СТРАХИ
За окошком темно, туман, но еще далеко до ночи. Печь почти прогорела, и только изредка слышно, как в ее утробе что-то пощелкивает, посвистывает и шипит. Время от времени рушится очередная льдина и падает в воду, всплеск, какой-то скребущийся звук по цинковым стенкам большого бака. Опять что-то не заладилось на ТЭЦ. Лампочка под потолком, одетая в зеленый выцветший абажур, мигнула, раз другой и погасла. Становится совершенно темно, неуютно, страшно. Тихое говорившее до этого радио тоже замолчало. Темь и тишина пугают и давят.
-Деда, деда….- дед сонно ворочается на кровати под серым шерстяным одеялом, что-то бурчит, не разберешь, всхрапывает – Шашки наголо! – и погружается вновь в хмельной сон, в далекие двадцатые, когда конница поднималась призывным «Шашки наголо! Вперед!» — и неслась по Крымскому полуострову.
Большие резные листья и длинные, толстые, воздушные корни большого комнатного цветка, стоящего у круглого стола, обретают очертания таинственных чудовищ. Меховые тапочки, подшитые рогдугой, при движении издают враждебно шипящий звук. Скидываю и босыми ногами, почти бегом из горницы, которая теперь кажется чужой и враждебной, в крошечную спаленку – скорее на кровать, с ногами, ближе к теплому боку печи, округлому старому комоду, на котором стоит бронзовый подсвечник для таких вот случаев. Рядом лежит коробок спичек. Осторожно, боязливо зажигаю спичку и подношу к небольшому огарку свечи. Фитиль занимается. Из темноты проступают очертания бабушкиной кровати с большими блестящими шарами на спинках, свет отражается в зеркале, на отливающих перламутром слониках и китайском болванчике. В комнатке сразу стало тепло и уютно.
Что-то бормочет, переворачиваясь на другой бок, дед. В горнице темно, стараюсь не смотреть туда. Вот бы встал деда, да зажег керосиновую лампу. Но я знаю, что он еще долго будет тяжело храпеть, вскрикивать, ворочаться, прежде чем с трудом сядет на кровати, шаря рукой по табурету, отыскивая очки и стакан, о который будет дробно постукивать горлышко бутылки. И только потом поднимется, снимет стекло с лампы, и весело пламя запылает на фитиле. Комната станет родной, уютной. Дед подбросит в печь поленьев и откроет дверцу, и языки пламени будут играть на большой белой двери, на шторах, висящих на окне, выходящем в большие темные сенцы, отражаться на растрескавшейся черной коже старого дивана.
Открываю ящик комода и достаю круглую картонку, в недрах которой, на деревянной поставке с надписью «Дорогой доченьке от папы», лежит большой стеклянный шар. За стеклом живет зима с белым снегом. Стоит только чуток встревожить покой этого зимнего мира, и в голубом пространстве закружится снег, падая на маленький домик, деревце без листьев, пень, в который воткнут маленький топорик, наколотые дрова. Белые и прозрачно голубые даже дерево и поленья. И только маленькое окошко в доме яркое желтое, как солнышко.
Шар, согретый маленькими ладошками, осторожно перекочевывает из картонки на край комода. Свеча отбрасывает блики на его поверхность. И, кажется, лунная дорожка пробежала по заснеженному двору.
В руках Катька, большая тряпичка кукла с фарфоровым лицом и свалявшимся комом волос из пакли, завязанным большим синим бантом. Мы сидим с Катькой в обнимку и смотрим в шар, где рождается сказка.
Приехав поздно ночью, бабушка расталкивает меня, ласково уговаривая раздеться и лечь по-человечески в кровать. В руках оказывается большая кружка теплого топленого молока с толстой коричневой пенкой, и что-нибудь вкусное, что принесено бабушкой. Пока я пальцами вылавливаю пенку, отправляя ее первой в рот, бабушка ворчливо что-то выговаривает деду. В горнице уже горит керосиновая лампа, пахнет разогретыми щами, бабушкиными духами, каким-то лекарством, а главное теплом и уютом… Вот и отступили, ушли далеко страхи, которые жили рядом в доме.
