Борис Алферьев
Екатерина Дорошенко
НАГИШ, СЫН ГИСПА
1.
Нагиш, сын Гиспа, арий, жил в Бактриане двумя, или тремя годами позже сражения при Арбелах, при которых, как известно, Александр разгромил Дария, и взял его царство себе, впрочем, все кшатрии остались на своих, по преимуществу, местах, только пресмыкались теперь перед Искандером , а не перед Дарием. То есть время было смутное, Иран был оккупирован и поделен на сферы влияния, из которых те, что остались у власти, качали ресурсы, и вывозили их в Армению или в Александрию от греха подальше, а те, кто от власти был отрешен, но успел унести ноги, концентрировались, по преимуществу, в Риме, где вели одинаково антииранскую и антимакедонскую подстрекательскую пропаганду, которую, естественно, более всего поддерживал зависимый от Македонии, но желавший отколоться, Иерусалим.
Государственную религию Сынов Авесты разгромили, как идеологическую базу национального Сопротивления, и фактически она была под запретом, а завоеватели, искренне считая, что они — самая культурная, просвещенная, и богоизбранная нация на свете, на пустое святое место принесли в Иран свои ценности, в виде Илиады, эллинской философии, построения фалангой, коррупции, артиллерии, гомосексуализма, проказы, и лозунга «ЗДЕСЬ ПРАВДЫ НЕ ИЩИ!» Великое противостояние Персии и Греции кончилось, и мир разделился на тех, которые не понимают, зачем живут, и тех, которых корчит оттого, что они не могут сожрать то, что для них зажарили на обед.
Нагиш, сын Гиспа, арий, до вторжения македонцев был магом, в понимании мага как священника Ахура-Мазды , служил себе при святилище, и горя никакого не знал. Вольнодумствовал по молодости лет, поглядывая косым глазом то в сторону астрологии, которая была темна, и сулила славу мудреца, то в сторону бога Митры , который был прост и народен, и сулил популярность и доход. Бывало, выходил он в народ, и беседовал с ним о благости Ахуров , и мерзости Анхра-Майнью и всего его воинства, но понимания среди народа не находил. Так бы он и помер, да в зрелые уже лета постигла его беда: схватили его семеро культурных и просвещенных македонцев за бороду, и выгнали из его святилища вон, для внушительности поддав в спину тупыми концами копий, а в самом святилище устроили себе ночлег, загадили его, да и бросили. И что было Нагишу делать? Заплакал, и пошел он, куда глаза глядят.
Некоторое время скитался он неприкаянный, вроде дервиша : ходил, учил людей Завету Авесты, бывало, беса изгонит, бывало — нарыв выдавит, так и жил. Простые люди его кормили, чинили его одежонку, пускали и на ночлег, да уж очень донимали расспросами. Так и бродил он, пока не забрел в одно селение в Согдиане , не знает уж никто, как оно называлось, где нашел себе брошенную хижину без окон, в которой он осел, и стал жить с бедными людьми вместе. Бедняки его почитали, кормили, поили, и очень гордились тем, что с ними живет святой Учитель Завета.
Тем же временем продолжался разгром вековой религии Ирана, в частности, пришел в упадок погребальный культ: если раньше тела умерших складывали в специально отведенное место, где их пожирали священные собаки (собаки в Иране были очень почитаемы, и нанесение какого-либо вреда им считалось тягчайшим грехом), то теперь хоронили трупы как попало и где попало, да и попросту бросали в пустых местах, а собаки тоже разбежались, расплодились во множестве — никто ж их не убивал, нельзя, — да еще и вступили в жесткую конкуренцию с шакалами, от чего между стаями псов и шакалами порою происходили целые сражения. Немного надо было времени, чтобы бродячие, голодные, и контактирующие с шакалами собаки побесились, и бешенство, понимаемое как гнев Ахуров, и одержимость священных собак бесами, вовсю распространилось, и стало подлинным бичом всего Ирана, Турана, и Мазендарана.
