ОТОРВА 4. МЕТАМОРФОЗЫ

ОТОРВА 4. МЕТАМОРФОЗЫ

Утром долго не мог подняться с постели.
Кружилась голова, и спутано роились мысли:
«Всё рухнуло в один день. Они все вели со мной подлую игру, а Зару хотели подсунуть для утешения. Вдарил меня точно Толя, сзади стоял он. Они соседи с этим чеченом по тюремной камере.
А этот… говнюк Костя, наверно, Рустам заплатил ему, чтобы привёз меня с Ларисой. Да мог и бесплатно подставить, в отместку, что моя подруга отвергла его.
Моя подруга? Нет у меня никакой подруги, есть ненасытная суккубка, жаждущая диких сексуальных наслаждений.
О! Лучше не думать об этом!»
Я собрал вещи Ларисы, которые были у меня дома, и отнёс в её квартиру, пока она не возвратилась в город.
Она выпала из моей жизни.

В понедельник, после работы, заскочил Фаукат с бутылкой хереса.
— Поздравь меня, устроился инженером в Топэнерго.
— Поздравляю.
Фауката за пьянку выгоняли с работы отовсюду. В последнее время он числился в охране зоны прапорщиком, но кому нужен пьяный прапор с оружием?
Он сидел без работы больше месяца и вот, наконец, устроился по старым милицейским связям.
— Где ты пропадал вчера? Звонил, звонил тебе.
Я рассказал ему унизительную для меня историю.
— Много видел я разного бабла, — отреагировал бывший мент, — но твоя девка бьёт все рекорды по сволочности. Откуда такое в шестнадцать лет?
Но я не стал раскрывать другу потрясающий секрет оторвы. Вновь испечённый «инженер» ни хрена не соображал в современной науке, а всё, что касается загадочных тайн эзотерики характеризовал одним словом: «Шизо!»
Взяли ещё две бутылки крепкого вина, мой организм требовал заглушить нанесённую психическую травму.

Вышли вдрызг пьяные из дома.
К подъезду подходила компания крепких ребят, пять-шесть человек. Фаукат уставился на приближающихся с бычьим видом исподлобья. Я знал эту его воинственную стойку и дёрнул за рукав:
— Пойдём!
Не тут-то было. В толпе бывший мент опознал знакомого «отморозка», которого когда-то доставлял в участок. В нём в пьяном виде просыпался легавый азарт властной вседозволенности, он закрепляется на всю жизнь, хотя давно уже не подкрепляется звёздочками на погонах.
— Эй, ты! – задрался он и схватил старого знакомого за рукав.
Парни, то ли пьяные, то ли обкурившиеся: глаза горят, руки чешутся, сразу узнали бывшего притеснителя их вольной жизни, ныне бесправного.
Здоровый дылда из команды крикнул:
— Получай сраный мусор! – и сбил Фауката с ног ударом в голову сзади. Тот рухнул на асфальт, а вся команда начала пинать его ногами.
Я избегал вступать в драку лишний раз, но тут избивали моего друга, а мне самому только вчера нанесли такой же удар по башке.
Я подсёк громилу ударом ноги в колено, он с проклятием упал рядом с Фаукатом, и врезал кулаком в морду тому, за которого цеплялся татарин.
Это было всё, что успел я совершить, озверевшие парни сбили с ног меня и тоже начали пинать ногами. Но, по крайней мере, я отвлёк их своим нападением от поверженного друга, которого вполне могли бы забить, не переключись на меня.
Один из них ударил меня носком ботинка прямо в лоб и рассёк бровь. Мне удалось приподняться и тоже расквасить обидчику морду ударом снизу, с того слетела кепка, которая оказалась подо мной — тут же кто-то другой снова сбил меня.

В это время, несомненно, к нашей пользе, ввиду превосходства противника по численности, завыла сирена. Милицейский газик, совершавший дежурный объезд, заскочил с асфальтового кольца прямо на арену сражения. Компания пустилась наутёк, и менты не изловили никого.
Я был в силах подняться, вскочил на ноги, кровь заливала глаза, но увидел, что Фаукат лежит без чувств и закричал истерично:
— Убили!!!
Прибывшие узнали бывшего сослуживца, подбежали к нему, и один стал делать ему искусственное дыхание рот в рот. Но тот не реагировал никак, вперив в небо открытые остекленевшие глаза. Меня затрясло.
Капитан, начальник караула, внимательно смотрел за процедурой оживления пострадавшего и, вдруг, резко наклонился к его уху и гаркнул:
— Милиция!
Фаукат… моментально вскочил, как ошпаренный.
Капитан довольно улыбнулся действию волшебного слова.
Нам помогли забраться в газик и повезли сначала в скорую. Я видел, как один из ментов забрал кепку из-под меня в качестве вещественного доказательства.

В скорой нам промыли раны на голове и сделали перевязку. Оба мы чувствовали себя совсем трезвыми, хотя выпили три больших бутылки мадеры. Видимо, резкие удары по голове выбили алкоголь из мозгов и не позволили ему внедряться дальше.
Мы с Фаукатом подошли к большому зеркалу в приёмной скорой.
Из него смотрели на нас помятые лица в синяках с белыми повязками на головах. Мы посмотрели друг на друга и расхохотались, а Фаукат произнёс:
— Живём трудно, но интересно!
Газон отвёз нас в отдел милиции, где с пострадавших сняли показания. Я не знал никого из гладиаторов, а Фаукат, по каким-то причинам, тоже заявил, что видит их в первый раз.
Майор, писавший бумаги, успокоил:
— Ничего, Федя, найдём их! Вот она кепочка, — похлопал он по вещдоку.
Корпоративная солидарность обязывала изыскать и наказать покушавшихся на жизнь сотрудника милиции, пусть и бывшего.

Дали больничный по случаю сотрясения мозга. Фаукат не стал обращаться к врачам, правильно расценив, что не стоит начинать карьеру инженера с больничного листа.
Лариса прискочила в мою квартиру, как ни в чём не бывало.
— О, это тебя Толька вдарил! – возмутилась она, увидев белую повязку на голове, — сволочь!
Я не стал объясняться с ней, хотя взгляд её был искренне сострадательный.
— Ты не должна больше появляться здесь! – твёрдо произнёс я и взялся за связку ключей, чтобы отцепить свои от квартиры и гаража.
Оторва резко выхватила всю связку и попыталась сбежать. Я схватил её, чтобы восстановить имущественную справедливость. Мы стали бороться. Когда она поняла, что всё равно я справлюсь с ней и заберу свои ключи, то совершила акт, повергший меня в изумление.
Она расставила ноги и, оттянув трусы, засунула связку в своё влагалище. Только и мелькнули перед моими глазами раскрывшиеся алые губы, которые тут же захлопнулись, поглотив металлоизделия.
Пока, ошарашенный, приходил я в себя, суккубка захлопнула дверь с другой стороны.

Вечером зашла Юля. Она не знала, что мы разошлись с Ларисой.
Эта хрупкая черноволосая девушка, с тонкими чертами лица, удлинённой шеей, узкими плечиками, но с выдающимися выпуклостями, всегда привлекала меня.
Она смотрелась живой Барби, которой для сексапильности приделали большие груди и ягодицы. Но, при наличии Ларисы, которая затмевала всех, я только лишь иногда бросал на куклу короткие похотливые взоры.
Юля застала меня в белой повязке на голове, я сидел и записывал кассеты, решил поправить финансовые дела.
Я сообщил Юле без подробностей, что выгнал Ларису за хамство. Она и не стала уточнять:
— Лариска наглая, мы все просто молчим, чтобы не связываться с ней.
Очевидно, первое, что пришло в голову подружке: Лариса вдарила чем-то тяжёлым меня по башке, она была, однажды, свидетелем, как разбушевавшаяся фурия побила половину хрусталя, оставшегося от моей семейной жизни.
— Делать нечего! Посижу с тобой, послушаю музыку?
— Да, ради тебя, бросаю запись, будем наслаждаться музыкой в комфортных условиях. Садись к столу!
Польщённая девушка села в кресло, а я принёс коньяк и закуску.

Юля рассказала, что поссорилась с Игорем. Причиной тому было его поведение на дискотеке, которую он вёл вместе с Виктором. Диск-жокеи сами не танцуют, но Игорь изредка выходил только с Юлей на круг, вызывая зависть нимфеток. Все нимфетки фанатились привлекательными ведущими, хотя и старших их на десять-пятнадцать лет.
Но тут Игорь в наглую пошёл танцевать с Фифой, эту кликуху дали юной фигуристой блондинке, поражающей публику ультрамодными шмотками, которые привозил ей папа из-за границы. Сегодня она вырядилась в фосфоресцирующие в полумраке дискотеки лосины, сверху которых накинула только полупрозрачный топик, условно прикрывающий верхнюю часть тела. Светящиеся в темноте высокие стройные ножки с блистающей аккуратной попкой, вдрызг разбили сердце увлекающегося диск-жокея.
Юля не выдержала и сбежала с дискотеки, а на звонки Игоря потом бросала трубку.

— Значит, друзья по несчастью, — чокнулся я с Юлей.
Я поставил Модерн Токинг. Вся молодёжь западала на дискотечную музыку. Голоса Томаса и Дитера, с чётко выверенным влиянием на психику слушателя, отзывались печалью в наших опустошённых сердцах, которую хотелось заглушить.
Танцуя с девушкой, я с удовольствием целовал губы её маленького ротика, что вызывало желание исследовать нижние губки на предмет соответствия их размеров верхним.
Потом мы послушали Бэд Бойз Блю, Фредди Меркури, а на Си-си-кетч завалились в постель.
Мне было хорошо с милой, спокойной Юлей, совсем непохожей на бурную, энергичную Ларису.
И страстно хотелось исследовать незнакомое молодое тело.
Юля обнимала и целовала меня, позволила снять с неё бюстгальтер и заводилась от массажа маленьких сосков моими губами.
Фаукат, как-то, сообщил мне свою статистику: именно маленькие соски грудей, а не ротик, безошибочно свидетельствуют о малом размере заветной щелки.
Но Юля категорически препятствовала покушению на нижнюю часть тела. Она молча сопротивлялась, что вконец измучило мой изнывающий орган.
Наконец, мне удалось снять с неё трусики, ощутив пальцами небольшие аккуратные пухлые губки.
Тут девушка взяла в руку мой рвущийся к удовлетворению снаряд и умелыми движениями быстро разрядила его на свой гладкий животик.
— Юля, ты, что девушка? – спросил я.
— А по-твоему, я мальчик? – отшутилась она.
Мы провели с ней половину ночи в мучительной сладостной борьбе, но она всегда удовлетворяла восстающего нахала своим маленьким кулачком.
— Возьми его в верхние губки! – попросил я.
— Нет, тогда ты точно изнасилуешь меня в нижние, — не согласилась Юля.

На утро, не выспавшимся, нам пришлось быстро-быстро собираться на работу.
Подрёмывая в кресле, размышлял я о странностях поведения великолепной стервочки. Совершенно не было на неё зла, наоборот, примешивалось уважение за стойкость по охране волнующей тайны неприступной крепости.
Слепки удивительных пальчиков словно отпечатались на кожице моего члена и продолжали возбуждать.

Дома вечером зазвонил телефон.
— Только не бросай трубку! – попросила Лариса.
Я не бросил.
— Ты не знаешь всей правды с Рустамом. Пусть я блядь в твоих глазах, но не согласись я, тебе бы не выбраться оттуда живым.
— Ты сама тянула туда.
— И это ты не понимаешь. Мне ещё Костя сказал, а потом чечен, что если я не приеду, то нас подстерегут где-нибудь на дороге за зоной, и тогда он изнасилует меня на твоих глазах.
— Хочешь оправдаться?
— Думай как хочешь.
Я молчал. Потом поймал себя на мысли, что только и жду повода оправдать Ларису. А она сказала заискивающим голосом:
— Слушай, приходи ко мне. Я пельменей настряпала, вина с собой не бери, у меня есть «Абсолют».
Кто хоть раз слышал мелодичный голос оторвы в трубке, ещё не зная её, уже очаровывался.
— Тебе бы работать в сексе по телефону, — сказал как-то я ей.
— Я, же, приглашаю только поговорить, — продолжила Лариса, уловив моё смятение, — ты продвинутый мэн, глупо прекращать всякие контакты!
— Хорошо, – сдержанно согласился я.