***
Веселое время — лето на даче. Только солнышко поднялось повыше, ватага ребятишек придумывает новые, повторяет старые забавы. Как опытные исследователи, собрав перекусить кто что может, собираются в дорогу, на опушку, в лесок, но так, чтобы не было видно крыш дач. Хорошо. Вот уже и дремучая тайга, и где-то дикие звери ходят. И не беда, что волком оказался соседский Волчок, а росомахой своя же кошка, которая не удержалась и пошла следом в лес.
А нынче утро не задалось. Страшно и тревожно. Из озера вытащили утопленницу. Детей близко не подпускали, но все равно краем глаза, издалека, они видели, как поднимали разбухшее синее тело в одних трусиках. Жутко. Девочки старшеклассницы перешептываются, нам малышам тоже хочется все знать. Подглядываем, подсматриваем, приближаемся к ним.
– Это Синяя Борода утащил ее в воду, он всех женщин и девочек убивает — говорит Ира. Любопытство пересиливает страх.
– А? Что? Как?
— Да вам сявкам нельзя про такое знать, а уж Синюю Бороду видеть тем более нельзя.
– Ну, Ира, ну, Люда….. – к вечеру старшие собирают в кучку малышей, что шли играть в «Штандор», и тихо шепотом сообщают
– А хотите на Синюю Бороду посмотреть? – страшно, но еще больше любопытно … и вот пять самых отважных, уже в потеках, отправляются со старшеклассницами смотреть Синюю Бороду.
Он, оказывается, живет тут же в дачном поселке, на чердаке ледника магазина, здания старого и неприветливого даже с виду….
На старом плоском леднике, скатанном их больших толстых лиственичных бревен, давно почерневших от времени, чердак односкатной крыши, как разинутая пасть. А в сумерках таинственный и страшный.
Напротив магазина стоит деревянная телефонная будка без стекол, с телефонным аппаратом, который работает время от времени, но чаще молчит… Будка большая, вместительная. Снаружи и внутри она окрашена темно-зеленой краской, которая шелушится на фанерной поверхности. Пятеро, тесно прижавшись, друг к другу, стоим в будке. Старшие сказали, что надо стоять, не шевелясь, тогда можно будет увидеть и услышать Синюю Бороду. Ждем. На дворе август. Темнеет быстро, и только закатная полоска за озером, за ледником, еще светлеет. Слышно как родители уже ищут нас, зовут домой… Выйти из будки боязно, стоим, боясь даже шептать, только потные холодные ладошки отыскивают друг друга и крепко сжимаются…
Вот что-то зашевелилось в пасти чердака, что-то заухало, захохотало, загрохотало. Цепенеем от ужаса, и даже голосов родителей уже не слышно. Только липкий страх… ужас… Выскочить из будки нет смелости. Сжались в один дрожащий комок. Кто-то начал всхлипывать, почти молча, чтобы не услышал Синяя Борода. Слезинки катятся по щекам трех девчонок и двух мальчишек.
-Ааааа…. Это Люськино платье! — и верно в пасти чердака мелькает знакомое светлое платье Люськи. Ватага зареванных, малышей выскакивает из будки и уже с победным криком несется к леднику – Люська, Ирка выходите.
Страх отпустил, ушел. Остается зло, зло на старших за то, что заставили нас его испытать…
. Старшие спустились с чердака и занялись чем-то своим. Малыши идут ватагой домой, тихо переговариваются, готовя очередную пакость старшим.
РАДОСТИ
Кто первый придумал расколоть булыжник, теперь вспомнить очень сложно. Но он был расколот, большой булыжник из кучи, которую привезли для ремонта дороги. Обычный серый окатыш, какие встречаются и на реке, и которые привозят на мостовые, сделанные из напиленных деревянных чурбачков. Ими заделывают, в смеси с мелким гравием, пространство между чурбачками.
Лето, жарко, а на чурбаке для колки дров воткнут топор и лежит большой колун, вот им то и был расколот первый булыжник. Это чудо, радость познания и открытия. Серый обычный булыжник сверкает в расколе, переливается. Еще один, еще один. Как много и все разные. Мы первооткрыватели, мы… мы…
В квартиры начинают перекочевывать груды камней, ими заполняются детские сокровищницы, укромные места, ящики. Их прячут с сарае, в подполе, в будке Пальмы. Мы, как челноки, снуем на улицу к куче булыжников и обратно во двор к заветному колуну, открывающему нам волшебный мир обычных булыжников.