Нагиш, когда его спрашивали об этом, разъяснял, что священные животные стали обиталищем и карающим посредством Анхра-Майнью, поскольку Ахура-Мазда гневается на своих сынов за то, что религия его была оставлена на поругание иноземцам. Сыны Ахура-Мазды плакали, и посыпали одежды пылью, а Нагиш сурово предсказывал им еще большие бедствия, после чего непременно удалялся в свою хижину, и никого не желал принимать. Он молился добрым Ахурам, но Ахуры были непреклонны, до тех, во всяком случае, пор, пока кто-то из жителей селения не догадывался принести им, а вернее — Нагишу, жирную овцу, которую Ахуры непременно велели съедать Нагишу, а сами наслаждались лишь запахом жареного мяса.
В общем, можно сказать, что собачье бешенство значительно улучшило рацион слуги Всеблагого — Нагиша, и Нагиш такому бичу демонскому просто уже начинал и радоваться.
И вот раз Нагиш, сын Гиспа, арий, проснувшись с утра в преотличном настроении, и благодушно размышляя о благости богов, и том, что все на свете кончается к лучшему, вышел прогуляться, да заодно присмотреть, кто в селении что делает, и что вообще происходит. Так же он намеревался попросить для себя еды у добрых поселян, да, кстати, и воды: пить ему хотелось даже больше, чем есть. Из еды хотелось только, разве, спелой дыни.
Проходя от своей хижины, что стояла на отшибе, через бахчу своего соседа, Назима, Нагиш обнаружил в полувыстреле от себя бродячего пса, который медленно трусил куда-то в сторону померанцевой рощи. Пес был явно болен: голову нес низко, хвост его висел как тряпка, шерсть вывалялась клочьями. Нагиш обладал отличным зрением, и даже разглядел, что челюсть пса отвисла безжизненно, а с клыков на землю капает пена. Пес был бешеным.
Нагиш скорбно покачал головой, искренне пожалев того бедолагу, что встретится в роще с одержимым псом, и произвел жест, отвращающий беду от праведных.
Почувствовал ли пес жест Нагиша, или его взгляд, неизвестно, но только он остановился, развернулся всем корпусом, и уставил на Нагиша свой безумный страдальческий взгляд. Пес смотрел на Нагиша, Нагиш смотрел на пса. Ему бы отвернуться, пойти своею дорогой, но судьба играет человеком: Нагиш, как околдованный, смотрел не мигая на одержимого пса, не в силах даже пошевелиться. Его прошиб пот, и ему стало нехорошо. Псу тоже было, прямо скажем, скверно, и к тому же в его воспаленном мозгу, как видно, появилась мысль о том, что вот перед ним то существо, которое и виновато во всех его страданиях. Мысль эта псу понравилась, он некоторое время осмысливал ее, а потом решительно двинулся в сторону Нагиша.
Сомнений в том, что пес приближается именно для того, чтобы покусать Нагиша, пустить ему кровь, и передать ему одержащих его бесов, не оставалось совершенно. Пес трусил не быстро, периодически заплетаясь передними лапами, раз даже упал грудью, но поднялся, и продолжил свой путь, не сводя с Нагиша глаз, налитых ненавистью, и свирепой жаждой .
Нагиш побежал.
Куда бежит человек, когда ему угрожает опасность? Человек бежит домой. В свою хижину и побежал Нагиш, сын Гиспа, арий, надеясь на крепость глинобитных стен, и прочность двери. Пес, не ускоряя, но и не замедляя своего бега, бежал за Нагишем. Нагиш забежал домой, закрыл дверь на крепкую палку, и затаился во тьме — окон в хижине, как мы уж говорили, не было. Тьма вызвала у Нагиша приступ паники, и он зашарил в горшке с угольями, пытаясь зажечь светильник. Это ему, к большому сожалению, не удалось: угли прогорели. Тогда Нагиш пробрался к двери, и стал подсматривать в щелку.
