Уходить не хотелось. Хотелось дочитать «Критику практического разума», сидеть у теплого телевизора, как у камина, смотреть предновогоднюю программу, стряхивая сигаретный пепел в хрустальный башмачок.
Но Остужев превозмог себя, надел чистую холодную сорочку с новым галстуком, взял пустой портфель и, наказав дочери «быть молодцом», ровно в десять вечера вышел из квартиры.
—Перчатки забыл! — крикнула Оленька, когда он спускался по лестнице.
—Ладно не холодно…
Еще за три дня до Нового года она спросила:
—Папуля, ты где встречаешь наступающий?
—Вообще-то, этот праздник принято встречать в кругу своей семьи. А что?
—Нет, ничего. Просто мы думали с ребятами собраться у нас.
—Пожалуйста, я не против.
—Тебе, наверное, интересней пойти в гости…
Он хотел сказать, что ему интересней дома, что никуда не собирается и, если мешает молодой компании, запрется у себя в кабинетике. Но ощутил обиду и не сказал. Согласился:
—Хорошо, я пойду к сестре.
—А десяточку дашь?
Остужев вынул плоский бумажник, достал предпоследние десять рублей, грустно продекламировал:
—Что за комиссия, создатель, быть…
—…взрослой дочери отцом, — подхватила она, чмокнув его в щеку. Папуля, ты мой самый лучший друг!
«Который лишний на пиру», — подумал Остужев. Он слышал от многих: дети, устраивая вечеринку, просят родителей куда- нибудь «исчезнуть».Вот и сам дожил…
Жена его умерла две зимы назад. Умирала тяжко и долго. Онкологи предсказывали, — протянет несколько месяцев, а протянула почти год, мучаясь и мучая, так что порой он, не спавший ночь, утром шел в школу с тяжелой головой. Да и Оленька настрадалась.
Оставшуюся без матери дочь он, пожалуй, слишком жалел и баловал. Однажды на просьбу купить вещь стоимостью выше его скромного заработка отец заметил, что он простой учитель-словесник, а не Рокфеллер. «А мама бы мне не отказала», — нашлась смышленая Оленька. Остужев сдался, влез в долги и с тех пор боялся этого: «А мама мне…».
В школе его считали умелым, талантливым педагогом, сочинения учеников отмечались на городских олимпиадах, уроки его были интересными. Если надо, мог незаметно, с мягкой строгостью подчинить самых строптивых. Но дома терял талант…
Падал крупный снег. Невесомые снежинки тихо снижались в вечерних тенях, стремительно неслись наискось в свете фонарей и реклам.
Остужев жил у Александро-Невской лавры на Исполкомской улице, которую иногда по-старинному называл Консисторской. Он любил город, хорошо знал прежние названия улиц, считал себя «петербуржцем» и слышать не хотел о выгодном обмене на новый район.
Идя по Невскому, Остужев колебался — зайти ли сначала в магазин или позвонить сестре. «А может, не к сестре, а к Ирине», — подумал он, остановившись и глядя на цирковую рекламу. С Ириной, преподававшей химию, он познакомился около года назад в Доме учителя. Проводил. Потом несколько раз был в гостях. Нет. Туда не тянуло. Что-то было в ней рассудочное, неколебимое. Как правило, она никому не разрешала курить в комнатах. «Интересно, любит ли она цирк?» — улыбнулся Остужев.
Он не умел быстро и безошибочно проницать людей. И хотя понимал, что при внимательном наблюдении все в человеке кричит о его сущности, сам этого крика не слышал, доверяясь более своему сердцу, чем признакам. Но был один, которому он верил: если человек не любит цирк — значит, скверный человек.
Установил это он в давней молодости, когда впервые безоглядно был влюблен в женщину старше возрастом, экономиста по профессии. Как-то сидел он у нее на кухне, смотрел телевизор. Показывали цирк.
—Неужели ты можешь смотреть этот балаган! — воскликнула она и переключила на другую программу.
—Ты не любишь цирк? — спросил он.
—Терпеть не могу…
Не сразу понял он, что кроме «балагана» она терпеть не могла собак, кошек, была равнодушна к детям, к лесу, цветам, к самому Остужеву, любя лишь себя и деньги.
«Лучше к сестре, так-то оно спокойней. Только сначала что-нибудь купить», — решил он. И направился в магазин. Там было невпроворот.
Найдя конец петляющей очереди, встал за юношей с девушкой, которые увлеченно обсуждали, какие напитки и сколько покупать. Она диктовала, юноша записывал в записной книжке. Глядя на него, Остужев вспомнил Оленькиного молодого человека, морячка с четвертого курса мореходки, симпатичного брюнетика. И тут Остужев стеснялся даже постучать в комнату дочери, когда они запирались, не решался указать, чтоб убавили звук магнитофона, и никак не находил подходящего момента спросить, какие у нее отношения с морячком. «Надо все же, обязательно надо поговорить по душам. Дочь — не сын», — думал он…
—Здравствуйте, — прервал его думы бодрый голос.
Он поднял глаза и увидел миловидную курносую женщину в белом кружевном платке. Лицо ее улыбалось, рука тихонько сунула Остужеву деньги. Две шампанского, — шепнула она.
—Эй, пОртфель, чего примазываешь? Нехай постоит, умней всех, что ли! — крикнул кто-то за спиной, ожидая поддержки. Его не поддержали.