А ноги сами несли меня к дому соблазнительницы.
Лучезарное сияние лица девушки, открывшей мне дверь, ослепило наповал.
Она широко раскрыла руки, намереваясь заключить в материнские объятья.
— Жить надо легче, а на вопросы смотреть ширше! – приготовила она неотразимый аргумент.
— Пошла ты к чёрту с домашними заготовками! – увернулся я, — поговорить, так поговорить.
— И с домашними пельменями тоже к чёрту? – продолжала улыбаться она.
— Нет пельмени и «Абсолют» — на стол!
— Уже сварила, птенчик!
И как в ней уживались сразу вместе нежность и насмешка?

Выпили.
— Сколько мы не виделись? – спросила Лариса.
— Две недели. Учишься уже?
— Учусь, а вечером дома одна. Не поверишь, за всё время ни с кем не виделась, кроме колледжа.
— Ой ли? Всё-равно покоя не дают.
— Ну, конечно, Марина звонила, потом бросила, послала её на три буквы.
— А обожатели?
— Вон один ходит, — махнула она в сторону окна.
Я выглянул, там через дорогу вдоль леса дефилировал Виктор в задумчивой позе байроновского Чайльд Гарольда.
— Этот не только звонит, но пытался прорваться с букетом гладиолусов.
— И как? – ревниво заиграло сердце.
— Сам видишь — никак!
Если бы в этот момент Лариса подошла ко мне, то, несомненно, мы опять слились бы вместе.
Но она продолжила тему.
— Знаешь какой у меня характер? Могу месяц быть одна и всех отгонять. И не пить совсем. А потом напьюсь, иду на улицу и ловлю первого встречного мужика, чтобы отдаться ему. Никто ещё не отказался.
— Ещё бы! – вырвалось у меня.
— Но только на одну ночь! Потом он зря охаживает неделями, но отстаёт, в конце концов.
— Ты как царица Тамара. Та только приказывала отрубать голову.
— Ну, у меня нет придворного палача, — покрутила оторва плечами.
— Так у Витьки девок – тьма!
— Он сказал: «променяю всех на тебя одну».
Я задумался.
— Ты сегодня после «Абсолюта» свистнула бы его сюда?
— Не знаю, я тебя хотела!
— А со мной тоже только на одну ночь загадывала?
— Так и было, только ты у колледжа меня уговорил.
— Дела.
— Вадик, люблю я тебя!
По щекам девушки потекли крупные слёзы.
Через несколько минут Ларисин диван издавал упоительную скрипучую музыку под нашими телами.

— А помнишь, мы решили, что будем мужем и женой?
— Помню.
— Не раздумал?
— Тебе нельзя по закону замуж без разрешения родителей.
— А оно у меня есть!
Обнажённая Лариса выскочила из-под одеяла и нашла в серванте листок.
— Вот! – улыбаясь довольно, протянула она его мне.
Это была нотариально заверенная копия с подписями обоих родителей.
— А мать как подписала? – удивился я.
— Мать не дура, она сама и предложила. Она сказала, что иначе я пропаду с мужиками и пьянками, а разлюбитесь – разойдётесь.
— А, что мы мало пьём?
— Вадик, это было лето. Сейчас я учусь, пить будем только по выходным. Ну зачем давать невыполнимые обещания – не пить совсем, — заглянула она в мои глаза, — только душу зря травить.
— Да, нормально раз в неделю! – засмеялся я.
— А я две недели без тебя ни капли в рот.

Она была такая мирная и домашняя, что мне подумалось: наверно суккуб, напитавшись до одурения её развратного секса с кавказским красавцем, улетел из её тела в чьё-то другое.
Как ни старался я, мысль об измене не выходила из головы.
Лариса на самом деле решила выйти за меня замуж. Она позвонила к вечеру на работу:
— Ты закругляйся и в загс. Я написала заявление, жду там.
— Ладно, — ответил я.
«А что «ладно», — подумал потом. Она самодурка, но я то взрослый человек. За плечами два неудачных брака, а с ней … С ней, вообще, с ума сойдёшь».
В общем, в загс я не поехал, а домой. «Вернётся, отболтаюсь как-нибудь». Посмотрел на часы, до закрытия загса – пять минут.

Не тут то было. Упорству юной претендентки на семейную жизнь можно было позавидовать.
— Что случилось? – раздался звонок, — ты не любишь меня? – голос сквозь слёзы, — я задержала заведующую коробкой конфет. Ну приезжай скорее!
Наверно никогда ещё в жизни не испытывал я столь сложного смешанного чувства сопротивления, растерянности, радости – всё вместе.
Подъехал к загсу.
Лариса мило болтала за столом с заведующей, как с близкой подружкой, хоть та и была старше втрое.
«Ну всё!» — покорился я. «Она уболтала её бесповоротно, а двое меня сомнут».
Впрочем, никто и не дал сказать мне ни одного слова.
— Расписывайся! – подсунула «невеста» заявление.
Я взглянул. Там стоял минимально допустимый срок для регистрации брака – один месяц.
— Давай запишем два? – только и нашёлся я.
— Можно зачеркнуть «один» и сверху написать «два», — пропела заведующая.
— Я согласная, — быстро проговорила Лариса.

Мы вышли из загса.
«Дурак, какой дурак!» — шептал мне аналайзер.
«Как кружится от счастья голова!» — пело эмоциональное полушарие.

Моя милая невеста целый месяц вела себя как шёлковая. Я купил списанный на работе компьютер, и она с увлечением воспринимала мои уроки программирования. На конкурсе колледжей отрасли, прошедшем в нашем городе, на самую удачную программку, она заняла первое место. Я тоже присутствовал на нём. Директор колледжа хотел наградить папу, то есть меня, почётной грамотой за помощь в обучении подрастающего поколения и был потрясён известием, что я не папа.

Теперь Лариса не тянулась к выпивке, мы любили друг друга со всё возрастающей нежностью без рискованных экспериментов, но самое интересное – её хамелеоны перестали играть всеми цветами радуги и излучали устойчивый тёплый свет.
Я позвонил Людмиле.
Сначала она пришла в ужас:
— Ты решил жениться на Ларисе?!
Я рассказал, как случилось.
— Это бесперспективная связь, ты только опозоришь себя в городе!
— Но ты сама говорила, что она лучшая девочка, что жить я без неё не смогу. Она стала совсем другой!
И поделился деталями по поводу произошедших перемен в наших отношениях.
Людмила задумалась:
— Брак серьёзная вещь. Я вот попросила Геру отложить нашу регистрацию до весны, проверить отношения.
— А мне Лариса с трудом дала только два месяца.
— Слушай, а, может быть, злая эфирная сущность сбежала из неё?
— Может быть, но в глазах не видно дьявольской игры!
— Тогда приходи с ней ещё раз на кирлиан, посмотрим.
— Сам хотел попросить тебя об этом, — вздохнул я, — нельзя безоглядно принимать серьёзное решение в жизни.
— Она увлеклась программированием?
— Да, ей это нравится.
— Скажи, что хочешь показать ей возможности нашего большого компьютера, подготовь задачку. А потом протестируемся, как бы между делом.
— Ну, ты умочка!
— Ладно, ладно, приходите в субботу.

На этот раз Людмила пришла без Германа. Позанимались задачкой.
Потом Лариса сама спросила:
— А кирлиан у вас заработал?
— Гера еле исправил.
— Ой, здорово! Хочу посмотреть душу.
Людмила поступила на этот раз крайне предусмотрительно. Когда мы оба проехались на тележке, она усадила Ларису за столик в стороне и сунула ей распечатки с результатами программной задачки:
— Изучай пока, компьютер долго будет обрабатывать, в тот раз мы загубили его в форсированном режиме.
— А-а-а! – с пониманием засела Лариса за распечатки.
А мы с Людой вперились в экран.
— Чисто! – прошептала она, — чисто!
На объединённом снимке над нашими с Ларисой телами светилась спокойная замкнутая аура лимонного цвета.
Ларису не проведёшь.
— Уже готово? – подскочила она.
— Ой, как красиво! Это что, наша общая с Вадиком душа? Почему она жёлто-зелёная?
— Лимонный цвет говорит о гармонии двух биологических полей, — пояснила Людмила.
— Это самый лучший цвет?
— При таком цвете общей оболочки две души умиротворённо замкнуты друг на друга. Но нет прорыва в космическое поле смысла, тогда бы здесь присутствовал голубой спектр.
— Прорвёмся Вадик! – обернулась Лариса ко мне и, подняв руки над головой, покрутила кистями, как на дискотечном танце.
А Люда как-то встревожено всмотрелась в снимок и сказала:
— Я не могу, к сожалению, дать Вам распечатку, у цветного лазерника кончилась краска, а в городе её не купишь.
— Спасибо, Людочка! – пропела моя невеста, — и так понятно, что мы с Вадиком пара!

Дома я улучил момент отсутствия Ларисы и сразу позвонил аналитику наших душ.
— Что тебя встревожило?
— На снимке неясно просматривается круговое завихрение из кокона ауры наружу.
— Наверно остаточный след пути, по которому вылетел суккуб?
— Чёрт его знает!
— Чёрт-то знает, а ты?
— Если бы след остался запечатанным оболочкой, то нормально. Но это же дыра, по которой чудище может влететь обратно!
— Он что, специально сохранил путь к возвращению?
— Ой, лучше не думай об этом! Я переговорю с Герой, может быть удастся заклеить оболочку направленным излучением.
— Вот бы! Как скоро?
— Я ещё должна подумать, как это всё преподнести Гере. Таинства ауры это больший интим, чем половые отношения.
— Да уж. Ну ты придумаешь, я не сомневаюсь.

Есть проверенное мнение, что виртуальные твари не распознают, к счастью, человеческих мыслей. Но не следует говорить о своих намерениях вслух. Они тут же, услышав их, постараются испортить вам исполнение ваших желаний. Поэтому, если хотите обменяться заветными мыслями с партнёром, лучше напишите их на бумаге.
Твари слышат, но безграмотны.
Мы совершили с Людмилой страшную ошибку.
Суккуб, услышав, что собираются вычистить из ауры пленницы все его следы, ворвался снова в её тело бешенным вихрем. Не надо было никакого кирлиана, чтобы понять это.

— Как давно не устраивали мы вечеринку! – сказала Лариса.
— И правда, — согласился я, — а у меня 2 ноября день рождения.
— Что молчал? Вот погудим!
— Погудим!
Мы закупили всякой снеди и напитков. Когда вся толпа в прежнем составе, как на дне рождения Ларисы, расселась торжественно за столом, расширенным по такому случаю раскрытием двух половинок, милая хозяйка под торжественные звуки «Европы» вынесла и поставила на стол жареного поросёнка.
Толпа сначала ахнула от восторга, а потом раздался сотрясающий стены хохот. На верхней корочке поросёнка Лариса вывела зелёными яблоками надпись: «Вадик 42».
Больше всех резвился Фаукат:
— Вадик! Ты уже сорок два года, как поросёнок!
Меня чуть покоробил неожиданный сюрприз, но ничего не оставалось, как смеяться вместе со всеми.
— Какой изящный юмор у Вашей да-а-а-мы, — пропела Марина.
А «дама» улыбалась на вершине блаженства от высокой оценки её творческих способностей.
Кулинарные способности тоже получили высокую оценку. Компания под первый тост за меня любимого без слов уминала поросёнка. Особенно старался толстый Женька, поросячье мясо исчезало в его пасти вместе с жареными косточками. Ольга даже прекратила на миг собственное поглощение, услышав зубодробительный хруст и уставилась на друга.
— Ты что? – недовольно обратился он к предмету, препятствующему его вкусовой медитации.
— Жду, когда захрюкаешь! – отпарировала Ольга.
Все опять дружно захохотали.
Мне надарили множество разных подарков. Одним из них был костяной рог для вина с чеканной серебряной окантовкой и цепочкой от основания до острого кончика.
Рог был массивный и вмещал поллитру вина.
Конечно, обновила его Лариса, а не именинник.
Она с жадным удовольствием поглотила из полного рога больше половины аштарака и, наверно, бы всё, не верни я его себе по праву в момент передышки пьющей.