Пес же, пока Нагиш возился с углями, уселся на пороге Нагишевой хижины, явно собираясь подождать хозяина здесь. Здесь была тень от травяного навеса, и потом, пес вообще никуда не торопился. Он мог позволить себе теперь такую роскошь: подождать, не заботясь ни о пропитании, ни о питье, ибо глотать все равно не мог, и отлично знал это. Поэтому пес, превозмогая тошную муку, осмотрелся вокруг, закатывая от напряжения глаза, повертелся на месте, и улегся на пороге хижины святого человека, хрипло вздохнув. Нагиш оказался заперт. Осознав это, он возопил, и вцепился руками себе в волосы. Пес же, услышав Нагиша, поднял голову, хрипло заворчал, и уставился прямо в ту щель, через которую Нагиш за ним подсматривал. С клыков его закапала слюна, язык вывалился.
Нагиш, сын Гиспа, арий, понял, что он оказался в ловушке, и выхода из нее нет.
2.
Несколько времени Нагиш пробыл в беспамятстве: так устрашил его вид бешеного пса, что он потерял сознание. Однако, сырость, и даже холод — было отнюдь не жарко, привели его снова в чувство, и Нагиш, будучи еще в помутненном рассудке, и недоумевая, что это он делает в темноте среди бела дня в хижине, и почему лежит перед дверью — что был день, он ясно увидел по свету, сочащемуся через щели двери, трещины в стенах, и дымовое отверстие. Нагиш поднялся, открыл дверь, и шагнул вперед, едва не наступив на стерегущего его пса.
Пес поднял голову.
Он не ожидал, что его жертва не выдержит, и выйдет к нему так скоро, и поэтому позволил себе несколько отдохнуть: расслабившись, и положив больную голову на передние лапы, он несколько утишал боль и тошноту, и мог даже дремать, что было спасением от пекущей жажды. И, едва он задремал, как его лютый враг тут же, по мнению пса, сделал попытку на него напасть, чтобы прибить, убить, растерзать, разорвать на кусочки, и бог еще что такое, что могло прийти в голову бесноватому псу.
Пес вскочил.
Люди сделаны не из железа: Нагиш остолбенел, разинул рот, и обильно обмочился, что, собственно, его и спасло: под ним сразу натекла приличных размеров лужа, а вид всякой воды и вообще жидкости вызывает у больных бешенством мучительнейшие судороги глотательных мышц. Пес с ненавистью взглянул на лужу, и попятился, хрипя, кашляя, и мотая головой. Отойдя шагов на пять, пес уселся на задние лапы, с трудом поднял голову, и дико взвыл.
Нагишу хватило времени спрятаться снова в хижину, и снова закрыть дверь на палку. А лужа впиталась в землю, так что пес скоро прекратил мучиться, и ползком вернулся почти на то место под навесом, на котором лежал. Только лег он теперь головой к двери.
Нагиш сел перед дверью, охватив руками голову, и стал смотреть через щелку. Он отлично видел пса, и он не был уверен в том, что пес не видит его. Во всяком случае, пес его слышал. На каждое шумное движение Нагиша он немедленно отзывался хриплым ворчанием.
Нагиш осмотрелся. Впервые за последнее время он осмотрел то, где жил. Глинобитная, почти круглая хижина, крытая тростником. Довольно грязная. В ней водились малые слуги Анхра-Майнью: пауки, блохи, и даже сколопендры. Иногда Нагиш их ловил, и убивал священными щипцами, делая благое дело, однако, чертовы насекомые не боялись жестокой казни, и снова появлялись Нагишу на глаза. Бывало, забегала и фаланга .
Итак: грязные стены, треснутые, маленький очаг, закопченный котел, и столик для священных манипуляций. Все. Подлинное жилье святого человека.
В хижине не было еды. Не было и воды: кувшин недавно разбился. Воду приносил сосед Назим. Но теперь он не принесет ее: увидев, какой страж охраняет вход в хижину Нагиша, Назим побоится даже приблизиться к ней. Мало того, может поползти слух, что Нагиш проклят Всеблагим за какой-то грех, и за ним прислан Дэв . И тогда в крышу хижины могут ночью метнуть головешку и даже факел! Добрые сыны Авесты не станут церемониться с проклятым!
Нагиш мгновенно взмок потом.
