Вспыхнул на секунду огонёк зажигалки, последняя сигарета показалась короткой и безвкусной. Пора.
03 часа 20 минут.
Неслышно, без единого стука и всплеска, я соскользнул за борт яхты, и уж совсем скоро в черном небе только угадывались её медленно удаляющиеся благородные очертания. Мой обычный серый костюм отличался от всех прочих наличием водонепроницаемых полостей, вшитых под подкладку, а легкие туфли с пробковыми подошвами в одну минуту можно было снабдить перепончатым продолжением, и они превращались в настоящие ласты. Все это компактное и почти невесомое снаряжение, а еще плоская фляжка особого устройства, заполненная питательным раствором, запас опреснительных таблеток и два тюбика настоящего космического питания лежали до поры в той самой папке для бумаг, которая осталась на борту. Температура воды позволяла мне продолжать автономное плавание достаточно долго, а часы и компас исключали возможность потерять ориентацию во времени и пространстве.
Всего два вопроса изредка всплывали в моем сознании. Вопрос первый имел хоть какой-то, пусть не очень вразумительный, но все-таки ответ: «Папку с бумагами я оставил для того, чтобы мои записки сохранились именно на «Окрылённом». Зачем? Для кого? Об этом я не думал. Вопрос второй ответа пока не имел. Действительно: с какой целью я покинул яхту и куда собираюсь плыть? Когда-то, очень давно, мы охотились с Иваном в лесах Свердловской области. Точнее, браконьерили. Дело было весной, и каждое утро мы меняли место своей стоянки, не оставляя на твердом насте никаких следов. По тому крепкому насту можно было бегать даже без лыж. Вот и сейчас, похоже, я попытался оборвать свой след. Какое-то звериное чувство подсказывало мне, что мое тело должно оказаться между небом и землей. В буквальном смысле такое положение можно занять только на море. Я знал, что мое исчезновение очень скоро будет замечено, капитан остановит яхту, и все поиски сосредоточит в секторе кильватера, где я должен болтаться на воде, взывая о помощи. Рассчитав все это, я поплыл вперед, по курсу яхты, которая хоть и двигалась, но в сравнении со мной почти стояла на месте. За остаток ночи и утро мне надлежало покинуть квадрат возможных поисковых работ. Для этого пришлось размеренно плыть в кромешной тьме, руководствуясь только показаниями компаса. Но любая монотонная работа не мешает думать о чем-нибудь. Я плыл и вспоминал, не нарушая зыбкой границы реальности и вымысла.
Неужели я все-таки поверил в этот бред с кольцом из нефрита?
04 часа 15 минут.
Из личной хроники
«Жизнь человека, даже если она состоит из множества разных её вариантов, имеет одно общее начало. Какую-то географическую точку, в которой ты осознал свое появление на этом свете. Город Свиридовск, где я вырос, возник не на пустом месте. Дерзкая мысль выбрала на карте могучей страны точку, заполненную дремучим лесом, заливными лугами, покосившимися крестьянскими избами, старыми погостами и бездорожьем, и ткнула в эту точку твердым партийным пальцем. Его отпечаток навсегда остался на карте страны: след от прокуренного ногтя превратился в плотину гидростанции, папиллярные линии стали улицами, обросли деревьями и домами. Река Кама, в очередной раз укрощенная коммунистической партией, с жадностью проглотила никому не нужные заливные луга с бесплатной травой, маленькие деревенские кладбища и потемневшие от дождей и устаревшего времени деревни, попавшие в зону затопления. Никто и никогда не взвешивал с аптекарской точностью все плюсы и минусы великой стройки. Но можно с уверенностью сказать, что во всех окрестных деревнях, где русские, удмуртские и татаро-башкирские мужики со своими семьями, испокон веку жгли лучину и керосин, без появления электрической гидростанции, жизнь так и дремала бы еще лет сто, тупо лузгая семечки, утопая в навозе, осенней слякоти и глубоких снегах. Стройка оживила эту старую клячу и пустила в галоп. Так началась новая история нашего забытого края.
