У решетки

Я со вздохом захлопнул книгу, и желтые страницы скрылись за дешевой темной обложкой с потускневшими буквами.
Смеркалось. Глаза уже устали от чтения, и я медленно обвел взглядом читальный зал Клементинума.
Нужные мне архивы не были доступны. Пришлось выписывать отрывочные упоминания в исторических монографиях. Любой студент, как бы он ни любил предмет своего изучения, иногда готов возненавидеть его за все занудные вещи, которыми приходится заниматься в университете. Даже если этот студент — увлеченный историк. Как я.
Оторвавшись от чтения, мысли галопом неслись подальше ото всего, что связано с учебой: сегодня у меня встреча с приятелями-единомышленниками в ресторане неподалеку… Да, наше студенческое \»тайное общество\» не жалеет денег на свои небольшие пирушки. Зато как светло на душе, когда выходишь из ресторанчика с красными занавесками на окнах и по темной, плавно изгибающейся улице, где каждый шаг отдается звонким эхом, направляешься домой — пешком, а не на метро.
Я бросил взгляд за окно: на улице было сыро и серо, хотя к западу небо прояснялось. Судя по шагам, которые стихли в середине двора, и доносившемуся до меня четкому голосу, во двор Клементинума пришла экскурсия. Я прислушался: наверное, русские. Впрочем, это не важно…
Я положил книгу справа от себя, на высокую стопку уже просмотренных томов, и взял слева еще одну.
Но строчки расплывались у меня перед глазами, а пойманные за хвост фразы разбегались по буквам. Мысли уплывали куда-то далеко, и я, устав гоняться за ними, отпустил их, куда им вздумается.