Позвонили в дверь. Я пошёл открывать. Пришли поздравлять нежданные гости. На пороге с бутылками коньяка и шампанского стояли Олег и Владимир, господа офицеры из местного гарнизона.
Это были дружки того хромого капитана, который совратил мою жену. После моего похода к нему, они нанесли визит мне и просили не разглашать перед правоорганами подробности из жизни войскового рассадника венерических болезней.
Я обещал, что толку – Татьяна уже уехала насовсем. Но, хоть и выпил с ними, явно в гости больше не ожидал. Однако, не гнать же их.
Разлили шампанское.
Олег – старший лейтенант, гренадёр с усиками быстро завладел вниманием общества и дам, в первую очередь.
Он произнёс в мой адрес витиеватый тост:
— Мы познакомились с Вадимом при сложных обстоятельствах нашей противоречивой жизни. Но что есть жизнь? Жизнь есть игра! И все меня поддержат: Вадим – один из блистательных артистов на сцене жизни! Такоё общество золотой молодёжи и прекрасных дам может собраться только вокруг незаурядного человека. Вадим я пью за твой талант истинного ценителя жизни!
Все дружно выпили, и пошла обычная вакханалия пьяного веселья.
Дам у нас, благодаря приходу господ офицеров, сразу стал недобор, и они переходили в танцах из рук в руки к их неуёмной радости.
Олег танцевал с Ларисой, что-то шептал ей, но та отрицательно махала головой.
Мне стало ясно, чем вызван визит велеречивого лейтенанта и его спутника, войскового фельдшера. До офицерского притона дошёл слух о роскошных акселератках в моём окружении и, в первую очередь, о неотразимой Ларисе.
Пресыщенные искатели сексуальных приключений искали новый блядский контингент для удовлетворения похоти.
Похоже, гренадёр втюрился в Ларису сразу, впрочем как и все мужчины, но я понимал, что в данном случае так просто всё не обойдётся.
Так и вышло.
Они незаметно исчезли из комнаты.
Но это засёк Фаукат:
— Посмотри, чем занимается твоя подруга в туалете! – сообщил мне друг.

Дверь в туалетную комнату была незакрыта. Лариса, ввиду сильного опьянения, даже не задвинула штырёк, а блистательному ловеласу к наглости было не привыкать.
Он не просто целовал девушку, а, облапив ошеломительную задницу под приспущенными трусами, нахально залез ей в задний проход указательным пальцем. Я наблюдал, как рефлексивно затрепетали чувственные ягодицы.
Я отшвырнул воздыхателя за шкирку в коридор, в котором через момент развернулся махач.
Больше всех махался Фаукат. Менты, вообще, ненавидят военных, особенно, когда они нахальней их.
Федя оседлал, в конце концов, лейтенанта на полу узкого коридора и методично долбил его морду кулаком.
Фельдшер-капитана надёжно удерживали Сашка с Игорем, а Женька стал могучей преградой между воинами.
Воспользовавшись суматохой, оторва выскочила из квартиры и убежала.

— Так всё! – сказал я себе на следующее утро. – Хватит с меня.
Три дня Лариса не подавала голоса.
А я находился всё это время в состоянии полумёртвой прострации, как, вероятно, чувствует себя человек в последние дни жизни. Не хотелось ни есть, ни пить. На работе на обращения ко мне отвечал я односложно без всяких эмоций. И выходить из депрессии не хотелось совсем. Звонили ребята, которые устраивали компании на праздник Октября, но я отказался от всего.

В таком состоянии, лежащим на тахте – глаза в потолок, застала меня Лариса накануне праздника. Она зашла, как обычно, открыв дверь своим ключом, прошла, не снимая беличью шубку, было уже холодно, и села на кресло у стола.
«Значит проняло совесть»,- подумал я, – «если не раздевается блядь и не бросается в половую атаку, как обычно».
— Что думаешь делать на праздник? – спросила она.
— Ничего, — односложно ответил я.
— У меня компания собирается завтра, приходи.
— Нет. Отдай сама мои ключи.
Девушка отстегнула два ключа и положила на стол.
— Я пригласила специально для тебя Карину.
— Для меня?
— Ну поняла, что мы с тобой не пара. А Карина точно для тебя, медсестра, тридцать пять, дочь уже взрослая, учится в Е-бурге, она одна в квартире живёт. Такая обаятельная, умная, скромная — тебе понравится.
— Спасибо за заботу. Ты не забудь забрать заявление из загса, я позориться не пойду, и так прогремел на весь город.
— Заберу сразу после праздника. Так придёшь?
— Нет! Уходи.
— Ты зря, Вадик. Неспокойно у меня на душе, как будто …
— Много текста Лариса, — оборвал я её, — пустое всё!
Она вздохнула и ушла.
Я лежал и питался своей самодостаточной хандрой, уставившись в стену.

Седьмого ноября вечером сосед Женька заманил, всё-таки, к себе.
Там, кроме Ольги, сидела Елена, та самая, выдающийся акт с которой довелось наблюдать мне, когда я приходил к Виктору за Блэк Сабадом.
Девушка работала в одной лаборатории с Женькой, там он был старшим инженером.
Блядски привлекательное лицо Елены, как бы постоянно измученное сексом, всегда манило мужчин: ленивый обволакивающий взгляд из-под пушистых ресниц, чувственно расширенные ноздри, вспухшие губы.
— Круг замкнулся, — подумал я.

Елена чуть улыбнулась мне, как старому знакомому.
Женька трепался во всю про охоту, он подстрелил ещё в октябре уток, которых сохранил до праздника, и теперь Ольга доставала из духовки обалденно пахнущие зарумянившиеся тушки.
Выпили коньяку за поруганный Октябрь, в мать бы его.
— Где Лариска у тебя? – спросила хозяйка.
— Да пошла на х..! – выразился я, а у самого на сердце скребли кошки.
— Всё бабло есть блядво! – поддержал Женька.
— И я тоже?! – ощетинилась Ольга.
— Ты тем более. От Мишки вчера еле увёл. Связалась, у него и хрен не стоит!
— На меня встал!
— Попробовала что-ли?
— Договоришься!
— Ладно вам, — застенчиво зарделась Елена, — неудобно слушать!
— Не вгоняйте скромную девушку в краску, — поддержал я её.
Лена настороженно зыркнула на меня, а «семейная» пара заулыбалась.

Выпили ещё, пошли танцевать.
Я прижимал ленивое податливое тело «скромницы», положив левую руку на талию, а правую на подрагивающую ягодицу.
Тут в памяти вспыхнуло, как «драл» Виктор голозадую смоковницу в оба отверстия, и одна волнующая деталь, на которую раньше, казалось, не обратил я внимания, впечатлённый общей поразительной картиной публичного акта.
— Чё я вспомнил, — зашептал я жарко партнёрше в ухо.
— Что? – опять зарделась Лена, интуитивно догадываясь, что речь пойдёт об интимном.
— Какой чудный коврик чёрных волос вокруг маленького ануса у одной блондинки! — пошёл я нахрапом на сексуальное сближение.
— Не надо! – испуганно оглянулась она на соседнюю танцующую пару.
— Всю жизнь мечтал о тебе! – зашептал я, — ты удивительное создание.
— Все вы так говорите!
— Но не всем.
Лена замолчала, только покраснела ещё больше. Она искренне стыдилась того, что привлекает всех мужчин, но это только распаляло желание.
— Пошли ко мне! У меня тоже есть коньяк.
— Нет, ты уйди один, я попозже.

Сбывались мои воспалённые мечты во сне о обладании податливой мраморной задницей в то ещё время, когда не был я знаком с Ларисой.
Знаете ли Вы, как лечит возвращение в мыслях к волнительным моментам прошлой жизни до встречи с субъектом, вызвавшим депрессию в настоящем времени?
Сколько раз замечал я за собой непреходящее тяготение к предмету вспыхнувшей неутолённой страсти!
Сославшись, что завтра рано вставать – ехать на рынок в соседний город, я покинул праздничную компанию.

Входную дверь своей квартиры я оставил открытой. Разделся полностью, выключил свет и шмыгнул под одеяло в возбуждённом ожидании женского тела.
Прошло, наверно, с полчаса, мой восставший орган безнадёжно вибрировал вздутыми кольцами.
Наконец, хлопнула дверь. Слышно было, как в коридоре снимала и весила Елена шубу, потом шлёпнулись о пол сапоги и зашуршала снимаемая одежда.
«О, умница! Сейчас она голенькая впрыгнет ко мне в постель», — сладко заныло тело.
В следующий момент девушка, на самом деле вся обнажённая, уже сидела на мне.
Но это была … Лариса!
Метаморфоза превращения Елены в мою «невесту» поразила меня до паралича сознания, но только не мой независимый орган, который восторженно наслаждался долгожданным массажём.
Лариса исступлённо кричала и царапала мне грудь.
Я вцепился до судорог когтями в прыгающую задницу и кончал затяжным сумасшедшим оргазмом; было совершенно всё равно, кто так неистово торпедирует меня.
Моя любовь тоже затряслась в ответном излиянии и упала мне на грудь, пережав мои дыхательные клапаны копной надушенных волос.
— Ты откуда? – отодвинул я её за плечи.
Она опять прижалась к моей груди, обхватила меня за шею и разрыдалась.
— Что, что ты? Что случилось?
— Они меня изнасиловали! – зашлась она рыданиями ещё больше.
— Кто?!
— Олег с Владимиром.
— Господа офицеры?
— Какие они офицеры? Сволочи!

Я включил настенный светильник и рассмотрел Ларису. На лице никаких следов, только размазанная тушь, на бёдрах сбоку два больших синяка.
— Ты же не пошёл ко мне, а они пришли раньше всех и споили меня.
— Ты приглашала их?
— Я всем сказала к семи, а они в пять нагрянули. Я их на себя не приглашала, должны были девки прийти!
— Олега ты тоже не приглашала в мой туалет, — усмехнулся я.
— Я пошла! Ты не любишь меня, некому пожалеть меня!
— Как всё вышло?
— Я ж говорю, споили, потом залезли …оба.

Я представил, как можно залезть на женщину сразу двоим мужикам и содрогнулся.
Нет не от жалости. Захотелось до умопомрачения эту знойную самку, на которую тащатся кобели с изнывающими спермой яйцами.
Я положил Ларису на спину, распахнул широко её бёдра и всмотрелся в ярко красную натруженную рану, в которой сегодня побывали уже три члена. Потом начал жадно впиваться в неё языком и хватать губами клитор.
— О, я опять сейчас кончу, — задышала часто девушка, — ты не думай, с ними было только противно, всё болит!
«Знаю я, как тебе противно, здоровенная кобылица!» — распалялся я всё больше языком, — ты прискакала ко мне, возбуждённая жеребцами, чтобы излить соки со мной!»
Почувствовав, что Ларису стало забирать, я оторвался ртом от растревоженной плоти и засунул в неё всю ладонь, нащупывая пальцами матку.
— О, всунь в неё кулак! – потребовала ненасытная нифоманка.
Я сжал ладонь в кулак, прямо там внутри, и начал им крутить туда сюда, вжимаясь в ребристые стенки.
Восхитительно хлюпала слизь, заполнив всю полость и, наконец, плоть взорвалась горячим потоком, а влагалищные мышцы судорожно, до боли обжали моё запястье.
Я сумел с трудом вытащить кулак из заглотнувшей его пасти только минут через десять, когда Лариса забылась сном, с сопением дыша открытым ртом.

Как-то позже я повстречал на улице Елену. Она открыла маленький секрет. Лариса не дозвонилась по телефону ко мне после акта изнасилования и позвонила Сашке, когда я уже ушёл. Информированная о ситуации, он прискочила ко мне, а с Ленкой у нас всё оборвалось у самой жопы.

На утро проснулся с подавленным настроением. В трезвом виде вчерашние праздничные новости воспринимались, отнюдь, не возбуждающе.
Лариса чутко уловила мою мрачность.
Она спрыгнула с тахты, как обычно, голая и подскочила к компьютеру. Потом начала что-то нащёлкивать.
— Что печатаешь?
— Не мешай, потом покажу!
Я вытащил из тумбочки рядом с постелью бутылку с коньяком и приложился.
Девушка включила принтер и отобрала бутылку для себя, потом подала листок.
Это было заявление в прокуратуру об изнасиловании.
«Да надо посадить этих сволочей!» — согласился я, прочитав заявление, оно описывало события столь страдательно, что я искренне, на этот раз, пожалел несчастную и сказал:
— Подавай! А прокурору я позвоню, он знает меня.