Местных колхозников не смутила необходимость срочного переселения со дна будущего моря: «нищему собраться – только подпоясаться», но наиболее практические мужики глубоко засомневались (и это есть зафиксированный историей факт), что реку Каму вообще можно перекрыть запрудой. Все плотины деревенских прудов, как известно, строятся с использованием глины, песка и навоза. Причем навоз в строительстве – самый главный материал. А для камской запруды, по смелым прикидкам самых опытных прудостроителей «надыть столь коровьего и конского назьма, что во всей округе не хватит ни коров, ни коней». В общем, плотина еще не была готова, а участок под затопление в сверхплановом порядке вырубался под корень. По правде сказать, уж не совсем под корень: и пеньки остались по метру и более, и сваленный лес вывезти оказалось невозможным. Однако же с плановыми заданиями управились в срок. Кое-где, правда, чуток промахнулись, и разнообразный лес по окраинам самодельного моря еще долго торчал из воды, бесхозно сгнивая на корню. Но это если по-вредительски всматриваться и внюхиваться. И в антисоветском злопыхательстве своём не видеть за ненужным лесом генеральную линию строительства: при наличии Советской власти, но без «плюса электрификации всей страны», коммунизм никак не получался. Науку «экологию» тогда еще не придумали, а потому никакого вреда рыбам от гниющего леса быть не могло. Чего уж там…
По указанию руководства мужики безропотно раскатали по брёвнышкам справные дома, перевезли их поближе к великой стройке и сложили обратно в срубы. Гнилушки дедовские бросили и могилки старые беспокоить не стали. Чего их тревожить лишний раз? Тем более что полное отсутствие Бога в Советском Союзе уже было научно доказано, многократно испытано взрывами различных религиозных зданий и практически подтверждено лётчиками, бывшими зэками и другими опытными людьми. К всеобщему удивлению, расширившему кругозор местного народа, запруда удалась на славу, и дело обошлось без экстренной сдачи навоза государству. Но вокруг плотины в палатках, землянках, времянках и бараках завелось столько всяких людей с детьми и стариками, что деваться было уже некуда, пришлось строить поселок гидростроителей, который и стал позже называться Свиридовском. Долгое время в Свиридовск приходилось добираться по голой земле, в него летали по воздуху и приплывали по реке. Но потом упорные люди построили железнодорожную ветку, а глубокие шрамы грунтовых дорог залечили бетоном и асфальтом. Веселые рабочие поставили ажурные металлические опоры, похожие на лопоухих детей безголовой парижской башни, и натянули между ними толстые провода, чтобы по широченным просекам электричество могло перетекать в другие города, не цепляясь за сучки жизнерадостных сосен и мохнатые лапы насупившихся елей. Так наш Свиридовск окончательно присоединился к государству и стал его частью…».
04 часа 55 минут.
Но, чуть раньше, в начале января 1969 года, когда Свиридовск не мог еще считаться полноценным ребенком нашей многодетной Родины, у меня возникла, наконец, возможность хотя бы на неделю оставить изрядно надоевший родительский дом и сам наш городок. Зимой, казалось, сама жизнь в нем влезала в тяжелую шубу, валенки, и шевелилась медленно и неуклюже, как укутанное дитя, которого вывели на прогулку после тяжелой болезни…
Моя сестрица проходила курс филологии в Пермском университете, и я счел своим долгом истратить появившиеся свободные дни на общение с ней и знакомство с областным центром. Сестра разрывалась в тот период между необходимостью сдавать экзамены, участием в студенческом конкурсе чтецов и, похоже, не очень счастливой любовью. Ни в одном из этих ее занятий я по известным причинам не мог ей помочь, и вся моя братская поддержка могла заключаться в молчаливом и деликатном сочувствии…
Вообще, наша семья оказалась довольно странной и весьма неустойчивой конструкцией. Все её части были очень слабо связаны между собой. Трудно сказать, кто стал этому виной. Детей в семье накопилось трое: я и две мои сестры. С самого детства ни одному из нас не удалось стать свидетелем каких-либо внешних проявлений пылкой любви или откровенной ненависти между отцом и матерью. Их жизнь между собой всегда являлась тайной, и это, возможно, явилось причиной глубокой скрытности каждого из нас. Причем эта скрытность так тщательно маскировалась, что и подумать о ней никто из окружающих не мог. Все как раз наоборот: мы всем казались ярко выраженными экстравертами. При полном внешнем благополучии что-то в семье сложилось не так. Может быть, нам не хватало ласковых прикосновений, которые в нормальных семьях помогают с лихвой восполнить недостаток слов? Не берусь объяснить, в чем тут дело, но силы взаимного притяжения почти не действовали в нашем доме. Нашу семью того времени можно сравнить с неизвестной науке системой разновеликих планет. Они самостоятельно вращались по своим орбитам возле условного центра, но в этом центре не хватало… солнца. Одна холодная пустота, к которой невозможно прикоснуться.
