Страсти, которые я здесь описал,
действительно имели место,
но только, подчиняясь правилам политеса,
я изменил фамилии, имена героев и названия кораблей.
(внизу текста расшифровка некоторых военно-морских терминов)
Часть 1. Умирающая гордость.
Нелегкими были девяностые годы двадцатого столетия для российского военно-морского флота. Да что там – флот почти загибался. Даже передовая (показная) часть, в которую я попал в результате призыва на срочную службу, и та дышала наладом и под внешней отрихтованной благополучностью скрывалась внутренняя, насквозь прогнившая сердцевина ее накопившихся проблем и несчастий. Флот был забыт и заброшен, почти напрочь лишен финансирования и внимания.
Один из головных кораблей проекта 1135, гордость российского флота СКР «Бравый», обошедший за свою долгую боевую жизнь почти все моря и океаны, завоевавший почти все возможные награды и титулы за безупречную службу, тихо умирал, стоя у причальной стенки. Корабль был стар и, что главное, никому не нужен. Его еще можно было отремонтировать, но средств для этого не было. И его решили, как говорят на флоте, «распилить на иголки». Но процесс вывода корабля из боевого состава был довольно продолжительный. Большинство личного состава было переведено на другие корабли или уволено в запас. На корабле оставалось еще около трети экипажа, основная задача которых была теперь поддержание живучести судна до его полного списания.
Одним из таких «могильщиков» был и я. «Карась» по сроку службы, я, как и еще пятнадцать парней моего призыва, попал на «Бравый» совсем недавно. Старший призыв, «годки», уже отчаялись и ждать, что на их корабль попадет молодое пополнение и, когда мы все же прибыли, затаенное ликование чувствовалось в каждом их слове .
Несмотря на неизбежность судьбы морского гиганта, жизнь на нем пока еще кипела полным ходом. Дежурства и вахты соблюдались почти так же, как и на боевом корабле, каждое утро по расписанию проводились «проворачивания» матчасти, игрались учебные тревоги по БЗЖ, отрабатывался условный выход в море. Мы, молодой призыв, усердно зубрили терминологию, изучали вооружение и расположение помещений корабля, вдалбливали себе в голову содержание устава и книжки «Боевой номер». Жизнь текла обычным корабельным распорядком.
По корабельному распорядку в шесть часов утра, сразу после подъема, была зарядка. Невеселые, невыспавшиеся тела с растрепанными волосами и полузакрытыми глазами вылезали из кубриков и бежали ленивою трусцой к выходу на стенку. Зябко ежась от холода, зажавшись в комок и переминаясь с ноги на ногу, матросы строились в шеренгу. Дежурные по БЧ выходили со списками и проверяли всех на фактическое наличие. Эта проверка была всегда гораздо тяжелее и невыносимее самой зарядки из-за колотившего всех жуткого холода. На соседнем корабле, хрипло откашлявшись, заиграл до боли знакомую мелодию динамик. Песня всегда была одна и та же: «Утренняя гимнастика» Владимира Высоцкого.
Если списочный состав сходился с поголовным пересчетом, давалась команда строиться в колонну. Далее эта колонна, зябко переваливаясь и стуча прогарами по мерзлому асфальту, неохотно начинала ковылять в сторону стадиона, изображая то ли бег, то ли странную пляску больных детским церебральным параличом.
После зарядки было немного времени для того, чтобы заправить кровати, помыться и одеться по форме. В семь часов утра – завтрак.
К восьми часам экипаж по большому сбору строился на юте на поднятие флага. Офицеры производят осмотр внешнего вида подчиненных. Ровно в восемь по команде «Флаг и гюйс поднять!» и под торжественные звуки трубы Андреевское знамя медленно залезает по веревочке на флагшток. Все, поднятие завершено, экипаж после инструктажа расходится на проворачивание.
После проворачивания выполнялась первая на дню малая приборка. Всего их было четыре. Каждый день по четыре приборки с мылом. Мыльная пена губкой разводилась по поверхности палубы (внутренней), далее растиралась куском шланга (обычно ногой), а затем «стягивалась» мокрой тряпкой. Под конец палуба насухо вытиралась.
Поначалу невообразимое это количество приборок в день очень сильно шокировало каждого новичка-матроса, но потом все привыкали и выполняли эти мыльные манипуляции уже на автоматизме.