Но почему соседи узнают, что Нагиш дома? Может быть, он ушел, и тогда Дэв просто стережет его хижину: например, затем, чтобы непосвященные не узнали какую-нибудь святую тайну? Может так быть? Может. Если Нагиш не заперт дома, то проклят не он, а тот, кого к нему не пускают, ведь верно? Значит, надо сидеть очень тихо, и нипочем не подавать признаков своего присутствия. Даже на окрики не отвечать.
Хорошо, с соседями решено. Нет Нагиша, ходил в Мараканду . Или в Забул . Или в Кандагару. Да куда угодно, с нами милость Ахура-Мазды! На той дороге, которой я шел, меня уже нет! Зачем ходил? Да как зачем? Ходил к Учителю. И не обязан говорить, к какому: это опасно.
Что дальше? Рано или поздно пес околеет. Дэв, одержащий его, боится воды, и не дает ему пить. Эх, воды нет! Убить пса нельзя, никто на это не решится, да и сам Нагиш не решился бы, если бы даже и мог убить живое существо. Но плеснуть в него водой — не значит убить, это даже и не значит нанести вред, это просто плеснуть водой. Пес бы убежал, или околел, но убил бы его не Нагиш, а Дэв, который боится воды.
Но воды не было.
А если докричаться до Назима, и попросить облить пса водой? Но Назим глуп, он начнет переспрашивать, увидит одержимого пса, подумает Ахура-Мазда знает что, и вместо воды метнет факел под крышу хижины! Это уже было раз, когда старуха Шушан стала бояться воды и огня, и скрипела зубами и плевалась, не сам ли Нагиш тогда приказал сделать это? Очищение одержимой души огнем. Проклятие! Вернулись к тому, с чего начали!
Нагиш начал осознавать, что выхода нет. Придется сидеть здесь, без воды, без еды, без света и огня, и сколько — неизвестно. Может быть, долго. И очень тихо. Не выдавая своего присутствия. И как опорожнять кишечник и мочевой пузырь? В доме? Осквернить дом? Это великий грех!
Убить пса — великий грех. Осквернить свой дом — великий грех. Дом будет осквернен потому, что не убит пес. Значит не убить пса — великий грех. Что хуже, что лучше?
Нагиш не знал ответа. Он оказался между грехом и грехом. Между проклятием и проклятием. Как бы он ни поступил, Шинвад станет под его стопами не толще нити.
Нагиш заплакал.
Нагиш плакал, не понимая, чем он заслужил в божьих глазах этот кошмар. За что это ему, и что делать? Чем он провинился перед Всемогущим? Чем провинился он, чем провинился Иран, чем провинились все остальные с начала времен? Нагиш не знал этого. Он был слишком мал, чтобы это знать.
3.
Пес страдал. Перед глазами его сгущалось мутное марево. В ушах его звенело, и его беспокоили ворчание собак и голоса птиц. Никаких собак и птиц не было, пес уже знал это, не первый было раз, да и звуки он слышал не ушами, они раздавались внутри его головы. Он даже не вел глазами в сторону звука: глаза мучительно болели изнутри. Глаза пес закрыл совсем, ибо боялся солнечного света. У него подергивались задние ноги, это было само по себе, и это его беспокоило. Силы покидали его.
Он увидел перед собой огромную суку, огромную, даже ощутил ее тепло и запах, увидел перед собой черный сосок, манящий, сладкий сосок, в который надо непременно вцепиться, и тогда в пасть польется струйка теплого, жирного молока… Польется. Оно жидкое.
Горло свело судорогой, желудок вывернуло наизнанку.
Пес вскочил.
Это было просто ужасно!!! За что ему это? За что? Первый раз в жизни в голове пса сложилась вполне отчетливая мысль: ЗА ЧТО???? Что он такого сделал? И кому? Что??? Почему его так мучают? И кто?
Пес не понимал.
Когда мучают, надо обороняться. Стоять за себя. Рвать в клочья обидчика. Не порвешь ты — порвут тебя. Это Закон. Надо убить. Кого? Да не все ли равно? Кто попадется, того и убить! Не может быть, чтобы в таких жестоких мучениях никто не был виноват!