***
Начало лета. Лена отступила после половодья, оставив на Зеленом лугу множество мелких озер, луж и лужиц. На заливных огородах начинается посадка картофеля.
Уже с самого утра с нетерпением жду, когда дедушка, собрав все необходимое, позовет с собой. Тепло, но еще не жарко, жарко будет ближе к полудню, когда мы уже будем на деляне. А пока идем от лужи к луже. В каждой плещется рыба. Собираем ее руками и складываем в ведро с водой. Не успела уйти с водой рыбья мелочь. Тут тебе и ерши, серо-зеленые, колючие, их лучше не ловить, сразу их оперенье оказывается в подушечках пальцев и в ладошках, и нежная яркая сорога, и ельцы, и мелкие щурята, и тугуны. Даже нет, нет, а попадаются не очень большие, но шустрые щучки.
Гляди, Лёська, шилка — дед улыбается в усы, — Ах ты, проказница, ты то как на отмелях оказалась, – бережно берет молодую стерлядку и тоже укладывает в ведро. Нет, это не улов, чем сейчас промышляют и дети, и взрослые из цыганского табора. Это мы спасаем рыбешку.
Доходим до Стрелки и выпускаем рыбу.
— Лёська, гляди сюда, вот стерва зеленая, даже в ведре ухватила – и дед вытаскивает небольшую щучку, которая схватила сорожку, но еще не проглотила, и хвост ее торчит из зубастой пасти.
— Ну что — будем эту отпускать или уху сварим – мне жалко сорожку, ведь мы не цыгане и спасаем рыбу. А на уху можно потом из речки наловить, на удочку…
— Отпускай и ее, деда – и я смотрю, как щучка, так и не выпустив из пасти сорожку, ушла вглубь. Вот только что была здесь и исчезла. Какие-то рыбешки плавают боком на поверхности, но шевелятся.
— Не тронь, они просто почти уснули, это ты пожадничала, много рыбы в ведро напустила, ниче сейчас отойдут – и правда, постепенно одна за другой рыбешки уходят в речку…
Хорошо, радостно, мы с дедой спасли рыбешек. А тех, что на уху потом будем ловить, так то из речки, на то она там и плавает, а эта погибла бы в подсыхающих быстро лужах.
— Ну, все Лёська, давай садить картоху, а то Мадам опять ворчать будет…
ПАКОСТИ
Тротуары у нас из больших плах, настеленных на короткие бревна. Они вышарканы ногами за десятилетия, отмыты и выбелены снегами и дождями. Сразу из-под досок и до самых домов заросли травой, где лебеда высоченная, что можно в ней спрятаться с головой, где солончаковая травка, мелкая и пузатая, как маленькие рожки оленя и везде, везде вика. Красивая пока не выколосится, переливающаяся, шелковистая и колючая, цепляющаяся за шаровары, когда пришла ее пора высыпать семена. Да еще собачки, которые цепляются, прочно присаживаясь на все.
Мы любили тротуары, это источник дождевых червей, только копни в сырых тенистых местах, и на поверхности оказываются жирные красно-коричневые змейки, а еще иногда можно найти самую настоящую маленькую ящерицу. Это редкость – тритон, но нет, нет, да попадается в местах, где образовывались небольшие болотистые низинки. А еще можно встретить лягушку, которая, видимо, перебиралась из близь расположенного небольшого озера.
Но главное — тротуары источник самой занимательной забавы. Берем пятак, начищаем его кирпичом до блеска, он начинает сверкать, и кажется не медным, а золотым. С одной стороны приклеиваем к нему нитку, пропускаем ее по траве за забор и располагаем около больших щелей деревянных плах. Вся ватага замирает за забором и ждет…
Вот идет дядька, видит пятак, наклоняется, а монетка исчезает в щели. Из-за забора слышится улюлюканье и смех, с улицы летит отборный мат и угроза надрать уши…
Пятак возвращается на место, и опять все замерли в ожидании…. Идет старуха из соседнего дома, она подслеповата, стучит палкой, проходит мимо, и сколько мы не двигает монету, она ее не замечает….