Время до обеда отводилось на различные работы и тренировки. Перед самым обедом – очередная малая приборка. Затем – долгожданное поглощение пищи (о составе и вкусовых качества пищи я, пожалуй, говорить не стану – очень уж противоречивая тема. Помню одно – есть хотелось всегда).
После обеда полагался законный Адмиральский час. Это час, когда можно, не опасаясь нарушить распорядок дня и разгневать тем самым руководство, спокойно полежать или даже прикимарить ненадолго. Но по факту это удавалось очень нечасто. По первому году службы – вообще никогда. После отдыха – снова построение, поверка и развод на дальнейшие работы. Они длятся до ужина, но перед ним – очередная малая приборка. Последняя приборка еще позднее, почти перед самым сном. Прежде же, чем сможет матрос предаться сладкому забытью, происходит еще одно замечательное событие – вечерняя прогулка. Прогулка – это слово условное, весьма однобоко отображающее суть этого великолепного действа. Поначалу это просто обычная поверка и типовая промывка мозгов на завтра, но потом – это великолепие и восторг для истинного ценителя искусства. Весь экипаж строился в колонну и под руководством дежурного по кораблю начинал вечернее прогулочное марширование с песней, имеющее целью согласно военно-морского устава развеять, развеселить и одновременно поднять патриотический дух военного моряка. Кто был этим военным моряком, которого мы веселили – было не понятно. Никому из нас это мероприятие настроение не поднимало. Однако же мы усердно били подошвами по асфальту, орали песню и нарезали бессмысленные круги по периметру причальной стенки. Словосочетание «орать песню» надо при этом понимать фактически. Зачастую нам говорили офицеры: «На кой, б…, мне надо ваше пение, б…! Песню в строю надо орать! Чтобы громко было!» И действительно: то тут, то там слышно было, как и другие экипажи с соседних кораблей натужно надрываются и дерут глотки где-то в плотной темноте близлежащих причалов. Песню мы обычно пели всегда одну и ту же: гимн нашего корабля. Пытались нас офицеры приучить к другой – бесполезно.
Вот так проходил бы типовой день матроса, если бы не одно немаловажное обстоятельство. Сколько уж говорилось и писалось о дедовщине! Если ты молодой, то этот распорядок дня непременно расширяется и дополняется бесконечными напрягами и заморочками, темп его многократно увеличивается, а продолжительность становится бесконечной. Да и ночью зачастую приходится участвовать в незапланированных спортивных и творческих мероприятиях.
Рядом, на соседнем пирсе стоял еще один прославленный корабль – СКР «Быстрый». Он тоже шел под списание. На «Быстром» уже почти нигде не горел свет и не видно было какой-либо жизни. Корма корабля, видимо из-за налившейся в трюмы воды, осела ниже нормы, накренилась. Трудно было представить, что та же судьба ждет и наш корабль. А весной, когда лед растаял, «Быстрый» утащили «на иголки».
Наш корабль перетащили на место умершего «Быстрого». Именно после этого начались необратимые события. Сначала перевели на другое место службы нашего командира. Вместо него назначили другого – толстого, маленького, лысого пельменя по фамилии Корнеев. Капитан второго ранга Корнеев был на редкость мерзким типом. Постоянно полупьяный, он развалившись сидел в своей командирской каюте и высоким, дребезжащим голосом говорил, какой он заслуженный офицер и что скоро его переведут на новый, только что построенный корабль. А здесь он временно. Очень любил Корнеев и взятки. Чтобы поехать в отпуск или просто пойти в увольнение, надо было обязательно позолотить командиру ручку. Кому из срочников нужно было очередное звание – тоже всегда пожалуйста, только давай.
Многих хороших офицеров, мичманов и матросов стали переводить с нашего корабля на другие. А на наш корабль сбрасывали всех ненужных: пьяниц, неуставников, членовредителей. Из офицеров на наш корабль стали переводить тех, кто написал рапорт о досрочном расторжении контракта. Они уже не были офицерами, так, только погоны носили и ждали решения ВТК по их делу. Многие из них только-только успели стать старшими лейтенантами и были почти того же возраста, что и их подчиненные матросы-срочники. Они без оглядки бежали из армии, лишь только начав служить.
Так как никаких учений или тренировок наш экипаж уже не проводил, то нас стали регулярно отправлять на различные общественно-бесполезные работы. Мы красили, белили, чистили, подметали… А перед приездом какого-нибудь большого начальника мы разгоняли лужи: брали метлы, лопаты, щиты и гоняли воду по асфальту, пока она вся не стечет в канализацию.