Псу мучительно захотелось кусаться, и пес завертелся на месте, ища жертву.
Жертвы не было. Вокруг никого не было. Только эта тварь за деревянной преградой. Но до нее не достать, пока сама не выйдет. А она выйдет. Оголодает и выйдет. Тушканчик выходит же! Выйдет и этот.
Кого укусить?
Челюсти сводило отчаянным желанием укусить. Челюсти сладострастно ныли. Они хотели сомкнуться, жать, причинять боль и страдание. Кому угодно, чему угодно. Кусок дерева, хоть и неподвижен и невкусен, но ему же тоже должно быть больно, разве нет? Укусить, укусить этот кусок дерева!
И пес вцепился в деревянный столбик, и стал грызть его, и рвать, мотая в сторону головой.
4.
Прошел день и прошла ночь. Новый жаркий день набрал силу, и стал угасать, но даже сейчас через дымовое отверстие в хижину проник солнечный столб, осветив ее убожество, и грязь. Сам Ахура-Мазда протягивал руку Нагишу, делал для него, во всяком случае, то, что он мог, но Нагиш не осознал этого. Нагишу было не до Ахура-Мазды: он, как оказалось, боялся замкнутых пространств. Стены давили на него, сдавливали его со всех сторон, не давали дышать. Нагиш метался.
По нужде ему пока хотелось не сильно, и он решил терпеть, сколько может. Собственно, это пока было не самое страшное: Нагиш с позапрошлого вечера не пил и не ел.
Было тяжело дышать, спертый воздух в хижине не освежался через дымник, для проветривания надо было открыть дверь, а сделать это из-за пса было невозможно. В горле першило, и жгло, еще только от пыли, но не от жажды, жажда еще не пришла, но и она была не за горами, просто Нагиш не понимал этого. Он метался от двери к столику, и от столика к очагу, и по кругу, и как попало, тратя силы, потея, и отчаянно молясь. У него наступила первая стадия паники: он стремился что-то делать, но не знал — что, и поэтому совершал бессмысленные перебежки. Для того, чтобы начать мыслить разумно, он должен был устать, свалиться без сил, впасть в оцепенение. Это была бы вторая стадия. После нее возвращается некая связность мысли. Но приходят голод и жажда.
Нагиш хрипел, и призывал Ахуров. Но Ахуры не приходили. Ахуры не любили суеты и хриплых голосов. Они были благи и счастливы.
5.
Псу становилось хуже. У него слабели задние ноги, они не слушались его, и мягко ныли, отчуждаясь от тела пса. Пес стал двигать ими, они нехотя слушались, но не сразу, и псу казалось, что ноги его стали мягки, даже жидки. Жидки!!! Снова мучительно сдавило глотку, и пес покатился по земле, хрипло и низко визжа.
К вечеру ему стало совсем плохо. Вчера к вечеру псу стало легче, он даже пошел, облегчился, и зло, с вызовом полаял на закрытую дверь. Потом заснул. Проснулся от дикой головной боли, и маялся весь день ей, судорогами, и светобоязнью. Пес ждал вечера, но к вечеру стало совсем никуда. Задние ноги стали совсем чужими, они стали жить отдельно от пса, но они еще жили. Пес жалобно скулил, и порывался сесть. Присаживался на бок, и ноги лежали как мертвые, в стороне от тела. Голоса в голове прекратились, их сменил тихий, но глубокий звон: «Бом-м-м, Бом-м-м…»
Псу не хотелось больше кусаться. Ему не хотелось двигаться, даже не хотелось и пить. Псу ничего не хотелось. Он устал. Он устал жить, и, осознавая, что скоро это кончится — все же на свете должно кончаться, осознавая свой конец, он понимал, что это будет прежде всего избавлением от страданий. За такую жизнь не стоило бороться. Не было и сил, но прежде всего — не стоило. Погибающее сознание начинало все более проясняться, отрешаться от забот и повседневных побуждений: от есть, спать, преследовать, пить, совокупляться, враг, друг…Раньше пес просто не заботился уже об этом, теперь он об этом забыл. Был только Мир и Пес, Пес покидал Мир, и понимал, что кто-то один из них не имеет смысла. Вовсе не имеет. Кто-то один. Или оба сразу.