Я позвонил суровому блюстителю порядка примерно через неделю.
— Засудить их гандонов! – потребовал я.
— А ты кто Ларисе? – спросил прокурор.
— Друг.
— Так вот, друг, я их допрашивал, они не отрицают, что полезли на девку, но говорят, что она напилась и разгуливала голой по квартире.
Что по суду светиться будем? Я её сегодня вызову для показаний.
— Ага, — ответил я и повесил трубку.
— Ты что голая шаталась перед ними? – спросил я.
— Ну и что! Я дома всегда хожу голая!
— И перед мужиками?
— Что мне теперь молчать в тряпочку? – расплакалась тут же она.
А я не знал, что и сказать.
Прокурор позвонил назавтра сам.
— Ну что разобрался со своей подругой?
— Разобрался.
— Так и есть?
— Может быть, — осторожно не возразил я.
— Вот что, Олега разжалуют и выкинут за зону, он там зачинщик, а фельдшера уволят из части. И на этом крышка!
— Крышка, так крышка, — согласился я.

Какие только мысли не терзали меня!
Лариса совсем запила, а когда я сказал ей, что так не пойдёт, побила все остатки семейного хрусталя и убежала в свою квартиру.
Встретившись случайно с Людмилой, я поделился с ней, с кем же ещё?
Она запричитала:
— Изведёт она тебя! Как её хамелеоны?
— Опять сверкают всеми цветами!
— Ну точно, вернулась Меллюзина, ты с ней не справишься!
— Но не могу я без Ларисы!
— Давай познакомлю со своей подругой? Соня.
— Кто она?
— Преподаватель в техникуме. Красивая, порядочная, только у неё Танька.
— Дочка?
— Ну да. Тебе и надо с ребёнком, чтобы почувствовать ответственность за семью.
— Не знаю.
— Надумаешь, скажешь.

Меня вызвали повесткой в кожный диспансер. Врач грубо прикрикнул:
— Снимайте штаны!
— Зачем? – искренне не понял я.
— Исследоваться будем!
— Зачем?
— Вы как мальчик. Живёте с Ларисой Никишиной?
— Это моя личная жизнь!
— Личная. Пока заразу не разносите. Между прочим, она написала заявление, что Вы заразили её гонореей.
— Знаете что?!
— Я то знаю, — стал доктор грубым вновь, а Вы вот не знаете, что под статью попали.
— Но если уж заразил кто кого, то тогда она меня!
— Не наговаривайте на девушку шестнадцати лет! Не стыдно, совратить и развратить? Она сейчас на уколах в больнице лежит, по восемь штук в день.
— Вы, доктор тоже купились на смазливую внешность, — взбеленился я.
— Вы будете снимать штаны?
Потрясённый последней новостью, я спустил джинсы, и врач глубоко залез мне катетером в головку.
Через день он позвонил мне на дом:
— Извините за грубость. Знаете, с кем она изменила Вам?
— Я скажу Вам, если обещаете не притягивать к этому делу Ларису.
— Обещаю, говорите.
Я кратко рассказал врачу историю с господами офицерами.
— Да это старые мои знакомые, — услышал я, — ладно, разберусь с ними.
— А что со мной?
— Вас судьба пощадила, триппер не успел перейти к Вам.

Я сходил к подруге в больницу, мы тоскливо постояли в коридоре.
— Не хотела рассказывать врачу про изнасилование, а с гонореей меня припёрло, мне Карина сразу всё объяснила.
— Это медсестра, с которой хотела познакомить меня?
— Да. Познакомить?
— Не надо. Не надо нам никаких контактов.
— Я понимаю. Не боишься, поцелую?
Я молча потянулся навстречу. Уходил, слёзы катились из моих глаз.

— Здравствуйте Вадим, это Соня, — раздался в трубке мягкий грудной голос.
«Значит, всё-таки, Людмила сводит меня с ней, ну что ж, что в мире не делается, всё к лучшему».
— Здравствуйте Соня. Очень рад, что Вы позвонили.
— Знаете, мы живём в современном мире, ничего что я первая знакомлюсь?
— Похвально, значит Вы продвинутая.
— Уже ёлку в парке поставили. Не хотите вместе посмотреть?
— Хочу. А сколько Вам лет, ничего что у женщины спрашиваю?
— Ничего. Двадцать шесть.
— Соня, а мне сорок два. Стар для Вас.
— Я знаю, Люда сказала. А у меня Танька. Три года.
— Отлично! Давно не катал детей на плечах.
— Вот что, как лучше? Может быть, сначала заглянете ко мне?
— Спасибо, прямо сейчас?
— Да.
Соня назвала свой адрес, и я направился к ней через магазин. Поразмыслив немного, прихватил пару бутылок сухого вина.

– Уж очень легко всё получается, – размышлял я по дороге. — Что-то не так, наверно, не такая уж она красавица. И подготовился, на всякий случай, к скидке на «товарный вид».
Но Соня в скидке не нуждалась. Дверь открыла высокая черноволосая девушка с выдержанными правильными чертами лица.
— Сказка какая то, – подумал я.
Притягательная сексапильность Сони больше всего заключалась в редком сочетании удлинённой шеи, узких плеч и талии с пышными верхними и нижними формами. Я даже задохнулся от желания, давно не был с женщиной, но надо было пока играть джентльмена.
Большое значение имеет первый взгляд женщины на мужчину – она всегда, не сознавая, примеривается: легла бы с ним в постель?
Взгляд Сони был обнадёживающий. Видимо, она тоже приготовилась к скидке на мой возраст, но лет мне всегда давали меньше на целый десяток.
— За знакомство с милой дамой! – протянул я бутылки с цинандали.
— Хорошее вино – оценила Соня.
— Пойдёмте в кухню, Танька в комнате пока спит, – просто сказала она.

Если женщина нравится – в ней нравится всё. Сонин голос звучал как песня.
– Главное – не спугнуть чудо, не ускорять события — испугался я и решил пока ничего у Сони не спрашивать. Но она сама с естественной простотой рассказала основное : от мужа ушла, вернее переехала в наш город, сразу после рождения Таньки – в парне проявился алкоголик. Была у неё здесь в городе любовь с ровесником, но бросила его – не созрел для серьёзных отношений. Наконец, последний роман у неё был с мужчиной старше меня, женатым, по-видимому, из начальников в техникуме, она вспомнила о нём с добром, но сказала, что нечего разрушать семью.

Мы незаметно перешли на ты.
— Ну, значит, я подходящий для тебя, холостой и созревший.
— Дети у тебя есть?
— Дочь от первого брака, учится в институте, в Москве, приедет к Новому Году.
Через час мы с Соней и Танькой на моих плечах гуляли в парке, как добрая семейная пара. Я понял, что Соня решительная женщина и ищет подходящего супруга, но с ней, пока даже не целованной, мне было так хорошо, что я, впервые за долгое время, просто наслаждался синим вечером, хрустом снега под ногами, парковой музыкой из динамиков, и целиком погрузился в атмосферу близкого праздника. Она тоже улыбалась во всю, но тут, вдруг, над озером стали стрелять салют, проверяли ракетницы к Новому Году. Танька испугалась, заплакала, и мы поспешили домой. Там Соня уложила её в кроватке в комнате, а мы опять уселись на кухне и за разговорами поглощали цинандали мелкими глотками. С Соней можно было нескучно говорить на любую тему.
— Я так люблю своих детишек – рассказывала она – они на базе восьмилетки, такие любопытные.
— Что ты им преподаёшь?
— Математику, знаешь – это не скучная наука.
— Знаю, особенно нелинейные уравнения, — пошутил я. — Ну они до этого не дошли, а нелинейные уравнения на самом деле интересная вещь.
— По серьёзному: да, — согласился я, — вся жизнь – сплошные нелинейные уравнения со многими неизвестными.
— И в жизни приходится расставлять приоритеты, чтобы решать эту сложную науку.
— И не дай бог, пропустить и не понять одно, казалось бы, незначительное неизвестное, — поддержал я.
— И тогда вся жизнь сломается.
— Мне это знакомо.
— Люда рассказывала кое-что про тебя с Ларисой.
— Ну, не буду плакаться.
— Тогда расскажи про свою работу.
— Работу свою люблю. Это вычислительный комплекс, который автоматизирует труд конструктора.
— Интересно. Конструктор ведь рисует чертежи?
— Чертежи рисует чертёжник. Конструктор их разрабатывает.
— Наверно, скорее, составляет из известных элементов. У нас был курс конструктора.
— Вот именно. Чертежи известных элементов – макро закладываются в память машины, а потом конструктор одним нажатием кнопки помещает их на поле и составляет из них новое устройство, а машина сама рисует чертёж.
— Значит чертёжников можно увольнять?
— Можно – вздохнул я, — но не нужно, им тоже хочется кушать.
— Эта машина дорогая?
— Пятьсот тысяч долларов.
— Ого, должна же она окупаться!
— Перевернуть мир, сложившиеся отношения в нашей системе трудно.
— А ты можешь устроить экскурсию на машину моим ученикам?
— Конечно!
— Я думаю, что с твоей помощью притяну свою математику к твоей машине, и это понравится ученикам!
— Ты такая расчётливая, мне страшно становится.
Соня внимательно посмотрела на меня и сказала:
— Не всегда.

Я придвинулся близко к ней. Она неосознанно приоткрыла ротик. Я рассмотрел её мелкие жемчужные зубки и медленно приблизил к ним свой рот. Почему-то мне хотелось добраться языком именно до этих зубок. Она догадалась об этом, улыбнулась и сама поцеловала меня раскрытым ртом. Дождавшись от меня ответного, обжавшего её губы поцелуя, она пропустила внутрь мой язык к своим влажным перламутровым изделиям природы.
Потом я сказал то, что не хотел:
— Поздно уже, пойду. Тебе спать надо.
— Иди раскрой в комнате диван, – спокойно ответила она, — Танька уже спит, не включай свет.

Я раскрыл и застелил простынёй диван. Разделся и сел на него. В окно светил с улицы фонарь, мой напряжённый слух уловил слабый шум воды в ванной.
Она появилась тихо и неожиданно в мохнатом халатике. Я сделал движение руками, чтобы проверить – что под ним, но она сама сбросила его. Она знала силу красоты своего тела и стояла неподвижно, чтобы я лучше рассмотрел её.
Конечно мой орган откликнулся стойкой реакцией на это чудо природы, а я сам застыл, как под гипнозом. Впечатляющие бёдра при узенькой талии и чуть обозначенном животе. Говорят – о вкусах не спорят. Но, не зависимо от вкуса, каждый мужчина предпочтёт ровные, полноватые женские бёдра, чтобы они сходились без щели, когда женщина их сомкнёт. Настоящая красавица должна иметь также чуть полноватые, не узкие икры и щиколотки и, при этом, небольшой размер ступни. При наличии всех этих условий женщина может именоваться ДАМОЙ.
Дамы доставляют наслаждение мужчинам, вплоть до оргазма, одним только любованием их формами, даже без обладания телом.
Передо мной стояла дама. Груди её чёткими полусферами расположились строго по горизонтальной линии симметрии.

Многоопытный Фаукат как-то прочитал мне лекцию:
— Говорят, чтобы узнать размер влагалища, надо смотреть на рот женщины. Или говорят, чем меньше ладони, тем меньше ОНА. Всё ерунда – так не всегда бывает.
— А как бывает?
— Знаешь, ни разу не подводило: маленькие соски на груди – маленькое отверстие внизу!