Где-то вначале лета с нашего корабля начали постепенно снимать оборудование и приборы. Делали это мы, матросы, под неусыпным контролем офицерского состава. Волоча по узким проходам корабельных коридоров громоздкие и тяжелые приборы, пропихивая их в узкие лючки, поднимая по узким лестницам, мы матерились и проклинали все на свете.
Вся наша служба постепенно превратилась в узаконенное мародерство. Мы таскали бесконечные желтые железные коробки и грузили их на машины. Старослужащие, однако, этим не занимались. У них было другое, более увлекательное занятие. Старики пилили медь и сдавали ее скупщикам цветного металла. А меди на корабле были тысячи тонн. Перво-наперво начали разбирать и разламывать вентиляшки. В вентиляшках проходили паровые трубы в асбестовой обмотке. Вот именно их и стали отпиливать и продавать старослужащие.
С большим удивлением я обнаружил то, что офицеры тоже с неподдельным рвением включились в эту работу. Вскоре буквально все на корабле только тем и занимались, что пилили медь. Когда в вентиляшках уже почти ничего не осталось, переключились на кабельтрассы. Кабельтрассы – это пучки толстых кабелей, словно вены обматывающих все тело корабля, пронизывающих все его органы. Словом, они были везде. Толстенными пучками они проходили вдоль всего борта корабля. Из кубриков очень легко было до них добраться. Пилили их ножовкой, наугад, не зная точно, где есть на кабеле напряжение, а где нет. Чернорабочими были, естественно, караси. Всю ночь по кораблю слышался стук и мерный гул ножовок, а днем корабль будто вымирал. Службу несли только молодые (точнее, делали вид).
Примерно раз в неделю ночью приходила машина скупщиков цветмета. Она каким-то образом (думаю – понятно каким) проходила в гавань и становилась недалеко от корабля в кустах. В три-четыре часа ночи нас всех поднимали с постели (если мы вообще спали) и заставляли таскать мешки с мотками обрезанного кабеля на стенку. Тихонько, пригнувшись, трусцой мы семенили с этими мешками по темному причалу к темной машине.
Кроме меди и латуни стали продавать и алюминий. За ним тоже призжали на машинах. Причем даже иногда днем.
Продавали и дизтопливо. Его еще было полным-полно в трюмах. Подгоняли бочку на колесах, отпускали туда шланг и качали. Иногда носили ведрами – тоже мы, караси.Кто ж еще?!
Вскоре почти у всех офицеров появились машины – исключительно иномарки и исключительно дизельные. Командир официально в этом не участвовал, но фактически получал всегда свою долю. Один раз он чуть не «залетел» перед начальством с полной машиной алюминия, но сумел как-то отвертеться, сказав, что в машине «всякий хлам» на выброс. Свидетелем этого инцидента были многие из нас, матросов, и мы видели как краснел и нервничал Корнеев, как суетился и притворно возмущался. Было мерзко это наблюдать.
Старослужащие тоже не знали, куда девать деньги. Они накупили подарков всем возможным своим родственникам и друзьям, набили ими сумки и потом сидели и думали – что еще такое купить? Даже нас, молодых, об этом спрашивали.
Разврат и воровство доходили до апофеоза. Корабль разрушался на глазах. Уже было страшно смотреть на раскуроченные его внутренности, проходя по различным помещениям. От былой чистоты, ухоженности не осталось ничего. Еще делалась уборка – но не везде. Большинство помещений было захламлено. Из двенадцати кубриков жили только в четырех. Все посты, в том числе и секретные, были открыты настежь.
С других кораблей то и дело приходили к нам снимать дефицитные детали: клювики, плафоны, барашки – все то, что обычно терялось, воровалось друг у друга, пропадало бесследно. А за утерю по головке не гладили.
Приближалась осень. Все дембеля жили в ожидании приказа министра обороны, готовились к отъезду.
Первыми уволились Соколовский и Губенко – они сошли с корабля на месяц раньше приказа министра обороны. Что уж они поставили командиру, как его подмазали – это неизвестно. Однако, факт. Документы были проведены октябрем (я сам видел), а уехали они в конце августа. Недолго задержались и другие – уволились через два дня после приказа. Однако некоторые упорно не хотели уезжать – все еще не могли выпустить из рук легкие деньги, не могли избавиться от жгущего ладони пламени алчности. Нам же, молодым, стало надоедать работать на старослужащих и на офицеров.