Первым из этой системы выпал отец. А мы, его дети, чувствуя астрономическую неправильность жизни, не стремились его удерживать. Нам оставалось следовать его примеру: отдаляться от семьи в поисках своего солнца. Любого объекта, лишь бы он согревал. Это многое объясняет в нашей жизни. Система планет давно распалась, и мне кажется, каждый из нас поймет когда-нибудь, что он – не планета, а спутник. Как Луна, способная только отражать.
05 часов 15 минут.
Однажды отец произнес: «Мне нужно кое-что тебе сказать…» Мы играли с ним в шахматы, и я с самого начала партии чувствовал в нём какую-то необъяснимую неловкость. Вроде бы он в чём-то передо мной провинился, а такого никак и никогда не могло быть. Больше всего я боялся, что он заговорит со мной о моей тайне, но и о ней не могло получиться никакого разговора, потому что отец ничего не мог знать. Мы напряженно смотрели на шахматную доску, как будто обдумывая очередной ход.
«Как ты смотришь на то, что я решил уйти от мамы?»
А как я мог на это смотреть?
Что я мог ответить, если он уже решил?
Веселые прятки и жмурки закончились, семейная шахматная доска навсегда сложилась пополам, и черно-белые фигурки бессмысленно перемешались.
«Нормально. Если тебе будет лучше, то уходи».
Дом заметно опустел и остыл, и все вещи в нем утратили часть своего внутреннего тепла. Они стали неодушевленными предметами домашнего обихода, временным бутафорским хламом, где всё – ненастоящее. Оно досталось мне одному, так как старшая моя сестра оказалась уже слишком взрослой, чтобы через полированную поверхность какого-нибудь шкафа почувствовать его внутренний космический холод, а младшая, к счастью, – спасительно маленькой, а потому ещё очень весёлой девочкой. Отец ни в чем не виноват перед нами. Но в шахматы я больше никогда и ни с кем не играл. Разлюбил.
05 часов 18 минут.
Воздух над поверхностью моря замер в глубоком сне. Вода тепла и спокойна. Мне нужно совершать плавные и однообразные движения, чтобы не тревожить эту невесомую тишину. Однажды я уже чувствовал себя маленьким червячком, который боролся изо всех сил за свою жизнь. Но тогда меня окружал космический холод и тайга, одинаково равнодушная и к жизни и к смерти.
Теперь я стал маленьким лягушонком, решившим попробовать свои силы и переплыть родное озеро. И вот он плывет и думает о своей серой лягушачьей жизни, не имеющей почти никакого значения в окружающем его огромном мире.
Но он плывет.
***
Мои отношения со старшей сестрой приобрели человеческую теплоту, наверное, в тот момент, когда она держала на коленях мою воспаленную голову, гладила мои слипшиеся от жара волосы и тихим голосом говорила какие-то утешительные глупости. Я умирал от кори, которой заболел в тринадцатилетнем возрасте. Наша младшая сестра весело прыгала в своей кроватке, в отличие от меня она легко переносила эту болезнь. Мягкие и прохладные руки старшей сестры – вот единственное, что я запомнил на всю жизнь. Она уехала в Пермь и вскоре тоже заболела этой совсем не смешной для взрослого человека болезнью. В чужом городе ей пришлось еще тяжелее, чем мне. Узнав об этом, я тайно плакал от горя и бессилия, потому что был еще очень слаб, и не мог прийти на помощь. Да, пожалуй, именно корь помогла нам не понять, а почувствовать друг друга. Легкое прикосновение рук… Наверное, когда человек умирает, очень важно, чтобы кто-нибудь оказался рядом и не умом понимал, а руками чувствовал, как плохо и страшно тому, кто уходит навсегда. Кто же будет со мной и с каждым из нас? Мы боимся почувствовать страх чужой смерти, и встречаем свою собственную не подготовленными как следует.