У СОНИ БЫЛИ МАЛЕНЬКИЕ СОСКИ.
Я перевёл взгляд на богатый чёрный треугольник под её животом, потом на объёмные полушария ягодиц, и дыхание моё перехватило. Я сделал то, что больше всего хотел – обхватил и плотно сжал в ладонях эти упругие сокровища.
Потом медленно провёл пальцами рук по самой любимой мной черте в женщинах – черте, разделяющей попу на две половины. Насладившись этой роскошью, я перевёл руки на талию Сони и усадил её на диван.
Также медленно, стараясь напоить свои глаза и ладони телом богини, я разжал её бёдра и раздвинул пальцами половые губы. Свет фонаря как раз падал на вожделенное отверстие и растянутый на пальцах ромбик переливался изнутри сочнокрасным влажным цветом. Я потёр его сначала кончиком носа, касаясь одновременно холмика клитора. Соня испустила сдавленное: «Ах!»
Я просунул два пальца правой руки как можно глубже, примяв большим пальцем клитор и, наконец, ощутил кончиками пальцев раздвоенное устье матки.
Соня крепко сжала ягодицы, выпячивая матку вверх, чтобы помочь моим проникновениям и застонала. Я вытащил пальцы и слизал с них приятно пахнущую сверкающую слизь. О, это были ферромоны высшей пробы!
Этот запах привёл меня в исступление, и я залез во влагалище всем языком.
Слизывая со стенок росу жизни, я глубоко сожалел о несоответствии своих лицевых органов размерам и форме великолепной вагины, не позволяющим им утонуть и раствориться в ней.
За то пришло на ум, что уж член точно гармонично сочленится с облегающей пещеркой, в чём я и убедился, медленно введя в неё орган. Не только раздувшимися от возбуждения стенками пениса, но и всем сердцем я почувствовал спазматические волнообразные сокращения внутренних Сониных колец, и мы кончили с ней одновременно.
Сосковая теория Фауката получила ещё одно убедительное подтверждение.

Отношения с Соней приглушили моё стрессовое состояние, особенно обострённое из-за отсутствия женщины.
В Соне мне нравилось всё: молодость, тело, острый ум в сочетании с естественной простотой в общении. Она подарила мне свой фотопортрет, который я выставил за стеклом серванта.
Мы много гуляли с ней и Танькой вечерами после работы.
Однажды мы зашли с ней во Дворец культуры, в котором Сашка вёл фото — киностудию. Мы занялись с ним в комнате рядом со сценой печатью фотографий, а Соня прошла к роялю, стоявшему на сцене.
Когда я вышел из комнаты, она задумчиво исполняла на рояле серенаду Шуберта.

В пустом Дворце, на сцене в темноте,
Ты для себя играла на рояли.
Я подошёл и встал невдалеке
Глаза твои меня не замечали.

Прости, что я неловко подсмотрел
Тебя такую, словно бы нагую,
В какую даль твой ангел полетел?
Когда ты звуками томя его чаруешь.

Что означает тонких пальцев взмах,
Головки милой плавное качанье?
Таится что в чувствительных губах,
Полуоткрытых, словно для лобзанья?

К тебе стремясь, тоскуя и любя,
Не зная сам — к кому, зачем ревнуя?
Я наклонился и вспугнул тебя
В ложбинку шеи трепетно целуя.

Ты вздрогнула … Упали кисти рук,
Исчез восторг духовных ликований.
Прости, прости! Что не сдержался вдруг,
Вернул из далей призрачных желаний.

Эти стихи я написал на работе на следующий день и подарил их Соне.
Она поцеловала меня:
— Ты просто Тютчев!

Жили мы, то у неё, то у меня, и наши тела тянулись друг к другу при каждом удобном случае. Удобными были случаи, когда Танька засыпала, Соня не допускала, чтобы девочка увидела то, что детям видеть не положено.
Как-то мы лежали в моей квартире на тахте, с краю Танька, которую надо было усыпить и потом перенести на раскладное кресло, в середине Соня, к стенке я.
Соня, повернувшись на бок к Таньке, читала ей сказки, но та не хотела засыпать. В конце концов, мой измученный соседством с пышной задницей орган требовательно упёрся между упругих Сониных ягодиц, я осторожно снял с неё трусики, похоже она не возражала, но продолжала читать:
— Посадил дед репку. Выросла репка: «Ой !» … большая, пребольшая».
Я расхохотался: «Нет Соня в сказке слова «Ой!».
— Но у деда не было и ойкающего возбудителя, — ответила она.
— Позвал дед бабку, – продолжала читать насаженная дама дрожащим голосом. Я продолжал своё мужское дело и кончил с превеликим удовольствием, познав новую приятность сношения с женщиной, занятой другим делом.
После нам понравилось повторять «декамеронные» отношения, только Соня нагибалась, чтобы протереть пол или ванну, как я задирал ей юбку.

Наши двухнедельные отношения кончились для меня неожиданно. Приехала дочь и Соня хотела прийти познакомится с ней. Но перед самым Новым Годом, утром в день, в который мы условились о встрече, она позвонила и сказала, вдруг, что никак не может прийти, она должна сопроводить своих учеников на какую-то экскурсию.
Я тут же приехал к ней на «разборку».
— Неудобно перед дочерью, — сказал ей.
— Директор сообщил про экскурсию только вчера.
— Что нельзя было кому-то другому?
— Это группа, которую я веду.
— Ну, хоть бы позвонила вчера, дочь уже наготовила всего.
— Я хотела, но …
— Что, но?
— Не думаю, что я должна встречаться с твоей дочерью.
— Почему?
Возникла длительная пауза.
— Мы не созрели для серьёзных отношений. — Что у нас не так?
— А что изменилось за эти две недели? Ты живёшь по своим привычкам, как раньше, я просто бесплатное сексуальное приложение.
— Я считал, что у нас любовь.
— Что я не знаю, что такое любовь? У нас не любовь, а секс.
— Любовь без секса – не любовь. А серьёзные отношения развиваются постепенно.
Соня помолчала и вздохнула.
— Я долго думала. Всё пойдёт по инерции, как пошло. Человек не меняется.
— Не смею навязываться, – вспыхнул я и покинул Соню, тем более, что она смотрела на часы, опаздывая на экскурсию.

Я шёл домой и кипел благородным негодованием от женского непостоянства:
«Всего один день не виделись, я ездил в аэропорт встречать дочь, и вот вся любовь! По инерции! По инерции я жил с Татьяной восемь лет и не изменял, если уж ты считаешь себя такой серьёзной».
Придя домой, я сел напротив портрета Сони.
«А может быть она права? «Ничего не изменилось …». Может быть надо было отдать ей получку? Или сделать ценный подарок? Действительно, кроме коробки шоколада и один раз цветов, я ничего ей не подарил. Зато бутылочка неплохого вина «от Вадима», стала постоянным атрибутом наших встреч. А ведь с мужем она развелась из–за вина. Может быть стоило хотя бы иногда забирать Таньку из яслей? Или устроить ремонт в её квартире? Или помечтать, какую квартиру и в каком районе мы получим в обмен на наши две? Даже про обещанную экскурсию на мой вычислительный центр я забыл. Порхал радостно две недели, как шмель по первым весенним цветочкам, а дама, оказывается, присматривалась…».
— Что ж, как случилось, так случилось – сказал я себе и убрал Сонин портрет в альбом с фотографиями.
Сам я не хотел переступить через гордость и пойти к Соне. Но если бы она позвонила сама, то я бы вернулся.

Через полгода, я как-то зашёл к Соне без звонка, в новом районе телефона пока не было. Соня была всё такой же, Танька, стала заметно старше и серьёзней.
— Есть у тебя мужчина? – спросил я прямо.
— Нет.
— У меня сейчас тоже никого нет.
— Сочувствую, – как-то криво улыбнулась Соня и я понял, что она не любит возвращаться к пройденным этапам, тем более по случаю неприкаянности бывшего сердечного друга.
Я не прошёл тест на семейную жизнь.

На душе было муторно. Завтра Новый год, дочь сказала, что уйдёт встречать со школьными подругами, я выпил коньяку и пошёл по городу.
Фауката не было дома, Санька, он жил в отдельной комнате общежития, трахался с новой подружкой. Я принял с ними ещё фужер бюракана и … храбро отправился на квартиру к Ларисе.
За её дверью неразборчиво слышались взволнованные женские голоса. Один принадлежал Ларисе, а второй, очень знакомый второй! Да это же Людмила!
Я хотел постучаться, но что-то остановило меня, вспомнил про ключ от квартиры бывшей любовницы и осторожно открыл дверь.
Тут я понял, что побудило совершить меня неприличный поступок.
Так и есть, не ошибся! Дамы занимались на раскинутом диване лесбийской любовью. Людмила оторвала рот от промежности Ларисы и со страхом вперилась в меня.
— Ты… ты… с ней? – запинаясь, протянул я.
Моя любовь, как ни в чём не бывало, соскочила голая с кровати и бросилась мне на шею.
— Вадик! Я знала, что ты придёшь!
Людмила, напротив, лихорадочно натянула платье и сидела на диване вся красная.
— Ладно тебе! – щёлкнула её Лариса по носу, — у нас сегодня праздник, Вадик явился!
— Налевай! – толкнула она меня на диван рядом со столиком, на котором стола початая бутылка коньяка.
Я разлил стаканы.
— С наступающим на нас Новым Годом! – бодро подняла нимфетка стакан, — и пусть наступает на нас помягче!
Людмила немного отошла, а после стакана даже ожила.
— А где Соня? – спросила она.
— Соня заснула, — неловко поиграл я словами.
— Да ты что? Только вчера видела её, сказала что всё хорошо у вас.
— Что было вчера, то – неправда, есть такая крылатая фраза.
— Вадик, я всё знаю, — живо воскликнула Лариса, — так, блин, хотелось ворваться к вам и испортить злачную компанию!
— Я еле её удерживала! – реабилитировала Людмила свой контакт с девушкой.
— Мне уже ничто не кажется странным в этом мире, — махнул я рукой, — с этой оторвой и со всеми вами я продвинулся за полгода больше, чем за всю предыдущую жизнь.
— Тогда может будешь третьим в нашей компании? – бесстыдно спросила Лариса.
— Только групповухи не хватает для полного счастья!
— Нет Лариса, я так не могу! У меня есть принципы и … Гера, — испугалась Людмила.
— Ладно девки! Будем с принципами просто пить вино.

Людмила к вечеру ушла к Гере на встречу Нового Года, а мы с Ларисой безнадёжно бухие, завалились в постель. Честное слово, не помню, была ли у нас близость той ночью, но Новый год мы проспали точно.
Непрерывно звонил телефон сквозь сон, но подняться не было сил.

Наши отношения стали какими-то пресными. Длинная цепь расставаний и примирений приучила к наплевательскому отношению друг к другу и ко всему на свете.
— Ты разлюбил меня, — сказала как-то Лариса.
А я сидел и держался за живот, что-то не то съел и мучился от боли.
— Да какая на хрен любовь в этом сумасшедшем мире! Пора мне плюнуть на лубовь и заняться серьёзным бизнесом.
— Ой, интересно! А чем?
— Буду компьютерами торговать. Мне МММ договор предлагает.
— Здорово! Станем богатенькими.
— Только не с тобой! Ты всё угробишь!
— Подумаешь! Мне, между прочим, предлагает замуж Бережной, он начальник отдела. Моложе тебя и с положением.
— А слышала, что его прежняя жена повесилась? Говорят, он довёл.
— Это меня и смущает.
— Да не бойся! – расхохотался я, — ты сама, кого угодно загонишь в петлю!
— Ну и гад же ты! Обижаешь скромную девушку.
В животе кольнула резкая боль.
— Катись ты к своему начальнику! – скривился я.
Лариса сверкнула хамелеонами и ушла.

Вечером скорая увезла меня в хирургию. Слава богу, попался чуткий хирург, вызванный из дома, он не потащил меня сразу на операционный стол, а остался до утра, ожидая моих анализов, и раз десять подходил, даже ночью, щупал мой живот.
Всё обошлось без операции, меня хотели перевести на долечивание в терапию, но тут появился заведующий отделением, который знал меня, как электронщика и сказал:
— Будешь лежать у меня, пока не восстановишь мне радиосвязь с палатами!
— Что ж сделаю, – согласился я, — мне хотелось отлежаться от Ларисы и пьяного образа жизни.
— Чудненько! – пропел врач, — я тебя посажу на спецдиету для бугров.