Часть 2. Бунт на корабле.
Случайно кому-то из наших удалось самому продать одну из отпиленных ранее и спрятанных медных труб. Вместо денег матрос получил в качестве оплаты две литровые бутылки водки. Вечером, после построения, все наши уже шушукались, шептались, о чем-то сговаривались и таскали тайком в кубрик номер три какие-то съестные припасы.
Меня оповестили о предстоящем банкете, когда я уже собирался ложиться спать. Друг Серега многозначительно подмигивая и кивая в сторону выхода, вызвал меня из кубрика. Мы пошли в третий кубрик. Там к тому времени жили только парни нашего призыва, если не считать одного татарина Фаниса, на которого никто не обращал внимания. В кубрике, за дальней переборкой был накрыт скромный столик, но нам, давно не видавшим ничего подобного, он показался царским пиром. Все расселись, притушив предварительно свет. В торжественной обстановке выпили по первой стопке…
Как я вернулся в кубрик – не помню. Остались смутные воспоминания, что Серега толкал меня вверх по трапу, а я упирался и что-то говорил сосредоточенно. Голова на утро почти не болела. Мы встали и пошли на зарядку и еще даже не успели выйти на стенку, но уже сговорились и твердо решили и сегодня продать немного меди и купить водки.
Так мы стали делать каждый день: продавали какую-нибудь трубу, брали за нее водку и вечером пили. К тому времени мы все уже окончательно обосновались в третьем кубрике. Постепенно мы перестали ходить на зарядку и даже иногда на завтрак. Один раз нас «запалил» ночью дежурный по кораблю. К тому времени мы уже не применяли ни световую ни какую-либо другую маскировку, не стеснялись мы и горланить за столом. Капитан-лейтенант Раков застал нас именно в таком раскрепощенном состоянии. Объявили построение. В столовую команды нехотя выползали заспанные годки. Собрались и несколько офицеров, в том числе старпом. Молодые появились не сразу. Наконец медленно, вразвалочку, гуськом друг за другом они вывалились на построение во всей своей красе – румяные, веселые, довольные, смелые. В бычьих глазах старослужащих зардел огонь негодования, когда они поняли причину ночной встряски. Старпом тоже побагровел от злости. Брызгая слюной, он выливал на нас как из ушата все мерзкие и вонючие слова, которые он знал – а знал он их много, плотными упаковками они скопились за пятнадцать лет службы у него в голове и, видимо, иногда от сильного мочевого давления вываливались обратно через рот, выпадали целыми сгустками, поражая окружающих своей диковинностью и уродством. Мы молча слушали и еле сдерживали веселье. Через полчаса нас всех отправили спать.
Старослужащие пришли к нам в кубрик с явным намерением поставить карасей на место, научить жизни. Выхватив по паре ударов от каждого из них, мы молча переглянулись между собой и продолжали стоять на месте. Годки ушли. А мы снова взялись за водку.
В какой-то из дней водки оказалось больше, чем обычно. Гораздо больше. Утром никто из нас не встал ни только на зарядку (к чему все офицеры уже привыкли и, предприняв пару безуспешных попыток выгнать нас, смирились), не только на завтрак, но и на (святое!) подъем флага. Проснулись мы все от того, что зажегся свет и в кубрик влетел старпом с дежурным по кораблю. «А ну встать!» — дико орал он. Матросы нехотя стали слезать с кроватей. Все были еще пьяные, всем хотелось спать – мы и легли-то два часа назад. Старпом кипел от негодования. На одной из коек продолжал мирно сопеть один из участников попойки, не обращая никакого внимания на надрывные крики старпома. «Встать!!!» — проорал старпом и сдернул с наглеца одеяло. Наглецом оказался парень по имени Андрей и по прозвищу Черный, хотя сам он был почти блондин. Черный проснулся, мутным взглядом окинул всех вокруг – старпома, дежурного по кораблю, нас всех – медленно слез с кровати, подобрал свое одеяло и… снова как ни в чем не бывало снова улегся спать, укрывшись с головой. Старпом остолбенел.
