко до температуры человеческого тела.

– Давай, хавай! Смотри, как вкусно! Сам бы ел.

С огромным трудом я заставляю его слизать с пальца пенку и проглотить несколько капель молока. Заткнув горлышко бутылки куском тряпки, опускаю молоко во внутренний карман куртки. Малыш постепенно успокаивается и закрывает глаза. Осторожно кладу его на скамейку и усаживаюсь рядом. Может, и мне выпить немного молока? Мы скоро приедем в Церковь: там оно уже не потребуется и батюшка что-нибудь придумает.

Я достаю бутылочку и начинаю пить. Какое же это удовольствие! Не понимаю братана: такая халява, а он нос воротит. Вот и всё. Теперь можно покурить, а потом подремать на пару с братишкой.

Просыпаюсь в тот момент, когда рядом с остановкой тормозит долгожданный автобус. В салоне пусто. Кондукторша брезгливо смотрит в мою сторону, но ничего не говорит. Я усаживаюсь на заднее сиденье, осторожно прижимая свёрток к груди. Автобус трогается. Хорошо, что малыш не орёт. Пусть кондукторша думает, что это щенок. Кстати, как он там?

До меня не сразу доходит, что ребёнок умер. Должно быть, это случилось, когда я спал. Дотрагиваюсь до его щеки: уже совсем холодная. Он даже не успел закрыть глазки. Мне кажется, малыш продолжает смотреть на меня, только теперь не с любопытством, а с укором. Пытаюсь закрыть его глаза, но у меня ничего не получается. Становится страшно. Чтобы не встречаться с ним взглядом, закрываю ему лицо тряпкой и испуганно смотрю в сторону кондукторши. Она дремлет на своем высоком кресле, кивая головой в такт покачиваниям автобуса на дорожных ухабах.

На ближайшей остановке я выхожу. Здесь окраина города. Одна к другой лепятся глинобитные хаты, между которыми петляет просёлочная дорога с разбитыми колеями, заполненными талой водой. Дорога выводит к городской свалке. В хмуром небе, печально каркая, кружит воронье. Навстречу мне бредёт старик с багрово-синим опухшим лицом, развевающейся на ветру седой бородой и перекошенным ртом. Мы останавливаемся друг напротив друга. Старик опирается на сучковатую клюку и вопросительно смотрит на меня.

– Деда, у меня братик умер. Помогите похоронить, чтобы собаки и вороны не добрались…

Старик вытирает тыльной стороной руки слезящиеся глаза, прокашливается и отвечает:

– Михеич я. Зовут меня так… Тутошние мы, со свалки… Помер, говоришь? Это ничего, радоваться надо. Его Бог к себе забрал, а значит, оградил от печалей. Чем дольше живешь, чем больше печали… Опыт увеличивает скорбь… Ну что, сынок, пойдем, похороним твоего братика, как полагается… Есть тут у нас своё кладбище, только без крестов: нельзя нам показывать могилы, говорят, против закона хоронить здесь умерших…

Вырыв неглубокую могилку, Михеич интересуется:

– А мамка что ж твоя?

– Померла мамка… Я думал спасти братишку, но не довёз до города. Автобус поздно пришёл… Слышь, Михеич, я бы назвал его Санька…

– Господи, грехи наши тяжкие. Ну, пусть будет Санька…

Михеич начинает бубнить чудную и неизвестную мне молитву, покачивая из стороны в сторону своим посохом:

– Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну, и бесславну, не имущу вида новопреставленога раба Божия Александра. О чудесе, что еже о нас сие бысть таинство, како предахомся тлению, како сопрягохомся смерти?

Закончив, Михеич приступает к погребению. Я закуриваю. Он косится в мою сторону, надеясь на угощение.

– Хочешь подымить? Держи, у меня ещё есть…

Протягиваю ему раскуренную «Приму», а себе достаю новую. Хорошо, что Юрка снабдил меня табаком, — есть чем отблагодарить доброго человека. Михеич сдержано принимает сигарету, делает первую затяжку, щуря глаза от удовольствия:

– Благодарствую… Ну что, сынок, пойдём ко мне? Помянем твоего братика?

– Пошли…