Эта задержка в хирургическом подарила мне встречу с Даной, всю историю с которой я до сих пор воспринимаю, как фантастическую.
Дана была высокой девушкой с каштановыми волосами и с вечно приклеенной улыбкой. Она повредила мениск, одно колено было подбинтовано, что совершенно не портило её великолепных длинных загорелых ног под коротким халатом. Дана была молода – лет шестнадцати, семнадцати, и вокруг неё постоянно кружился хоровод её юношей-сверстников, истекающих от поллюций, таких же временных инвалидов, как она.
Конечно, я облизывал на неё губы, но не более того. Однако Данина непосредственность не знала границ.
— А где у тебя бинт? Покажи, наверно на животе.
— Да нет у меня бинта!
Она задирала мне халат и майку и, не обнаружив бинта, не успокаивалась:
— Всё понятно, у тебя забинтован член.
Бессовестность молодого поколения не знала границ.
— Что ты Дана, бог с тобой, не полезешь же в штаны!
— А почему ты тогда в хирургическом?
— Заведующий меня любит.
— Попроси у него для меня справку на свободный выход.
— Зачем?
— Домой буду бегать.
— И добегаешься, второе колено перешибёшь.
— А плевать, у меня ноги крепкие.
— Ноги у тебя просто … сладкие.
Она взглянула на меня, на миг погасив улыбку, а я стушевался и больше на подобные темы не распространялся.
Зато много болтал с ней о другом, занимал её от больничного безделья. Дане нравились мои рассказы про работу с иностранцами, которую большое начальство доверило мне для освоения импортного вычислительного комплекса; про суровый, но красивый Север, где я был в командировках на ядерных испытаниях; про смысл жизни и прочее – она была любопытна и с удовольствием поддерживала любую тему.
— Знаешь, когда мы приехали в Москву для работы с англичанами, нас поселили в шикарную гостиницу для академиков.
— Так ты академик?
— Что ты – у нас всего два академика на город, а я даже не кандидат.
— За что же такая честь?
— У нас же режимное предприятие – работа с иностранцами большая редкость.
— Мне папа говорил, что он давал подписку вообще не встречаться с иностранцами.
— И я давал. Только у них самая лучшая техника, надо же её осваивать, чтобы совсем не отстать от Америки.
— А ты знаешь английский?
— Представь, что нет. Изучал немецкий.
— А почему тебя выбрали?
— Выбрали то сначала не меня, другого — с английским, да это не помешало ему запороть контракт.
— Как запороть?
— Да набрал за тыщи долларов не то, что надо в комплекс.
— А ты?
— А мне пришлось выкручиваться, заменять.
— Выкрутился?
— Выкрутился. Мне даже генерал, директор предприятия, предоставил по доверенности подпись от его имени, – похвастался я.
— Ого! – восторженно воскликнула Дана – ты герой в моих глазах!
— Тогда позвольте поцеловать Вашу ручку, мадемуазель.
— Лучше я поцелую тебя в щёчку.
Она перегнулась через боковинку соседнего кресла и азартно чмокнула меня. Я схватил её запястье и приложился к нежной загорелой коже тыльной части ладони.
— И где ты только загораешь зимой?
— Нигде. Это с лета. Видел бы меня в августе – как негритянка.

Лариса явилась ко мне в больницу. Но раньше посетил меня Фаукат и сообщил, что видел мою подругу, входящей в свой дом с начальником отдела.
«Конечно, пришли не чаи гонять!» — усмехнулся я про себя.
Я сделал вид, что лежачий больной и наврал что-то про операцию. Она повздыхала и ушла.
Наконец, я настроил в отделении радиосвязь и выписался. Дана попросила у меня телефон, её выписывали завтра.
— Зачем тебе?
— А я у всех беру, люблю болтать по телефону.
Через день, в субботу утром телефон зазвонил.
— Я приду к тебе? – спросила Дана.
— Что делать нечего?
— Нет у меня серьёзный повод.
— Какой?
— Приду – скажу.
— Ну приходи, – и я сказал адрес.
— Да знаю я твой адрес на бойком месте!
— Откуда?
— Общие знакомые сказали.

В это утро солнце в моей квартире, без окон на восток, взошло раньше – в проёме двери появилась ослепительная Данина улыбка. В руках у солнышка была бутылка с шампанским.
— В честь чего?
— У меня день рождения!
— И в такой день ко мне?
— К тебе.
— Чем заслужил? У тебя же куча молодых друзей.
— А, мне с ними неинтересно.
— А со мной?
— С тобой интересно – ты много знаешь.
— Ну, ладно, только я даже цветами не запасся, не знал.

Я достал из серванта неизменный коньяк, на этот раз это был светлый молдавский «Белый аист» и коробку шоколадных конфет, которую вручил Дане.
— Поздравляю!
— Ого, ассорти!
Она тут же открыла коробку на пробу.
— Ну, закусывать есть чем!
Я начал открывать шампанское, рука, вдруг, сорвалась, пробка выстрелила в потолок, напиток зашипел бурным потоком и окатил Дану, она вскрикнула, а в фужеры я разлил остатки.
Мокрая с головы до ног богиня заливисто смеялась и взъерошивала волосы; я, вначале, проклинавший себя за неловкость, рассмеялся тоже.
Мы быстро схватили с Даной шипящие через верх бокалы и, стоя, присосались к ним ртом – я только успел вскрикнуть «С днём рожденья!».
Дана, отпив бокал наполовину, сказала:
— Меня всегда целуют, когда поздравляют.
Я скромно поцеловал её в цветущую щёчку.
— Ты только так умеешь?
Не в силах противостоять провокации девушки, я взял её за мокрые плечи обеими руками и впился в призывно полуоткрытый бутончик губ. Она обхватила меня за шею и ответила прожигающим насквозь поцелуем.
— Ты думаешь, что делаешь со мной? – задрожал я.
Дана сбросила платье:
— Б-р-р, мокрое! — и заявила:
— Хочу коньяка!
А я смотрел на топорщившиеся кверху обнажённые грудки, выделявшиеся белыми шариками на загорелом теле, на стройные ножки в серых тёплых колготках в рифлёную полоску, и … проклинал судьбу, что она свела меня опять с нимфеткой.
Мы выпили с ней по рюмке, она села ко мне на колени боком, и я обеими руками сжал её округлые бёдра, о чём безнадёжно только мечтал в больнице.
Дана соскочила с колен и вновь появилась на них, теперь оседлав мои ноги. Я наклонился и поцеловал обе её коленки сквозь колготки, правильные округлые женские коленки всегда возбуждают меня.
Дана в ответ расстегнула замок на моих джинсах и, наклонившись, припала губами к моему восставшему органу.
С закрытыми от умопомрачения глазами я снял, на ощупь, с неё колготки и еле оторвал её голову от предмета, более сладкого для неё, чем шоколад.
Потом натянул на себя, взявшись за бёдра, девичью промежность.
Дана тоже закрыла глаза и застонала.
Через несколько протыкающих её насквозь кинжальных фрикций – я чувствовал свой член пальцами в её заднем проходе, она вдруг резко сорвалась с качающего поршня и сказала:
— Одень презерватив, у меня есть в сумочке!
— Одень сама, – попросил я.
Дана, стоя на коленях на полу, с трудом натянула на разбухший пенис презерватив, прищемив пару раз нежную кожу органа.
Я поднял её с пола за талию и посадил на стол.
— Хочу насладиться видом твоего тела, пока стоит дублон, — это так сексуально.
— Только не спусти на пол! — засмеялась Дана и тут же спросила:
— Это ты придумал – дублон?
— А что?
— Нормально! Я знаю, дублон золотая монета, которая хорошо звенит. У тебя точно звенит! – и она ударила по моему органу кистью, как по гитарной струне.
Для девушки «дублон» был игрушкой, заменившей куклы из детства.

Мой малиновый от фрикций «дублон» действительно был напряжён, как толстенная натянутая струна, головка члена едва не лопалась от возбуждения, я раздвинул пальцами сидящей на столе девушке половые губы и бурно кончил от созерцания её разгорячённой, светящейся изнутри трепещущей плоти. Презерватив от удара выстрелишей спермы с хлопком соскочил и смачно шмякнулся на пол.
— Я говорила — кончишь! – восторженно закричала Дана, – вот это салют!
Но мой орган, испустив финальный салют, не опал.
Дана, соскочив со стола, влезла на кресло коленками и заправила стойкий предмет под розовые, от сиденья на столе, ягодицы.
— Только не спускай в меня! – крикнула она.
Уже разрядившийся ранее снаряд, долго и сладострастно вонзался без устали в её, ещё неразработанное влагалище, в то время как мой передок крепко массировал её сдобные полушария с каждым качком.
— Всё! Больше не могу! – прокричала она, задыхаясь..
Но мои руки крепко ухватили её задницу, а, казалось, дымящийся от трения орган, безжалостно, со свистом драл её молодую письку.
Наконец, я почувствовал, что сперма с болью продирает узкий перешеек семенного канатика и резко выхватил труженика из горячей щели.
С криками оросил я роскошную розовую возвышенность с восхитительным руслом посредине, переполнившимся обильной молочной влагой.
— Ну, ты загнал меня до корчи, – запыхалась Дана.
— Но ты же так и не кончила?
— Я не умею это, но хочу.
«Опять загадки нимфеток», — подумал я, — «какие начнутся фокусы для стимуляции оргазма на этот раз».
— Удовольствие через боль – лучшее наслаждение, — начал я воспитание на всякий случай.
— Уж я поняла это, милый, – сказала Дана язвительным тоном..
— Да я серьёзно. От этого возник садомазохизм.
— Я не знакома пока с этими извращениями.
— Не извращениями, а ухищрениями. Молодая, ещё узнаешь. Кстати, а сколько твоих лет мы сегодня отмечаем?
— Четырнадцать.
— Шутишь, что ли?
— Серьёзно.
Я вскочил как ужаленный, чёрт бы побрал этих акселераток!
— Что ты сразу не сказала?
— А ты не спрашивал. Да ты бы не полез на меня, если бы узнал!
— Наверно, — неуверенно вымолвил я.
— Да ты не бойся! Я же не девочка больше года.
— Это я понял.
— Что девочек ломал?
— Всего два раза по молодости, одна — первая жена была.
— Ну и как?
— Уж точно не удовольствие.
— Знаю, – вздохнула она.
— Однако, мне не по себе, прелестная акселератка.
— Да что ты заладил? На то и писька, чтобы трахаться!
— Как я завидую нынешнему молодому поколению, которое понимает это … со дня рождения.
— А моя мама костерит меня, почём зря! Блядь! – орёт.

Тут раздался звонок в дверь. На пороге появился Фаукат и не один, а с двумя поддатыми хохотушками из своего гарема и тремя бутылками вина.
— Ба, да ты не один! И с такой девушкой, — просверлил Фаукат Дану глазами.
— А я Вас знаю! – отозвалась та, — Вы папа моей подружки.
— Ну ладно, ладно, какой я тебе папа – дядя старше, — указал на меня, сразу молодясь, татарин.
— Да я и не зову тебя папой, а я Дана! – сразу перешла тоже на ты и подала руку девушка.
— Ну, опять у Вадика оторва! – восхитился Фаукат, – девочки проходите – это мой друг Вадик с подругой Даной.
— Уж лучше мы дедушек поищем, что нам остаётся, – хихикнула одна из дам, в которой я признал, наконец, блондинку – подарок Феди в трудные дни, когда уехала от меня Татьяна.
— Так Люся, не выступай, – сказала вторая дама.
— Ну Люся здесь родная, – сказал Фаукат, — Вадик – наливай!
. — Поехали! – опомнился я, подымая бокал.
— Вадька, как я соскучился по тебе! – заобнимался Фаукат, — будешь на гитаре играть?
— Снимай с серванта!
Вообще-то, я знал на гитаре только четыре аккорда, что не мешало исполнять под них любые песни.
Попели «Очи чёрные», «Я встретил Вас», есенинский «Клён – ты мой опавший», дальше пошла всякая муть, как всегда по пьянке.
— Давай весёлую! – закричали дамы.

«На солнце цилиндром сверкая,
Одев самый модный сюртук,
По Летнему саду гуляя,
С Марусей мы встретились вдруг!» — орала компания.

— Вадька, Вадька давай-ка свою песню про презерватив! – закричал Фаукат.
— Так слов никто не знает, – замялся я для виду.
— Вон там у тебя слова, – вытащил Федя из серванта листки с текстом и раздал дамам.
— Песенка о розе! – провозгласил я.
Слова в песне были простые, мелодия лёгкая, последние две строчки пропевались два раза, поэтому компания дружно стала подпевать:

Я помню, как сейчас тот тёплый вечер
И нашу встречу в парке над водой.
Ты ласково обнял меня за плечи
И розу подарил, мой дорогой!