Мир не имел смысла. Он просто был.
Пес тоже не имел смысла, и тоже просто был. Но этого пес не был способен понять. Потому что он считал свое существование абсолютным. А все, что вокруг — это было просто то, что пес видел, слышал, осязал, обонял, и так далее — все, что было дано ему на потребу. Или просто так. Весь Мир пес делил на то, что ему нужно, и на то, что для него бесполезно. Вот и все. Этот Мир пес покидал без всякого сожаления. Зачем он ему? Если за все, что ты съел, надо потом так страдать, то зачем это так? Может быть, просто не есть? Или вообще не родиться?
Если бы пес был человеком, сейчас бы он проклял свою мать, и назвал ее сукой. Но он был псом. И его мать все равно была сукой, проклинай ее, или не проклинай.
Пес решил умереть.
6.
Наступила ночь. Нагиш уже давно перестал метаться, сидел, скорчившись, у двери и отчаянно мерз. Из глаз его текли слезы. У него давно схватывало живот: то позывами на низ, то голодной, сосущей коликой.
Есть и пить хотелось очень, особенно — пить. Во рту пересохло, и жгло так, будто он наелся соли. Нагиш сглатывал горькую слюну, и его преследовало наваждение: ему представлялся сочный персик, его пахучая, терпкая и сочная мякоть, которая открывается под пушистой, мягкой кожицей. Персиковый сок терзал Нагиша больше холода, больше одиночества, и больше тьмы.
Он не был еще стар, и не ждал смерти. Он не думал о ней, он не представлял себе ее. Он знал страдание, но всегда оно оказывалось каким-то неполным: несчастная любовь утолялась чтением священных свитков, изгнание из храма облегчилось слезами и простыми радостями жизни: сном, простою едой, жадным вниманием слушателей, которым он рассказывал о Битве между Ахурами и Анхрами, в которой Анхры будут повержены и истреблены. Теперь же этого всего не было. Была темная хижина, была жажда, был голод, были мучительные судороги в животе. Раз, забывшись, Нагиш уже обмочился, но даже не заметил этого. И это был не грех — обмачиваются же младенцы! Грехом было бы сознательно сделать такое в доме. И этого греха Нагиш боялся, тем более, что знал: скоро он дойдет и до этого.
Неизвестно, сколько пес еще прождет его под дверью. И дальше будет только хуже. Хуже и хуже, мучительней и мучительней, больнее и больнее. И только смерть пса принесет Нагишу освобождение. Но нельзя желать смерти, это тоже грех.
Нагиш бы заплакал, но он уже плакал, а два раза сразу заплакать нельзя.
7.
Пес умирал. Он уже слабо слышал, ничего не видел, у него пропал нюх. Ни одной идеи в его голове не было, в ней была только боль. Постоянная, непульсирующая, тяжелая. Стало прекращаться дыхание, псу приходилось заставлять себя вздохнуть вновь. Пес заставлял, он не хотел не дышать. Это было слишком мучительно — жить не дыша.
Пес забыл обо всем, он забыл и о Нагише. Выйди Нагиш сейчас, пес не обратил бы на него внимания. Его уже не интересовало ничего. Если бы он любил кого-то в своей жизни, он пополз бы сейчас к нему, пополз, чтобы издохнуть у него в ногах. Так псу было бы легче издохнуть. Но пес никого не любил, он даже не знал, как это делается. У него не было никого. И порой душа его смутно хотела любви, псы хотят этого, но… некого было любить, вот и все. Некого. И незачем.
Жизнь прошла зря: это пес, несмотря на полное почти беспамятство, все же понял. И эта мысль так его поразила, что ему захотелось немедленно вскочить, что-то сделать, что-то найти, в чем был бы хоть какой-то смысл его рождения, жизни, и смерти. И пес вскочил, но это было последнее, что он смог сделать. Все тело его начало сводить судорогами, дыхание перехватило, и пес завертелся на месте волчком, после чего свалился, и околел.
8.