Мы ждали инквизиции, расстрела, бури … Но ничего не было. Нас просто в очередной раз пропесочил старпом во время построения, сорвал с одного из нас старшинские погоны, побрызгал слюной, погрозил – и все. Мы снова продолжали служить. И старослужащие тоже ничего не сказали. Хотя мы их ждали, и уже на этот раз никак мы не собирались стоять молча и терпеть удары и унижения. У каждого из нас на всякий случай была к тому времени уже припасена под подушкой дубинка из куска кабеля. Наверное, годки стали нас побаиваться – нас было много, а их осталось несколько всего человек.
Пришел ноябрь со снегом и морозцем. Мы жили по-прежнему. Годки нами уже не управляли, офицеры на нас уже почти плюнули. Бизнес процветал. Командиру лишь стоило дать взятку – и все в порядке. Двое из наших – Вова Дьяков и Миша Сомов – отвалив командиру на лапу, отправились в отпуск, домой.
Меня к тому времени, как единственного, кто знает компьютер, посадили за письменную машинку и заставили печатать различные акты на списание, на передачу оборудования, инструментов, приборов и ЗИПа. Я не очень был рад этому назначению, но потом смирился. К тому же меня освободили от замучившего всех перетаскивания с места на место различных железяк – разборка корабля продолжалась.
Прошел еще месяц. Все годки уже уволились. Нас самих грозились вот-вот распихать всех по другим кораблям. Мы по-прежнему почти каждый день пили. При том мы так наловчились ходить в самоволку, что ничего уже не боялись. Особенный талант к этому проявился у Лехи-немца. Он и на самом деле был немец, и фамилия у него была Шульц. И звали его то Гитлер, то фашист, то Ганс, но чаще просто немец. Этот немец бегал ночью за водкой с неимоверной скоростью и никогда не попадался.
Кульминационный день нашей этой разбитной жизни наступил, когда из отпуска вернулись Вова Дьяков и Миша Сомов. Разодетые в гражданскую одежду, полупьяные они с дикими гиканьями ввалились в наш кубрик. В сумках у них было полно домашней еды. Там же стояла и трехлитровая банка со странным компотиком. В мутноватой жидкости грустно плавали два сморщенных яблочка. Открыв крышку баночки, я отшатнулся от дикого, разящего запаха самогона.
С собой у парней были и деньги. Недолго думая, мы тут же снарядили экспедицию в город за пивом, которая состояла из Лехи-немца, руководителя группы, и еще одного смышленого морячка в подхватку ему. Вскоре они вернулись, волоча в сумке тридцать восемь бутылок пива и одну литровку водки. Мы сели, разлили, выпили за приезд. После третьей стопки Вова Дьяков решил угостить самогоном стоявшего в то время на трапе Колю Симакова. «Мы тут пьем, а он стоит там на холоде!» — резонно заключил Вова и, отлив в банку немного самогона, прихватив с собой закуски, отправился на трап. Я и еще Миша пошли с ним.
Вторым бортом к нашему кораблю стоял СКР «Пламенный». На «Пламенном» начиналась вечерняя поверка. Матросы беспорядочной толпой сбегали по трапу на стенку. Мы вчетвером с трапным Колей наблюдали за всем этим сквозь мутную пелену хмеля. Офицеров пока не было. Мы решили выпить. Нацедив из баночки в стаканчик Вова протянул было его Николаю, но потом остановился, глянул в сторону и поманил пальцем одного из матросов с «Пламенного», который стоял совсем рядом. Тот подошел. Поздоровавшись, Вова сунул ему в руку стакан. Вдохнув запах содержимого стакана, матрос остолбенел. Он выпученными глазами глядел на нас. «Откуда?» — удивленно произнес он. «Пей давай, сейчас шакалы выйдут» — быстро проговорил Вова. Парень взмахнул рукой, выпил содержимое быстро закусил. «Спасибо» — сказал он на прощание и пошел в строй. Это «спасибо» было произнесено с такой искренней, сердечной благодарностью, какую я никогда больше в жизни ни от кого не слыхал в звучании этого простого слова.
Допив с трапным самогон, мы вернулись в кубрик. Пьянка продолжалась. Чтобы нас было меньше слышно, мы решили забраться в самый дальний, двенадцатый кубрик, который находился в корме, возле холодильной камеры.
Вова с Мишей стали показывать фотографии с отпуска. Все радовались и одобрительно гыкали. Не забывали мы прикладываться и к выпивке.
Незаметно как-то обычная пьянка переросла в пьяное безумство. Выпив все, мы снарядили еще одну экспедицию в город. Потом еще одну.