Я прекрасно понимал всю неизбывность страданий от первой серьезной любви, случившейся с моей сестрой. Она выросла человеком чистым и прозрачным, как и всё, что рождает глубокая провинция для освежающего разбавления мути и грязи больших городов. Её избранника я еще не видел, но он заранее не нравился мне уж только одним своим городским происхождением. Если сестру я невольно сравнивал с ласковой березкой в ту нежную пору, когда под белой еще не огрубевшей кожей пульсируют сладкие соки, то предмет ее любви по ее же описанию представлялся мне каким-то болезненным и заведомо бесплодным гибридом осеннего клёна и чахлой сосны. Что же иное могло вырасти на отравленной почве большого города? И почему именно он – счастливый избранник моей сестры? Выбор женщины всегда большая загадка: если она красива, то рядом с ней непременно оказывается какой-нибудь хилый большеголовый уродец, если она воплощение чистоты и непорочности, то ее как магнитом тянет к последнему выжиге и проходимцу. А если она, к несчастию, еще и умна, то будет одинока до той счастливой поры, пока не встретит в своей жизни настоящего мерзавца и бездельника, который сумеет полностью компенсировать все перечисленные женские добродетели и превратит дни и ночи любящей его женщины в полноценный ад. Это на первый взгляд нелепое устройство жизни спасает мир от слишком частого появления на свет настоящих дьяволов в человеческом обличье и гениев, способных окончательно всех запутать своим беспрестанным открытием все новых и новых законов мироздания. Обыкновенные люди просто не успевали бы привыкнуть к непрерывному усложнению понимания жизни. Кем же нужно стать, чтобы заслужить любовь красивой и умной женщины? Логика подсказывала мне, что шансов быть любимым у меня, практически, нет.
С монотонной грустью я думал (или мог думать) обо всем этом в насквозь промерзшем и дурно пахнущем салоне маленького АН-2. Каждый второй пассажир держал в руках темно-зеленый пакет из плотной бумаги, в который судорожно и мучительно отдавал дополнительную плату за скоростное перемещение в безжизненном пространстве неоднородного зимнего неба. Но уже через час, упав во все воздушные ямы, имевшиеся на пути, и собрав обязательную дань с большинства моих несчастных попутчиков, самолет все-таки приземлился в аэропорту «Бахаревка» и встал в ровный ряд себе подобных машин. Один вид этих надежных бипланов вызывает тошноту у опытного человека, а оглушительный рев их бензиновых моторов – прекрасное рвотное средство для особенно тонких и чувствительных натур, которым не нужно даже садиться в самолет или видеть его вблизи. К подобным, но еще более тонким натурам относилась и моя сестра: одна только мысль о полете… и всё, этого достаточно, чтобы возбудить физическую память нежного организма.
Свежий воздух и наступивший конец мучений ободрил всех нас, и мы покинули летное поле со скромным удовлетворением людей, совершивших самый обычный утренний подвиг, о котором в приличном обществе не принято говорить. Я едва тащил два огромных чемодана, где лежали домашние продукты, из которых я собирался готовить прочную и здоровую пищу для всей неподдающейся учету студенческой братии. В чемоданах лежали картошка и лук, сливочное масло и соленое сало с чесноком, замороженная лосятина и свинина, наша знаменитая квашеная капуста и домашнее варенье. В них были и кое-какие мелочи: мука для блинов, крупы, соленые грузди, сушеные белые грибы, соленый укроп, консервированная паста из листьев ревеня для зеленых щей, свекла, морковь, пара небольших кочанов капусты, перец горошком и так далее. Я полностью подготовился к автономному поддержанию жизни десятка голодных студентов в течение десяти дней. Мне не хватало только посуды, воды и соли, хотя любимую чугунную сковородку я все-таки прихватил с собой. Сестра встретила меня открытой радостью, но без демонстративных поцелуев, способных смутить любого серьезного человека. Из аэропорта мы отправились с ней через весь город в ее скромную обитель на улице Генкеля. Сначала ехали на автобусе, а потом пересели в старый пучеглазый трамвай, который тащился по городу медленно, как измученная работой лошадь. Только иногда, вспомнив свою довоенную молодость, он позволял себе чуть ускорить свой бег, с тем, чтобы остановиться на ближайшем перекрестке для долгой передышки. В трамвае было ужасно холодно, и все его окна покрылись толстым слоем инея. Я продул в этом грязно-белом панцире маленькое смотровое отверстие, чтобы хоть что-то видеть и своим чуть-чуть преувеличенным любопытством сгладить неловкое молчание, которое возникает между родными людьми, отвыкшими друг от друга.