* * *

Поздним вечером в городе было пусто и тихо. На плавно изгибающейся улице бывшего гетто ничего не было видно, кроме редких огней в окнах. Город замер в угрюмой дреме. И особенно угрюмо было здесь, в молчаливом сыром квартале у реки.
Послышались тяжелые шаги, и со стороны набережной На Франтишку приблизились двое. Уверенный стук сапог по тротуару выдавал в них военных — часовых.
Один из них ругнулся по-немецки и начал шарить по карманам, ища в темноте папиросы.
— Собачий холод, — проговорил он озлобленно, едва раскрывая рот. Вспыхнувший огонек осветил хмурое лицо, грубые руки и даже — так ярок он был по сравнению с непроглядной темнотой, царившей до этого, — лицо второго солдата, более молодое, полноватое и усталое, и также часть черной решетки с той стороны улицы, где стояли двое.
— Покурим, — достал сигарету другой. — И правда — жуть как холодно. Брр, — затянулся он, — не нравится мне здесь.
Хотя он говорил тихо, вполголоса, слова отдавались тихим эхом.
— А, ну тебя! — огрызнулся первый. — Я бы на передовой глянул на тебя. Ха, молчишь! То-то же! Я-то не понаслышке знаю, что это такое, и в самом пекле побывал… Фу, черт!.. — Он снова выругался и сделал такую затяжку, что закраснели огоньки. — Только куревом и согреешься. — Было не только холодно, но и сыро.
— Э, нет, — сказал второй, прерывисто дыша и слегка приплясывая на месте. — Когда я в Берлине ловил коммунистов, я не боялся! А тут мне совсем не по себе… Хорошо хоть, в этом их, Новом городе попался хороший командир, понимающий. Я там на посту стоял — то у ратуши, то с другой стороны площади, ну, или ходил в дозор. Когда сил моих больше не было — ну, чувствую, нечистое дело! — он мне и говорит: \»Иди-ка ты, парень, служить туда-то и туда…\» И перевел меня. Ой, ну здесь-то тоже как страшно…
— Эх, парень, иди ты к черту! — хрипло сказал первый и закашлялся. Кашлял он долго и сипло. — Я здесь уже год почти, с зимы 40-го. У нас тут парочка таких, как ты, с ума посходили, еще один в подвал какой-то попал — черт его знает, как его туда влезть угораздило! — еле живого достали. По правде сказать, — понизил он совсем охрипший голос, — я ума не приложу, зачем все это сохранять. По мне — так надо разрушить тут все и заново отстроить, чтоб были добротные дома, а не эти их… — он бесшумно выругался, закашлял, затянулся и бросил окурок. Огонек засиял и погас.
— Слушай, пошли отсюда, — сказал второй, поднося ко рту сигарету в дрожащих пальцах. — Ты посмотри — и ворота открыты! Ой… что это?
Но в темноте за решеткой едва ли можно было что-то различить.
— А, ну тебя, ты чувствуешь, а я здесь за год всякого навидался! — захрипел первый. — Знаю я эти штучки — мозги запутывать они мастера, шельмы, но я-то им не верю! Вот, что ты думаешь — и сейчас вижу! В темноте — а вижу их чертов морок!
— Эй, стой, приятель! — быстро и взволнованно заговорил второй и выронил сигарету. — Ты что, ошалел? Нет там ничего! Стой, слышишь!
Но первый солдат уже открывал ажурные ворота в решетке.
Когда глаза немного привыкли к темноте, можно было различить за ней, метрах в трех от улицы, небольшое красивое здание с причудливым фасадом.
Солдат, приготовив зачем-то винтовку, приблизился к нему и сказал нарочито громко, так что слышно было с обоих концов улицы:
— Ага ну что же вы? Давайте, покажитесь! Я жду, — и он продолжил в привычных для него выражениях.
Второй тем временем отошел от решетки почти на проезжую часть и пятился дальше. Неизвестно, что виделось первому. Но его приятель с ужасом следил за тем, как он со всей решимостью приготовился отражать незримое нападение, держа винтовку наготове, как обычную палку. Но ему так и не пришлось ею воспользоваться, хотя он и выражал всемерную готовность к этому.
Что-то невидимое вдруг заставило его попятиться. Ничего не было видно в темноте, но парню, оставшемуся на улице, показалось, что он что-то слышит — музыку, шепот многочисленных голосов на непонятном языке, — и это было так невыносимо пугающе, что он схватился за голову — и на самом деле услышал и увидел, как первый солдат попытался бежать. Он с искаженным лицом бросился было к решетке, но не сумел даже развернуться — его ноги словно остались приклеенными к почве, и он рухнул на землю.
Второй не стал долго ждать и с криком \»На помощь!\» бросился бежать обратно по улице, но споткнулся, упал и потерял сознание.
Эхо стихло, и в воздухе молчаливого города повисло то же морозное ожидание.

* * *

\»Как свидетельствуют архивы частей немецкой армии, размещавшихся в Праге в начале 40-х годов, а также записи военного госпиталя, один из солдат, совершавших обход квартала вечером *** числа, был доставлен в госпиталь с тяжелым психическим расстройством, которое было признано неизлечимым. Его напарник по дозору имел ушибы и более легкую форму помешательства, но был признан негодным к службе и отправлен домой. В одном из документов отмечается также, что это далеко не первый подобный случай за прошедшие несколько лет.\»
Это была первая фраза в этой книге, которую я неожиданно для себя самого прочел осознанно. Во всяком случае, за прошедшие… сколько времени? И что я делал до этого?
Я посмотрел на часы и вздрогнул: у меня есть десять минут, чтобы сдать книги и добежать до Майзловой! Это недалеко, но опаздывать совсем не хочется.
Я побросал свои вещи в сумку и стал складывать книги в стопку, но все мои движения были заторможенными, как после долгого сна. Только я поднял все книги, как верхняя брошюра соскользнула на пол и раскрылась. Я поставил стопку книг обратно на стол, наклонился за книжицей и прочитал фразу, которая врезалась в мою память золотыми буквами. Да, да, я знаю это, но почему?..
\»Как с удивлением признают многие, большая часть старой Праги совершенно не пострадала в годы оккупации.\»