Еда почти кончилась. Послали кого-то в маклачку. Вскоре вестовой по прозвищу Конь пришел с подносом из наскоро состряпанных блюд. Поднос мы поставили на стол, а Коня – в ворота. Всем вдруг захотелось играть в футбол. В качестве мяча была использована шестнадцатикилограммовая гиря. Конь отскакивал от нее, прыгал на стенки и просил выпустить его из кубрика. Но Коня не любили, потому что он вестовой, живет в шакальской столовой и жрет шакальскую еду, а потому еще долго не выпускали. Наконец он прыгнул как-то очень резво и ускакал к себе наверх, в маклачку.
Снова стало скучно. Но вдруг кто-то воскликнул: «Ага! Значит нас скоро всех отсюда переведут?! Ну, и х… с ним тогда! Уйдем красиво!» С этими словами буйный матрос схватил какую-то железяку и начал крушить все вокруг: плафоны, приборы, громкоговоритель, таблички с надписями… Остальные с восторгом присоединились. Мир превратился в ад. Я тоже схватил железную трубу и с диким каким-то, безумным остервенением начал бить по торчащему с потолка воздуховоду. Тот был прочный, но и я не отступал. Наконец, воздуховод настолько изогнулся и потрескался, что последним ударом я смог сбить его на пол.
Безумство вдруг прекратилось. В кубрике горела одна лампочка, неизвестно каким чудом уцелевшая. Общим стадным решением, но не говоря ни слова, все пришли к выводу, что тут теперь делать нечего. Все пошли прогуляться по кораблю.
– Это вы что, товарищи матросы, вы пьяные что ли? – старший лейтенант Цветков, командир группы турбинистов, стоял возле входа в свою каюту. Прямо на него наша процессия и наткнулась. – А ну-ка строиться! Быстро! Большой сбор!
– Да пошел ты, Цветков! – раздался чей-то голос из толпы.
– Что-о-о? – завопил Цветков, резко двинулся в сторону матросов и тут же получил нетвердый, скребущий, но все же ощутимый удар в скулу. За ним – сразу град других ударов.
– Эй! Эй! Вы что это? Вы Цветкова, да!? Ну, я вам сейчас, — в нашу сторону мчался дежурный по кораблю. Его встретили так же приветливо, как и старлея. Сзади дежурного по кораблю, очевидно, шел дежурный по низам мичман Пищук. При виде пьяных матросов, которые избивали офицеров, он резко сорвался с места, вбежал наверх по офицерскому трапу и по верхней палубе убежал с корабля.
На шум в коридоре прибежал сверху старпом. Он был растрепан, пьян и помят. Галстук висел петлей на шее, серые усы дергались, глаза блестели пьяной влагой. Постояв секунды три, старпом снова умчался наверх, по дороге вопя кому-то во все горло: «Вызывай дежурную бригаду!». Матросы помчались вперед, за ним. Я, как стоял в проходе коридора с самого начала, так и оставался, не в силах сдвинуться с места – то ли от шока, то ли от хмеля. Мой кубрик, седьмой, был совсем рядом. Держась за переборки, я дошел до трапа, ведущего в него, прогромыхал по балясинам вниз, повис на леерах и долго не мог встать. Потом кое-как заполз внутрь кубрика, свалился на шконку и вырубился до утра…
………………………………………………………………………………………………..
Утро стало для меня неожиданностью. Проснуться после такого вечера я не надеялся. Головы не было – вместо нее был электрогенератор, он гудел и трясся. Сквозь гул генератора я не сразу услышал сигнал большого сбора.
Строили всех не на юте, а прямо на площади возле бригадного штаба. Мы нестройной, полупьяной толпой корчились возле трапа корабля в ожидании команды идти на бригадное построение. Пока мы стояли, я узнал все подробности того, как вчерашний вечер закончился. Несмотря ни на что, всем было весело.
Как оказалось, вчера толпу разбушевавшихся матросов смогли успокоить только крепкие ребята с автоматами из дежурной бригады. Двоих, самых буйных – Вову Дьякова и Мишу Сомова – забрали сразу же и куда-то увезли. Всех остальных заперли в отделении шлангов на верхней палубе. Там парни и протрезвлялись до утра на ноябрьском морозе.
Вышел дежурный по кораблю. Под глазом его сиял плотненький фингал. За ним шел командир – бледный, растерянный, испуганный.