Мужчин я до тебя совсем не знала.
А ты слова любви мне говорил,
И роза ароматы источала,
Как этот запах голову кружил!

Но крепко воспитанье половое
Со мной родная школа провела.
Сказала я: \»Согласна дорогой мой,
Купи кондом и дальше все дела\».

Ты ринулся в аптеку с дрожью шибкой,
А я в окно смотрела, затаясь.
Там девушка с застенчивой улыбкой
Тебе пакет вручила, потупясь.

Потом мы занялись с тобой любовью,
Шумел листвой над нами тёмный сад,
А роза, уронившись к изголовью
Свой пьяный источала аромат …

Прошли года и отгремели грозы,
Меня в седую даму превратив.
В гербарии любимом рядом с розой
Храню я, наш родной презерватив!

Последние слова прозвучали с ударением, под усиленные аккорды, все захохотали от неожиданной концовки, а Данка больше всех.
Я включил магнитолу, и толпа принялась танцевать.
— Как тебя не любить, мой поэт?! – обнимала меня Дана в танце, и я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.
Впрочем, как и положено хозяину, я перетанцевал со всеми дамами.
Разошлись поздно, вдрызг пьяные, я проводил Дану до дома родителей.
Утром, однако, я проснулся не в своей тарелке, и твёрдо решил не продолжать отношений с нимфеткой, мне по горло хватило этих прелестей с Ларисой. И начинались они не менее увлекательно.

Впрочем, Лариса не позволила бы никаких отношений с соперницей, даже при моём желании.
Она бурей ворвалась в воскресенье, захватив полами своей раскрытой шубы массу холодного воздуха с улицы.
— Что не позвонил? Мне сказали в больнице, что тебя в четверг выписали.
— Болит у меня, – притворно поморщился я, а сам подумал: «Узнала ты раньше, только протрахалась с начальником отдела».
— Сейчас вылечу!
Она сбросила свою шубу прямо на пол и утянула меня на неё.
Сопротивляться бешеному натиску было невозможно.
А я и не сопротивлялся. Половой эксперимент на шубе очень удовлетворил меня, даже после незабываемой вчерашней истории.
Я только отметил, чтоб суккуб надёжно схватил меня когтистой лапой жажды непреходящих наслаждений, без всякой связи с эмоциональными привязанностями, похоже, я подарил душу Дьяволу.

Лариса, тем более, пошла в разнос. Мы перепробовали с ней массу сексуальных приёмов, из тех, что в обычной жизни называются половыми извращениями, но оторва хотела забить пресыщение, изобретая новые способы.
Я обнаружил, что она уже не может кончить при обычном половом акте.
Когда, однажды, я настойчиво трудился всеми испытанными средствами, она закричала:
— Принеси бутылку!
Я принёс поллитровую бутылку из-под коньяка, она возмутилась:
— Тащи из-под шампанского!
Мы, как обычно, были слишком пьяны, чтобы отдавать трезвый отчёт в своих действиях. Я принёс пустой снаряд, точно предполагая, что ей хочется засунуть его во влагалище, но ошибся только в одном.
Когда горлышко бутылки уже скрылось внутри девичьей плоти, она закричала:
— Дурак! Суй тупым концом!
Я вынул бутылку назад и со страхом взглянул на огромный диаметр.
— Не бойся, — успокоила Лариса, — когда рожают, ребёнок всё равно больше.
Я, всё-таки, не решался.
Она выхватила бутылку из моих рук и вставила к себе наполовину.
— Ох! – простонала она, — суй дальше, я не смогу руководить своими действиями. Суй, суй! – закатила она глаза.
Я подтолкнул бутылку. Странным образом, она, к моему изумлению, вошла почти вся.
«Что значит мой хилый орган размером 16х4 по сравнению с вторгшимся в плоть чудовищем?!» — пронеслось в голове.
А Лариса, между тем, кончала с пронзительными криками.

— Моя милая, — сказал я ей, после такого мне придётся ходить к тебе в гости только в другое маленькое отверстие.
— Да и то после сильного возбуждения, — согласилась девушка, — давай я подсосу тебе насос.
Она долго обрабатывала языком мою крайнюю плоть, пока грибок не вздулся угрожающим бугром.
Раньше я всегда входил в её анус медленно, расслабившись и смазав головку, чтобы не причинить боль.
Теперь она сама требовала боли и вырвала из моих рук баночку с кремом для смазки.
Она встала на тахте на четвереньки и заорала:
— Суй сразу весь до конца!
Я приладился к влекущему завитку и резко всадил в него весь орган.
Оторва зашлась диким хрипящим воплем, я порвал отверстие, не приспособленное к детородному растяжению.
Она явно, в экстазе достижения неизведанных удовольствий, переоценила свои возможности.
Лариса соскочила с тахты и с леденящим воем начала кружить по комнате.
В стенку застучали со стороны соседа Женьки.
Они давно привыкли к сексуальным воплям в нашей квартире, да и мы, иной раз, подслушивали их оргазмические крики, но, видимо, звериный вой экспериментаторши слишком походил на предсмертный.
— Не ори! – зашипел я, — соседи милицию вызовут!
— Тащи из ванной одеколон, — прохрипела Лариса сквозь стоны.
— Брызгай туда! – встала она на коленки на ковёр.
— Сожжём слизистую! – воспротивился я.
— Брызгай, мать твою!
Я нажал кнопку пульверизатора.
Девушка заскрипела зубами от боли, спирт разъедал трещины, потом промычала уже более спокойно:
— Плесни коньяка!

Через пару дней она привела Карину.
«Чёрт побери, а, ведь ей не дашь тридцать пять», — была моя первая мысленная реакция.
Карина выглядела на двадцать пять: ухоженная гладкая кожа на статичном лице, большие глаза, чуть остренький прямой носик, делавший похожей её на любопытную лисичку, каштановые волосы.
— Как тебе мой Вадик? – спросила Лариса.
— Прилично моложе, чем я представляла.
Мужчине тоже приятно слышать такой комплимент, и я сразу расположился к гостье.
Выпили аштарака, бюракан куда-то исчез из магазинов, я включил Си си кетч и хотел, первым делом, пригласить Ларису.
— Нет, пригласи Карину, — мягко оттолкнула она.
Всё ясно, женщину привели для видов на совместную жизнь, а Лариса собралась замуж за своего начальника.
Я пошёл с Кариной, сильно покоробленный Ларисиной сдачей.
Волосы каштановой лисички издавали чуть уловимый запах дорогих французских духов, рассчитанный на то, чтобы партнёр пытался вдохнуть его всеми лёгкими, надеясь насытиться будоражущим ароматом, но насыщение не наступало и влекло ещё больше.
«Так искусно создаётся тайна женщины, — думал я. – Вот уже, было, поймал тонкий аромат, но, нет – улетел опять, и ты магнитом следуешь за ним расширенными ноздрями».
— Она привела тебя для меня? – напрямик спросил я шёпотом Карину.
— Ой, Вадим, она просто заворожила меня описанием твоих достоинств, — также тихо ответила женщина.
— Что вы там шепчетесь? – недовольно вскочила Лариса и расцепила наши руки, — я тоже хочу потанцевать.
Карина с усмешкой, присела к столу и стала поглощать вино мелкими порциями.
— Ну знаешь! – сказал я во весь голос, — будь уж последовательной до конца!
— Да, да! – согласилась моя подруга сразу, — я ухожу.
— Не надо Лариса! – вскочила теперь Карина, — давай посидим просто, зачем форсировать события?
Мне понравилось, что медсестра не хочет «навязываться сразу», но она не знала бурный темперамент этой девчонки, та даже не удостоила гостью взглядом и уже захлопнула дверь с той стороны.

— Я тоже пойду, — сказала Карина.
— А мужика оставите обе с носом! – ехидно произнёс я.
— Нет, если хочешь, посижу немного, — опустилась она на стул.
Может быть Карина и была доброй женщиной, а я сыграл на её жалости, но, вернее всего, осталась она, потому что я выдержал в её глазах ожидаемые смотрины. Женщина никогда не задержится, если есть повод избавиться от мужчины, который, по её разумению, не подходит ей.
С другой стороны, если мужчина не испортит игру, то пьяная женщина, оставшаяся с ним – его.

Так и случилось. Через час, я протискивался с трудом в узкое устье лисички.
С трудом по двум причинам. Во-первых, не смотря на моё тяготение к миловидной даме, Ларисин демарш ослабил мою потенцию, мне казалось, что я совершаю что-то недостойное наших с ней отношений.
Во-вторых, я впервые встретился с интересным строением влагалищной трубки. Она была слишком изогнута, почти по окружности с центром радиуса вокруг лобка, тогда как мой член был, наверно, не стандартно, загнут в другую сторону. При обычно почти прямой трубке, это не создавало дополнительных неудобств, но при такой конституции, член просто застревал на средине пути.
Однако, стремление протиснуться в загадочную пещерку сыграло свою роль, мой стержень поднатужился и с наслаждение перегнулся в противоположную сторону, добравшись сразу до устья матки.
Этот момент стал решительным, вызвавшим у Карины быстрые ответные движения, пока она не кончила со сдержанным стоном.
В это время раздался телефонный звонок.
— Ну что, пи..юк уговорил Карину? – раздался ядовитый голос суккубки.
— Что ты, уже проводил до дома, она сразу ушла вслед за тобой, — соврал я.
— Вадик, я люблю тебя, я хочу тебя! Дуй ко мне!
— Уже двенадцать, мне завтра на работу, встретимся завтра, — сказал я, никуда не хотелось идти, тем более, что на дворе были холод и метель.
— Так ладно, я иду к тебе сама!
Я затравленно взглянул на Карину.
— Я ухожу, — быстро поняла она всё. – Твоя подружка способна на всё, я сидела с ней в ресторане, она пырнула вилкой пристававшего кавалера.
— Слушай Лариса! – закричал я в трубку, — давай встретимся на нейтральной полосе посредине, у магазина и потолкуем.
— Хорошо! Я выхожу.
Делать было нечего, мы вышли в метель вместе с Кариной, я поцеловал её:
— Я только поговорю с ней, рвать так рвать. Я хочу быть с тобой, ты веришь мне?
— Иди, завтра позвонишь, — и она назвала свой телефон.

У магазина в крытом переходе, защищающем от метели, стояла, кутаясь в воротник, до боли знакомая фигура.
Она увидела меня издали и стала кричать:
— Е..ться хочу!
— Ты что! Не ори, бесстыдная!
— Е..ться хочу!
— Перестань! — взял я её под руку и поволок, не зная куда, лишь бы прекратила кричать.
Всё-таки, мой аналайзер что-то соображал на автомате, так как остановились мы, перейдя автобан, среди запорошённых сосен.
— Ну вот, ори теперь, сколько угодно, — сказал я, — никто сквозь лес не услышит.
Лариса повесилась мне руками на шею, перед глазами сияло красивое жаркое лицо, на котором вмиг таяли падающие снежинки. Слёзы катились из её глаз:
— Ты хотел мне изменить!
— Ты сама привела для меня Карину!
— У тебя было с ней, было!
— Я же сказал, что сразу проводил её домой, — опять соврал я и подумал, «ври, не ври – она читает мои мысли, только мне на это наплевать».
— Я прощаю тебя, — начала целовать она меня в губы, глаза, в лоб, — я люблю тебя!
— Мы же должны расстаться! – шептал я, а сам тоже целовал милое лицо.
— Должны! Но мы даже не простились! Пошли ко мне!
— Долгие проводы – лишние слёзы. Пойдём, провожу тебя до подъезда.
— Пойдём!
У подъезда я остановился и крепко поцеловал её:
— Прощай Лариса! Ты моя незабываемая любовь, ты дала мне столько, что я не могу унести!
— Нет, нет! Пошли ко мне, так не прощаются!
— Уже двенадцать, а у меня завтра на работе комиссия по приёмке.
— Вадик, ты бросаешь незабываемую любовь ради какой-то комиссии?
— Пошли! – решился я. Я хотел, я дико хотел её, я лишь боролся с собой.