—Я пока в отдел займу. Хорошо? — громко сказала женщина, как ни в чем не бывало, словно своя. И стала проталкиваться к другой очереди.
—Знаешь, чем отличается портфель от пОртфеля? — приглушенно спросил впереди стоящий юноша девушку.
—Чем? — отозвалась она.
—В портфеле носят документы, а в пОртфеле — докУменты…
Остужев улыбнулся. До самой кассы гадал — откуда его знает эта женщина в кружевном платке?…
—Большое вам спасибо, — поблагодарила она, когда они с трудом выбрались из магазина.
—Откуда вы меня знаете?
Ниоткуда. Это так — для очереди. — Она уложила бутылки в хозяйственную сумку и вдруг предложила легко, как поздоровалась: — Пошлите к нам. У нас одни бабы…
«Не пошлите, а пойдемте», — внутренне поправил учитель русского языка и литературы.
—Благодарю. Зван в гости.
—Как хотите. С наступающим вас!
—И вас. — Он помедлил и спросил: — Вы любите цирк?
—Цирк? Очень люблю.
—Это хорошо.
—Так соглашайтесь. Пойдемте к нам.
—Благодарю, прощайте…
Снег падал, кружась в свечении огней, звучно сминался под ногами. Город доживал последние часы года, люди спешили домой, в гости, ловили такси, звонили друг другу, кто-то еще нес ёлку. И снег, словно, торопился обновить улицы праздничной полночи цветом зимы.
У телефонов-автоматов был час «пик «. Простояв минут двадцать, подосадовав, как не умеют люди ясно и коротко разговаривать по телефону, Остужев, наконец, сам набрал номер сестры — занято. В ухо капали частые, равнодушные гудки. Чуть подождал, еще раз покрутил диск — занято. Звонил, пока не застучали монеткой в стекло кабины, — все спешили.
«Ладно, значит дома, раз занято», — решил Остужев и побрел по Невскому до канала Грибоедова, где жила сестра.
Открыла ему дверь племянница Нина.
—Здравствуйте, дядя Юра! — удивленно воскликнула она.
—Здравствуйте, здравствуйте! — он вошел в прихожую.
Вешалка и стол завалены шубами и пальто, из комнат доносятся голоса, музыка, смех. Юноша с маской крокодила на затылке кричал в телефонную трубку: «Старик, это пшено, понял, я достал кассету — не кроши батон, понял!..».
—А папа с мамой где спрятались? — спросил Остужев, снимая оснеженную шапку.
—Они удрали в гости.
—Вот тебе и на-а-а, — протянул он. — К кому?
—Кажется, к тете Соне. Впрочем, точно не знаю.
—А ты что же?
—У нас своя компания.
—Понятно.
Из кухни выскочила белокурая принцесса с золотой короной, стала отнимать у юноши телефонную трубку.
—Ну ладно, пируйте. С наступающим.
—Вас тоже.
Остужев надел мокрую шапку-пирожок, собираясь уходить.
—Ой, дядя Юра, у нас маленький спорчик: пол-литра пишется вместе или врозь?
—Через черточку.
—Спасибо.
—Не за что.
Он вышел в снегопад, не зная, куда податься. Уже кабинки телефонов были свободны, и некоторое время Остужев звонил жившему рядом знакомому. Но, как назло, два раза впустую проваливались монетки, на третьей — он слышал голос, а его не слышали.
—Ну и ладно, — заключил Остужев, поглядел на часы — стрелки показывали без четверти двенадцать.
Невский пустел. На дверях ресторана «Садко» висела дощечка «Мест нет», несколько человек еще пытались проникнуть в ярко освещенное нутро ресторана, знаками подзывая через стекло швейцара.
Остужев направился к скверу на площади Искусств, где на высоком пьедестале в окружении белых деревьев возвышалась легкая пушкинская фигура. Он смел снег со скамьи, сел. Две девушки со свертками под мышками пробежали мимо, хохоча на ходу. Запоздалый дядя в дубленке, с букетиком мимозы, сойдя с тротуара, отчаянно поднимал руку перед машинами.
И Пушкин тоже поднял руку, будто хотел остановить такси, торопясь на не бронзовую, веселую пирушку. Нет, он никуда не торопился, торжественно предсказывая:
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал…
«Пробуждал. Значит, они, существуя в каждом, спят. И злые и добрые чувства спят, если их не пробуждать….А как же тогда кантовское удивление звездным небом и нравственным законом, данным всякому?» — спросил словесник Остужев, глядя на легко одетую фигуру поэта с забеленной головой…
Снег падал и падал, площадь, и улицы совсем затихли и опустели — до Нового года оставалось несколько минут. Остужев расстегнул портфель, улыбнулся, повторив: «В портфеле документы, а в пОртфеле докУменты», задержался, будто кто-то мог увидеть, как солидный человек одиноко распивает шампанское в сквере. Оглянулся — никого, только снегопад и белые деревья, и Пушкин — молодой, легкий, незлобивый.
В тишине из какого-то высокого окна донеслись крики «ура», бой курантов. Пальцы открутили проволочку над фольгой, хлопнула пробка, шипящая пена упала на снег…
—С Новым годом, Александр Сергеевич! — произнес Остужев, протянув руку с шампанским в сторону Пушкина.
…Далеко, за крышей Филармонии, взметнулась в снежное мешево зеленая ракета. Она остановилась, зависла в воздухе и, падая, искрясь, сгорела.