– Становись! Равняйсь! Смирно! Шагом марш! – и мы направились к штабу бригады.
На площади возле штаба уже были построены экипажи всех кораблей бригады. Нас поставили посредине. Из плотного строя соседних «коробок» то и дело выглядывали, тянулись вверх и искали глазами нашу толпу разные удивленные лица и, заметив, восторженно вскидывали глаза. Среди этих голов я заметил и несколько знакомых – бывших сослуживцев с нашего корабля.
Вышел комбриг – капитан первого ранга Королев. К нему сразу же подскочил наш командиришка: маленький, плешивый, толстый, бледный от испуга – к большому, высокому, здоровому, багровому от злости.
Комбриг долго-долго орал, все сильнее багровея, бродил вдоль строя, махал руками. Мы его почти не слышали – нам было не до него, нам было весело. Тупое, отчаянное веселье.
Привели Вову и Мишу, закованных в наручники. Они были в шинелях, но на ногах, к нашему удивлению, у них вообще ничего не было – они стояли в носках на мокром асфальте. Как оказалось, обувь у них отняли, потому что она была неуставная – гражданская, оставшаяся еще с отпуска. На шею Мише и Вове торжественно повести таблички с надписью «Я – пьяница», сфотографировали и обещали отправить домой, родителям. Миша и Вова улыбались. Нас же всех решили наказать очень оригинально – всех постричь наголо.
На следующий день началось наше расформирование по другим кораблям. Но я и еще несколько человек остались, как более-менее благонадежные. Мне еще посчастливилось спустить в последний раз Андреевский флаг с нашего корабля перед его списанием – в торжественной обстановке и под бой барабанов. На меня смотрели полторы тысячи глаз, а я никак, помню, не мог развязать тугой узел на шкерте. Стоявший рядом офицер сквозь зубы недовольно цедил: «Ну, ну, давай! Чего возишься?» Барабаны надрывались. Наконец, шкерт поддался и флаг повис устало у меня на руках. Его унесли, обещав передать в музей ВМФ. У меня болели пальцы. Наверное, это корабль просто до последнего мгновения никак не хотел расставаться со своей славной судьбой, не хотел умирать.
Вскоре меня тоже перевели на другой, боевой корабль – начались будни новой службы: выходы в море, стрельбы, учения. По нашему делу завели восемь уголовных дел, но ни одного из них так и не довели до конца – думаю, начальство дорожило репутацией бригады и не захотело выносить сор из избы.
СКР «Бравый» уволокли «на иголки». Он, как мне рассказывали потом моряки, сопровождавшие корабль, в пути один раз ни с того ни с сего загорелся, а потом, перед самым концом, начал тонуть. Но все же его распилили.
ТЕРМИНЫ, ИСПОЛЬЗОВАННЫЕ В ТЕКСТЕ:
Проект 1135 – проект одного из самых распространенных на флоте сторожевых кораблей.
Проворачивание – каждодневный, утренний осмотр и проверка материальной части и вооружения корабля.
БЗЖ – борьба за живучесть.
Книжка «Боевой номер» — маленькая книжица, носимая всегда матросом в нагрудном кармане, в которой описаны все его должностные и боевые инструкции.
Стенка – причал.
БЧ – боевая часть.
Прогары – неофициальное название рабочих матросских ботинок. (Хромачи – парадные ботинки).
Большой сбор – построение личного состава корабля, когда на поверку выходит почти весь экипаж, за исключением дежурящих на особо важных постах. (Малый сбор – построение личного состава, свободного от вахты).
Ют – палуба в кормовой части корабля.
Гюйс – знамя, которое поднимают на носу (на баке) корабля (Андреевский флаг – на корме). Кроме того, гюйсом называли синий воротник на плечах матроса.
Малая приборка – мытье палуб с мылом. (Большая приборка – мытье всего заведуемого помещения от потолка до палубы. Выполнялась по субботам).
Вентиляшка – вентиляционное помещение.
Клювики – переключатели.
Барашки – запоры с резьбой.
Годки – старослужащие (деды).
Старпом – старший помощник командира корабля.
Стоять на трапе – пост на улице, на стенке возле трапа корабля.
Шакалы – ругательное название офицеров.
Маклачка – кухня для офицеров.
Вестовой – повар в офицерской кухне.
Балясины – ступеньки.
Леера – перила.
Шконка – койка.