Нагиш не видел смерти пса, и не знал, что тот мертв. Нагиш сидел во тьме, и грыз свои руки. Нагиш смотрел во тьму, и недоумевал: он, который всю жизнь свою посвятил служению Ахура-Мазде, теперь сидит, голодный, холодный, обмоченный, и ждет, а чего? Не помощи ли? От кого? Не от Ахура-Мазды ли? Да знает ли Ахура-Мазда о его беде? Он велик, а Нагиш мал, великих Нагиш уже навидался, что там, навидался, разве им есть дело до страдания малых? Никакого нет. Ни-ка-ко-го! Но вот стоит украсть из сада гроздь винограда, тут уже великие удержу не знают: как посмели? Отрубить руку вору! А если вор погибал от жажды? Но и что? И погиб бы, потеря не велика.
Кому служил Нагиш? Ну кому? Всевеликий и Всеблагой, Всезнающий создатель… и ведь Всемогущий тоже! Он должен знать о беде Нагиша, должен, на что и Ахуры, должны находить и сообщать! Значит, он ему, Нагишу, помочь просто не хочет? Не хочет? Какой же он Всеблагой?
Этого не может быть! Ахура-Мазда должен знать о беде Нагиша, и должен помочь. А если не знает, и не помогает, то…
То что тогда?
Но тогда его нет!!!!!
Где он, кто он? Был ли он вообще, есть ли, будет ли когда-нибудь? Кто его видел, кто его слышал? Кто говорил с ним? Где он, как он появился, и зачем? Есть ли вообще что-то, или кто-то, кто управляет этим сущим хаосом, этим вместилищем несправедливостей и бедствий с начала времен? Может, Анхра-Майнью? Но есть ли и Анхра-Майнью? Откуда он взялся? Кто его создал? И зачем, если без него Мир был бы куда лучше? Кто ответит? Кто?
Никто не ответил.
Значит, их нет? Но тогда что? Зачем Нагиш мучается в этой мерзкой хижине, долой хижину, сжечь ее, загадить, а потом сжечь, и все! И выйти, взять палку, и огреть этой палкой пса по башке, убить его, выбросить вон, и дышать, дышать, пить воду, мочиться, опорожняться, есть персики, дыни и баранину! Вот и все! Это же просто! Только надо начать!
Нагиш вскочил. Он почувствовал прилив сил. Он захохотал, и, изрыгая проклятия, отбежал от двери, присел, и нагадил прямо на пол. И ему стало гораздо легче. И не случилось ничего страшного.
Нагиш захохотал. Вот кто был виновен во всех его муках: да он же сам! Он сам, окруживший себя запретами и табу, а нет никаких запретов и никаких табу, есть только он, и никого больше! Все остальное для него или против него. Но против — враги, и он был сам себе врагом всю свою жизнь. Был. Но больше не будет!
Продолжая хохотать, Нагиш подбежал к двери, и вытащил запиравшую ее палку. Сбалансировал палку на руке, толкнул ногой дверь, выскочил на порог, и что было силы обрушил палку на пса. Пес был как деревянный, он успел окоченеть, он только подпрыгнул, не подавшись под ударом — пес был давно мертв. Но Нагиш не понял этого: он продолжал наносить удары, больше, сильнее, и наслаждение, которое он при этом испытывал, было большим, чем все, что он испытал за всю свою прежнюю жизнь.
9.
Назим, сосед Нагиша, еще с вечера начал беспокоиться, почему это Учителя так давно не видно, и почему он не приходил за питьем и водой. Но ночью Назим побоялся идти из дому, и отправился только утром, когда взошло солнце.
На пороге хижины сидел седой как снег старик с заплаканными глазами. Он был и похож на Учителя, и не похож. Он был спокоен, тих, мудр, и смотрел на солнце. Он так живо напомнил Назиму самого Ахура-Мазду, что Назим, удивленный и испуганный, сначала онемел, а потом бросился на колени, и поклонился, касаясь головой земли. Но старик на это никак не отреагировал, старик даже не повел взглядом. И не пошевелился. Он не видел Назима, и не знал, что тот что-то делает.
Старик был слеп.