Зимняя Пермь успела скрыть всю свою неопрятность в глубоких и грязных сугробах, из-за которых даже на центральных её улицах торчали покосившиеся и давно отжившие свой век деревянные дома. Огромная деревня, явно подпорченная одинаковыми коробками пятиэтажных домов, или стареющая женщина, которая пытается обмануть себя толстым слоем грима – вот чем казалась мне старая Пермь через слепнущий от дыхания глазок на трамвайном стекле. Трамвай добрался, наконец, до незримой финишной черты, из последних сил пересек ее и примерз всеми своими колесами к блестящим рельсам. Пермь Вторая. Двери с лязгом открылись, и мы вышли. В голубом небе ярко светило маленькое зимнее солнце. В морозном воздухе остро пахло общественным туалетом, угольным дымом множества вагонных печурок и дешевыми щами из кислой капусты. Все это указывало на близость железнодорожного вокзала, откуда можно укатить в любую часть нашей необъятной и хорошо охраняемой страны. Даже к обидевшимся на что-то, но все-таки дружественным китайцам в их таинственный Пекин можно было попасть без пересадок прямо с этого вокзала.
***
Общежитие, где жила моя сестра, как и любое подобное место, являлось замечательным устройством для проживания начала жизни. Без общежитий немыслимо воспитать в человеке чувство коллективизма и незримой общности судьбы, очень вместительной и единой для всех. Стены в комнате оказались покрашенными от пола до середины темно-зеленой масляной краской и наверняка утешали воспаленные учёбой взоры студентов своей незыблемостью. Выше этой панели стены были выбелены серой известью и под прямым углом переходили в потолок с электрической лампой по центру, без больничного белого плафона или круглого мещанского абажура. Железные кровати с панцирными сетками во всех комнатах были заправлены синими байковыми одеялами, что создавало полезное ощущение казенной временности проживания. Я знакомился с компаньонками своей сестры по мере их появления после зачетов и экзаменов. Ни одна из них не могла вызвать во мне живого интереса, потому что на фоне моей сестры все они выглядели слишком обыкновенно. Кроме того, сердце мое уже давно и непоправимо занимало страстное чувство, в котором я мог сознаться только самому себе. Других женщин для меня просто не существовало. Я вежливо слушал щебетание студенток о формальной логике, софизмах и силлогизмах и не сомневался, что в практическом русле жизни эти зыбкие островки знаний не помогут девушкам долго удержаться на поверхности. Все они рано или поздно утонут в повседневном быте семейных забот, станут некрасивыми рыхлыми тётками из очередей за колбасой с авоськами, сумками и равнодушными коровьими глазами, в которых давно истратилась надежда. А вот я не утону. Отец научил меня плавать самым жестоким, но верным способом. Когда мне исполнилось восемь лет, мы отправились с ним на Черное море. Однажды он посадил меня в лодку, и мы поплыли далеко-далеко. Берег был едва виден, я мечтал о чем-то с закрытыми глазами, но не спал. И вдруг страшная сила выкинула меня в воду. Я вынырнул и попытался ухватиться за транец, но он ушел от меня. Я что-то кричал, но отец вовсе не собирался меня спасать, и мне пришлось плыть за лодкой, чтобы не остаться одному над бездной. И тогда я почувствовал себя маленьким упорным лягушонком, который не может утонуть.
Странная штука память. Она может запнуться на обыкновенном слове. Из этого слова, как из невидимой спящей почки на корявом стволе дерева, вдруг вырастает неожиданная ветка, которая живет отдельно от основной кроны и выглядит чем-то лишним и ненужным. Но и в ней есть, наверное, какой-то смысл?