Она раздела меня в своей комнате, побросав всё тут же на пол: пальто, костюм, нижнее бельё. Также молниеносно сбросила всё с себя, выключила свет и увлекла меня на постель.
Сквозь окно призрачно пробивался свет от уличного фонаря, в котором таинственно играли причудливыми тенями контуры её обнажённого тела.
Она захватила своими полными губами мой член, я подумал ещё, что вот, только недавно побывал он в другой п..де, а теперь она старательно отсасывает его своей золотой глоткой. Но усмешка тут же пропала от налетевшего дикого наслаждения.
Нет! Так могла зажечь только она – королева секса.
Старый диван заскрипел под натиском наших тел, трудно было что-то разобрать в этом мятущемся клубке. Нельзя было понять: кто сверху, кто снизу, где у кого голова и ноги. То она устраивала мне бешеную скачку, оседлав сверху, то я сбрасывал её на спину и вонзался в её плоть. То она переворачивалась задницей к моему лицу, и я сосал под вздрагивающими ягодицами её мокрую, истекающую слизистую внутренность, то она бросалась на колени, упёршись руками в постель, а я торпедировал её сзади, меняя отверстия. То она вскакивала промежностью на моё лицо и насаживала свою мохнатую плоть мне на нос, а я подымал кверху руки и сжимал, крутил её груди и соски.
В одном из таких прыжков затрещал и рухнул диван, мы кубарем слетели на пол и продолжали также неистово иметь друг друга.
Такого протяжённого оргазма я никогда не имел раньше, даже с ней, но странное дело, мой мученик не опал даже на секунду, а, наоборот, вздулся ещё больше. Что касается Ларисы, то она текла и текла, залила своим секретом всё моё тело и, убедившись ладонью в работоспособности моего инструмента, вновь вставила его в вагину. Мне не надо было шевелить им, она непрерывно вздрагивала в импульсах повторяющегося оргазма, но уже перестала стонать, вся энергия переместилась внутрь сексуального центра, я чувствовал полыхающий жар её плоти.

Наконец она прекратила изливаться, но тут же сказала:
— Мне этого мало! Хочешь попробовать одну штучку?
— Знаю тебя, будет больно!
— Нет, больно не почувствуешь, просто улетишь!
— Куда?
— Не бойся, слетаешь на момент в другое измерение и вернёшься назад.
Тут она, соскочила и, не включая свет, достала из ящика серванта кожаный собачий поводок с кольцом на одном конце и карабином на другом.
Она протянула карабин в кольцо, получилась петля, а на другом конце соорудила другую петлю, расцепив на момент замочек карабина.
— Готов? – прошептала она.
— Что ты выдумала оторва?
Она обжала не опадающий член кулачком и сказала:
— Какой молодец! Он всё хочет и хочет.
Потом приблизила лицо к лицу, так что я видел на нём только одни большие фосфоресцирующие хамелеоны и, мягко касаясь кончиками пальцев моей шеи, надела на неё петлю. Другую петлю с карабином она нацепила на свою шею.
— Хочешь задушить меня вместе с собой? – прошептал я.
— Не подвешенный человек не может задушить себя, как только теряется сила в руках, — она показала жестом, что затягивать будет рукой, — петля ослабеет.
Я читал книжку Уилсона «Жизнь после смерти» и знал, что наивысший бесподобный оргазм человек получает на границе жизни и смерти, когда прерывается дыхание и в обеднённом кровью мозге начинаются эйфорические процессы, а освобождённая от головы кровь вся приливает к половому органу, раздувая его до неимоверных размеров.
«Знать судьба моя — испытать с оторвой все возможные виды изуверских сексуальных наслаждений»,- подумал я.

Мы легли на бок, лицом друг к другу, обнялись и начали совершать медленные встречные фрикции в этой экономной позе, не отвлекающей необходимостью поддержания веса тел.
Достаточно длинный поводок свернулся рядом на полу и не мешал нашим движениям.
В полумраке комнаты витало что-то нереальное, как сон, казалось всё моё тело, а не только его воспалённый отросток проникает в жаркую магму пульсирующего жерла вулкана. Я страстно желал, чтобы меня втянуло всего в эту огненную лаву и сожгло без остатка.

Я почувствовал нарастание оцепенения всего тела от медленно наплывающего оргазма и увидел краем глаза, как оторва натянула рукой поводок. Последнее, что я запечатлел: неземная ангельская красота юного, словно детского лица, преображённого улётом в таинственную сферу абсолютного блаженства. Огромные открытые, но ничего не видящие вокруг глаза, устремлённые внутрь себя. Они не излучают, как обычно, самоцветные гаммы переменчивых цветов, а, наоборот, как бы втягивают в зрачки искристые нити света от фонаря.
Моё сознание отключилось.

— Это ты Валентинка? – с изумлением произнёс мой голос. Перед глазами светилось детское личико моей школьной подружки, с которой мы неловко целовались за кустами после уроков.
— Я Вадик. Как хорошо чувствовать твоё тело!
— Нет, нет! С тобой нельзя делать это, ты же совсем маленькая девочка!
— Это в твоей памяти осталась я маленькой, когда уехала в другой город с родителями. Я теперь большая.
— Нет, нет, ты маленькая и хрупкая, я могу разорвать тебя!
— Милый, я хочу тебя, — услышал я, вдруг, горячий шёпот Оксаны и увидел, как лицо подруги детства преобразилось в зардевшееся желанием родное изображение крымской девчонки, решившейся подарить мне свою невинность.
— Нет Оксана, нет! Я не свободен, у меня жена и маленькая дочка, ты пожалеешь об этом.
— Я не жалею ни о чём. В моей душе сиреневый туман! – крепко обвила она руками мою шею.
— Ты познаешь сладость моего тумана! – исчезла Оксана, а на её месте появилась иступлёно прыгающая на мне фигура Полины.
— Ты колдунья, ты соблазнила меня! – задохнулся я от желания излить в неё скопившуюся жидкость из переполненных хранилищ.
— А меня ты забыл, помнишь наше расставание у дуба? – услышал я печальный мягкий голос Лены.
— Нет не забыл моя желанная богиня! – прошептал я, плотно вжимаясь в тело прекрасной блондинки, звезды черноморской Ривьеры, в которую превратился зыбкий облик Полины.
— Я вернулась к тебе, — шептала волоокая красавица.
— Уйди! Он будет только со мной! — смахнула с меня Лену сочинская искательница изощрённых наслаждений, — мы испытаем с ним все прелести запретной садистской любви!
— Нет, Ирина нет! – закричал я, — я хочу познать это с Ларисой, а не с тобой,
— Ну жди тогда, когда я выпущу Мелазинну в её тело! – дико захохотала ведьма и с воем улетела вверх.
— Я предупреждала тебя об опасности суккуба, — смотрели теперь на меня спокойные, мудрые глаза Людмилы.
— Но ты сама превратилась с ним в лесбиянку!
— О, я не могла превозмочь его порочного притяжения! Прости меня! Ты, ведь, не скажешь Гере?
— Объясни мне, почему Любовь превращается во Зло!
— У человека два начала: секс и агрессия. Все действия пронизаны сублимацией этих двух начал: любовь, порок, творчество, спорт, поедание пищи – вся жизнь. Ты тянешься всей душой к предмету своего обожания и тут же с яростной агрессией насилуешь милое тело в недостижимом стремлении слиться с ним воедино. Это потому, что оба начала произошли из единой субстанции сверхсознания и всегда обречены влечься к первозданному цельному состоянию.
— Понял теперь, почему тебя так тянет ко мне? – заполонила весь мой биологический экран округлая розовая задница Елены, с мохнатым волосатым обрамлением вокруг ануса.
— Ты порочна и развратна! – крикнул я.
— Это тебя и привлекает, милый!
— Да, да, наконец, я дождался твоего тела!
— Нет, не входи в меня, — возразила Юля, заместившая Елену, — ты сладко кончишь и так от моей волшебной ручки.
— Давай же быстрей, быстрей! Я готов проглотить твоё кукольное личико!
— Ты ещё спрашиваешь меня, почему мы не подходим друг другу? – возникла на экране Сонина голова со светящимся нимбом вокруг неё.
– Ты эротоман и пьяница, а мне нужна прочная семья.
— Мне тоже, я пропаду так!
— Я не спасательный круг, ты утопишь и меня.
— Зачем ты обзываешь его? Он умный, с ним так интересно! – наплыло сбоку Данино лицо.
— Интересно девочкам, не изведавшим пока жизни.
— Уйди! Он научит меня улетать в небо, я так хочу улететь!
— Слушай нимфетка, у тебя всё впереди, оставь его, завтра он позвонит мне, и мы начнём с ним новую жизнь, у меня хватит терпения вернуть его к самому себе, — возникло изображение Карины, и она плавно, но решительно отодвинула Дану из поля видения.
— Я же ушёл только поговорить с Ларисой, — стал оправдываться я.
— Ты, ведь, не пожалел об этом? – услышал я слабый голос моей самой яркой любви откуда-то из недостижимого далека.

Тут перед моими глазами мелькнула ослепительная вспышка, экран резко увеличился в размерах, и перед глазами представился яркий облик Меллазины, испепеляющей меня сверкающими хамелеонами, непрерывно меняющими цвет:
— Я предоставила тебе возможность быть сразу со всеми женщинами, которых ты любил или которых хотел. Теперь мы будем с тобой любить друг друга, и все они померкнут в твоей душе, ты забудешь их всех и будешь рваться к растворению только в моём теле! Посмотри на меня, как я прекрасна! Ни одна земная женщина не имеет такой красоты!
— И такой бездушной и холодной!
— Нет, ты говоришь так, пока не попробовал меня. Ты узнаешь насколько горяча моя любовь!
— Прочь исчадие дьявольского ада!
— Бога и дьявола придумали сами люди из-за страха. Из-за непонимания деятельности своих мозгов, которые кишат миллионами хаотических нейронов, продуцирующих гормоны с разным химическим составом, постоянно изменяющих настроение человека. Потому он так неустойчив и противоречив: то любит, то ненавидит; то готов отдать всё за минуты сексуального наслаждения, то осуждает его, как недопустимую похоть; то стремится обнять весь мир, то взорвать его на мелкие осколки, будь его власть.
Только мы, полевые, истинно свободные сущности эфирного мира, не привязанные к материальным телам, отдаём себе правильный отчёт о законах жизни Вселенной. Потому что мы сразу везде: и во всех телах на Земле средь живущих, и в корнях и цветах растений, и в таинственном блеске драгоценных камней, и в постоянной связи с плазменными шариками душ умерших людей, вращающихся вокруг Земли в ноосфере. Нити наших эфирных тел пронизывают и Солнце, и звёзды, достигают крайних уголков Вселенной, мы видим и знаем сразу всё!
Ты слишком стремился познать непознаваемое для человека абсолютное блаженство в сексуальных связях, устранив все ограничения. Что ж, я помогу тебе в этом.
— Я не стремился к этому! Это ты вовлёкла в безумство меня и Ларису, подлая суккубка!
— Я всего лишь воплощение ваших желаний. Сокровенная мысль материализуется, знай это.
— Ты просветила меня.

Я огромным усилием воли собрал энергию всех нейронов в единый сконцентрированный лазерный пучок и направил его в ненавистное зыбкое изображение.
— Ты хочешь меня сжечь? Не выйдет!
Суккуб протянул ко мне свои когтистые лапы и сжал ими моё горло.
— Господи! – пронеслось в моём мозгу, — эта тварь не разуверила меня в твоём существовании. Она вернула мне веру в тебя Всемогущий. Спаси и сохрани!
Жилистая хватка суккуба ослабла и, спасаясь от моего, вновь прожигающего его излучения, он с проклятием взмыл вверх.
«Почему так холодно стало моему телу? Наверно, вся энергия ушла в пучок, отбросивший гадкое существо».

Я очнулся. Мы так и лежали, обнявшись и слившись друг с другом.
Не знаю, сколько времени продолжалось моё беспамятство, говорят в критические минуты жизни, оно может растянуться до бесконечности, и перед мысленным взором успевают пробегать картины всей твоей жизни.
Но тело Ларисы стало уже холодеть.
Суккуб забрал с собой её неуёмную душу.

Конец «Оторвы» Эдуард Снежин (С)