По мостовой, тарахтя, едет золотарь… Это старый китаец, который сидит на бочке с прикрепленным к ней большим черпаком. Хотя бочка и прикрыта деревянной крышкой, запах сразу долетает через забор. У ворот лошадь останавливается. Китаец спускается и стучит в ворота…
— Уборная чистять, чистять уборная — ватага выбегает за ворота. Можно подойти к лошади и покормить ее травой, собранной тут же у тротуара. Выбираем самую мягкую, самую зеленую и наперегонки. Маленькая лошадка шевелит теплыми и влажными губами, осторожно берет траву. Ее можно погладить.
Если хозяева договорились о чистке, ворота открываются, и золотарь въезжает во двор. Пока он вычерпывает содержимое туалета, мы вдоволь играемся с лошадью, даже забираемся на телегу и садимся на ящик с подстилкой у бочки. Почему китаец не сидит на ней, а сидит на бочке непонятно, ведь сиденье мягкое и удобное…
-Тли лубли – говорит китаец, закончив свое дело, и бочка катится дальше. И в очередные ворота стучится китаец, и в очередной двор въезжает маленькая лохматая лошадка.
Наш фокус с пятаком китайцу знаком, он видит монету и посмеивается — уси длать, длать надо – посмеивается незлобиво, глядя на нас, всех одинаковых, что мальчишек, что девчонок в черных сатиновых шароварах, сандалиях на босу ногу, чумазых и шкодливых…
***
Дачный поселок. Дорога — обычная грунтовка со своими выбоинами, пробитыми следами глубокой колеи. В жаркое время покрытая толстым слоем пыли, во время дождя превращается в жидкое глинистое месиво, скользкое и такое заманчивое. Ждем дождя, и вот он летний ливень. Дорога превращается в цепочку больших и малых луж. А мы с визгом носимся по ним, разбрызгивая вокруг себя уже не воду, а жидкую грязь. Чумазые — с ног до головы. А потом к озеру, с разбегу в воду детской купальни. Это так называется — детская. Озеро густо заросло камышом. Метра на три от его берега заросли уходят в воду. Взрослые купаются со специальных купален, уходящих за камыши. Туда ведут мостки, затем домик без крыши, а к воде деревянная лесенка. Нам запрещено купаться с них, озеро глубокое, и глубина начинается прямо с лесенки. Нам выделено место для купания – небольшой участок, покрытый песком и без зарослей, плавно уходящий в глубину. Вот сюда мы и несемся, несмотря на сколько тепло на улице. Домой нам, похожим на чертей, появляться нельзя. Кого и выпороть могут, кого на улицу несколько дней пускать не будут. В одежде в воду. Чистыми остаются только сандалии, которые были сброшены еще возле луж. Плещемся, отмываем глину, которая сплывает с нас, и вода становится мутной, как будто крепкий чай с молоком…
***
Ближе к осени начинаются наши налеты на огороды. Огороды у дачников совсем маленькие, расположенные по берегу озера. Участок одного переходит в участок другого хозяина. Ни тебе заборчиков между ними, ни забора у самих огородов. Три жердины и все… Нет, мы не опустошаем огороды, ведь и огороды то все наши, мы выбираем сладкий горох, который и садят взрослые для нас, срываем листья щавеля, молодой лук, посаженный на перо, мелкую еще морковь, но не всю, а чтобы только выросла большая. И пасемся у огорода деда Меркела, но дед сам всегда на огороде, и нет, нет, а перепадает иногда нам от его щедрот несколько пузатых огурчиков.
Но вот для ягодника Беленьких мы саранча. Выбираем время, когда хозяев нет на даче, они из частников, их дача за высоким забором. И уж если добираемся туда, то ягод на кустах не остается. Поймать нас не удается никогда. Беленькие возмущаются, кричат в два голоса на взрослых жителей дачного поселка
– Развели шпану, а еще ответработники.
Беленький кричит тонким противным фальцетом, его супруга материться через слово. Беленький грозит всадить в зад соли, если уловит. Но не пойман — не вор, и если мы знаем, что еще осталась ягода на их ягодниках, то никакие угрозы нас не удержат, и мы опять побываем за большим забором.
Последняя правка 15.01.2004.