Я лег на спину, решив, наконец, отдохнуть. Мой костюм обладал завидным запасом плавучести, и это позволяло совсем не шевелиться. Я лежал, полностью расслабившись, и вспоминал свой первый вечер в комнате общежития, где жила моя сестра…
***
Вне всяческих норм и правил вместимости, эта комната наполнилась молодыми людьми и девушками. Они дружно поедали вкусный суп и жареную картошку – самые простые блюда, которые мне удалось приготовить на неуютной общественной кухне. Там, на этой кухне, приходилось смотреть в оба: и кастрюлю с супом, и шкворчащую сковороду могли утащить из-под носа неопытного повара, а потом незаметно вернуть, но уже без содержимого. Такое мелкое хулиганство считалось особой ловкостью, тем более что истинных хозяев готового блюда могли пригласить к столу и от души накормить их же картошкой или супом. Первый мой опыт удался на славу: стук ложек и гробовое молчание за столом – лучшая похвала повару. Я понял, что всех моих запасов хватит не более чем на неделю, но это меня не огорчало. Я скромно наблюдал за молодыми парнями, в грубых свитерах, от которых пахло псиной, неухоженностью холостяцкой жизни, дешевыми сигаретами и кислым алжирским вином. «Гибрид клёна и сосны» тоже находился среди них, но если и отличался от всех прочих, то только сигаретами «Таллинн», негритянской шапкой рыжих волос, рокочущим басом и внешностью, несомненно, пугающей маленьких детей и беременных женщин. Внешне он полностью соответствовал моей теории женского выбора: иного, более подходящего человека, я уже и в мыслях не мог представить себе рядом с любимой сестрой. Я искренне поверил: из многих тысяч или даже миллионов особей мужского пола только он один мог стать подлинным, глубоким и, очевидно, заслуженным несчастьем всей ее жизни. Слишком она была хороша, чтобы связать свою судьбу с обыкновенным красавцем-мужчиной, любящим, преданным и заведомо неспособным подарить своей жене полный набор страданий: от супружеских измен и предательства, бесчисленных долгов и злобных сплетен, основанных на неопровержимых фактах, до общественного осуждения и родительского проклятия. Избранник моей сестры всем своим видом обещал сделать ее жизнь недолгой, но полнокровной и яркой. Я видел ее счастливые глаза и понимал, что если осмелюсь выразить вслух все свои опасения, безусловно, ограниченные скромной фантазией, то сразу стану врагом родной сестре до конца своих дней. А если решусь убить его и совершу этот полезный обществу поступок, то разобью всю ее жизнь, и она сделается несчастной навсегда. С другой стороны, ни одна другая женщина, кроме моей сестры, не смогла бы полностью и без остатка поглотить весь вред, исходивший от этого человека и тем самым, возможно, спасти мир от разрушений и бесчисленных бедствий. Мне оставалось только мудро молчать, полностью отдавшись своему опыту и интуиции.
Я спал в мужской комнате, которая отличалась от девичьей только крепким запахом грязных носков, табачных окурков и отсутствием милых безделушек, украшающих казарменное пространство. Я не изменил своего первого впечатления о городе, но по настоянию сестры уже дважды побывал в опере. И пока Германн добивался правды от старой картежницы, а толстый Онегин убивал понарошку не менее упитанного Ленского, я пил пиво в буфете театра с Сережей Скворцовым, приятнейшим малым, назначенным мне в провожатые. Он комментировал мне либретто, чтобы я не попал впросак перед сестрой, да так, что я корчился от смеха, давился пивом и хотел писать. Под осуждающими взглядами жриц театрального гардероба мы уходили задолго до конца представлений, посетив «на дорожку» солидный туалет и освободившись там от ненужных забот. Я до сих пор благодарен сестре за то, что она снабдила меня именно таким, абсолютно свободным от авторитетных мнений проводником. Он совсем не умел изображать чопорную серьезность, и полностью лишил меня оснований к тому, чтобы навсегда возненавидеть оперное искусство. Хотя сделать это, учитывая мой ранний нигилизм, было очень легко.
***
Каждый вечер, кто-нибудь из обитателей комнаты рассказывал мне историю своей несчастной любви. Я помню миниатюрного и печального корейца Ни и фотографию его прекрасной кореянки-дюймовочки. Я помню Пашу Волкова без передних зубов, с длинными ногами и печатью волчьего одиночества на некрасивом лице. Мне казалось, что жизнь моя уж почти кончена, и эти молодые люди как будто чувствовали во мне трагический опыт неразделенной любви. Она съедала меня изнутри и делала мудрым слушателем, способным на глубокое сочувствие. Я слушал их истории со всем вниманием человека, который осознает всю тщетность утешений, и способен помочь только лишь состраданием, не требующим слов.
А может быть, это любящая сестра чувствовала мои мучения и пыталась деликатно обратить мое внимание на чужую боль, чтобы мне не было так одиноко в этом мире? Может, и так. Перед самым сном я грустно думал о своей бесконечно длинной жизни, о своем будущем, в котором уж никогда не будет счастья. Я тихо мечтал о том, что когда-нибудь, лет через тридцать или сорок, когда стану совсем не пригоден для приключений и подвигов, то непременно напишу детский рассказец об этой поездке к сестре. И начну его со слов: «Когда мне исполнилось четырнадцать лет, у меня возникла, наконец, возможность хотя бы на неделю оставить изрядно надоевший родительский дом…». Потом я засыпал. А моя душа, освободившись от дневных забот, неслышно улетала в родной Свиридовск, чтобы всю ночь просидеть у изголовья любимой девочки…
06 часов 20 минут.
У неё было славное и очень нежное имя, но я смог узнать его только через год после нашей первой встречи. Как же смешно это звучит: «нашей первой встречи»… Мы встретились на спектакле «Снежная королева». На сцене я увидел маленькую ромашку в танце цветов, и уж больше никого не замечал. Я не мог ни понять, ни объяснить себе: почему каждая клеточка моего щуплого мальчишеского тельца мгновенно намагнитилась от присутствия именно этой миниатюрной голубоглазой девочки? Никогда ещё в своей коротенькой десятилетней жизни я не испытывал подобного восторга. Тогда мне казалось, что во всем зрительном зале она видит только меня одного и танцует только для меня, потому что и на сцене и в зале никого кроме нас просто нет. Что-то огромное и страшное своей необъяснимостью мгновенно заполнило меня изнутри и, не помещаясь в теле, рвалось наружу. Меня бросало то в жар, то в холод и с этим ничего нельзя было поделать. Продолжение спектакля перестало меня интересовать, потому что моего цветка, моей ромашки не стало. Она исчезла за кулисами. Откуда же мне было знать, что я впервые столкнулся с тем, что называется обыкновенным и притерпевшимся ко всему словом, которое вмещает весь смысл существования человеческой души. А то огромное, что не могло во мне поместиться, как раз и стало моей душой, которая до поры до времени тихо пряталась где-то внутри, сжавшись в маленький комочек. Если раньше я обычной каплей падал на землю, то сейчас я стал окрылённым семечком одуванчика и мог воспарить в бездонное небо от малейшего взгляда бесконечно любимых глаз. Я вышел из зала влюблённым безумцем, хотя еще и не знал об этом. Единственное, что я понял сразу: у меня появилась тайна, и об этих моих непривычных и стыдных чувствах не должен знать никто-никто на всем белом свете.
У неё было славное и очень нежное имя…
06 часов 40 минут.
Нет, спать мне нельзя. Пора заканчивать это сонное покачивание над морской пучиной. Если бы не компас, то, перевернувшись со спины на живот, я бы не представлял, куда мне плыть. Пить пока не хотелось. Я выдавил немного питательной пасты из тюбика прямо в рот и на этом мой ранний завтрак окончился. По моим расчетам я удалился от начальной точки моего заплыва километров на десять. Меня по-прежнему не беспокоил холод: дамские резинки стягивали брюки на щиколотках, а рукава пиджака на запястьях. Пояс из того же материала плотно прижимал полы пиджака на бедрах. Вода внутри этого самодельного гидрокостюма нагревалась от моего тела. Некоторые неудобства я, конечно, испытывал, но чем меньше об этом думаешь, тем легче жить. Тем более что в ночь на 22 августа что-то произойдет. Так написано на внутренней поверхности моего кольца из нефрита:
«21.08.06. 23.59. Anser ferus. Вспомни мечту».
Я обнаружил эту надпись случайно, уже после смерти Ольги, и сразу вспомнил ее странную просьбу: не снимать кольцо. Я точно помню, что никакой надписи на кольце никогда не было. Нет, думать нужно о чем-то другом…
Через сутки я буду чувствовать себя как огурчик. Малосольный и хрустящий огурчик. После некоторых событий далекого детства я не прикасался к ним лет тридцать.
О чем я должен вспомнить? Почему я один посреди этого моря?