Борис Алферьев
СИНИЙ СВЕТ
Новогодний рассказ.
Наконец-то я это описал!!!! Давно обещался!!
Свет синих фонарей был тих, однообразен, и бесконечен. Он навевал усталость. Сам свет был бесконечно устал, он не хотел отражаться от ровного позднедекабрьского снега, но он вынужден был делать это.
Квант света — фотон — имеет скорость очень близкую к «С» — собственно, С минус масса кванта деленная на С-квадрат. Но масса кванта света в покое равна нулю вследствие неопределенности этой массы при известной скорости, так что можно скорость его смело определять как стремящуюся к С. Это у нормального кванта. Кванты же, испускаемые синими фонарями ВЧ 553, никуда не стремились. Им не хотелось куда-то стремиться. Они устали, и усталость свою, и безразличие, и скуку они распространяли так же на все сущее.
В усталом свете синих фонарей виден был спортгородок — турники, брусья, танковые траки на тягах, обледенелые, холодные. Снег. Белый и чистый. Ставший синим в свете усталых фонарей. За синим снегом — расчищенная аллея, ведущая от «родительского» КПП к «шестому» — для начальства. Крашенные белым поребрики. Окаченный кипятком и отмытый асфальт. Рабочих рук много, такое можно себе позволить. За аллеей — бетонная ограда парка. Остальное спит. Спит тяжелым, лихорадочным, не освежающим сном. Неподвижно. Утром все задвигается, продолжая спать. Будет спать и двигаться, спать и есть, спать, и убирать снег, спать в строю, спать в машинах, спать на постах и в караулах. А потом снова вытянется неподвижно и продолжит спать. И так день за днем, годами.
Солдат прилип лбом к оконному стеклу.
Стекло было холодным, лоб — горячим. Лоб горел температурой, лихорадкой, тоска и однообразие окружающего сдавливали череп, и пригибали голову вниз, с этим приходилось постоянно бороться. Глаза ломило изнутри от тоски и желания плакать. Но слез не было. Был синий свет, отраженный в синем снеге, и пульсирующая пустота в голове.
Солдат стоял один в умывалке, у окна, за рядом железных раковин, блестевших чистотой. Было холодно, и из кранов текла ледяная вода. Горячей воды не было. Она и не предусматривалась. Очень хотелось горячей воды, но ее не было.
Хотелось есть, спать, и горячей воды. Больше ничего. Все, что было, было забыто ради еды, сна, и тепла. Все, что должно было быть, представлялось недостижимым.
Солдат был грязен лицом, прыщав, стрижен под ноль. На штанах сзади — черные следы сапожного крема — от хождения «гусиным шагом». Гимнастерка засалена, не пригнана. Шапка на размер больше. Ремень картонный. Погоны пустые. Голова падала на грудь. Глаза тусклые. Словом — «карась».
Стекло запотело от дыхания, и стало мутным. Солдат вздохнул, и тихим, осторожным шагом покинул умывалку. Вышел. Осмотрелся.
Дневальный-тумбочка спал, прислонясь в угол, закинув голову, и открыв рот. В такие рты комвзвод-четыре Левкин любил опорожнять свою пепельницу. Находил это остроумным.
Никого.
Солдат тихо вышел на лестницу. На лестнице спали двое дневальных, сидя на корточках, с тряпками, рядом с ведром. Полутемная, желтая лестница вызвала новый приступ тоски. Тоска сдавила грудь, в ней зашевелился сосущий комок. Новый Год!
Солдат пошел вниз.
Учебная Вторая батарея размещалась на четвертом этаже казармы немецкой постройки. Состав: четыре взвода разведки, и взвод механиков водителей МТ-ЛБ. Второй-третий этажи были заняты ракетчиками-постоянщиками. На первом была Первая учебная батарея — четыре взвода расчетов гаубиц Д-30. И штаб дивизиона. Обитателей штаба определяли кратким емким словом: «Зверье».
Солдат спустился вниз.
Он окинул глазами строевой плац, столовую, и штаб полка. В голове не появилось ни одной мысли. Да и откуда? Солдат обошел казарму, назад, туда, где спортгородок и утомленный синий свет бессонных деснянских фонарей, достал сигарету и закурил. Стоял лютый холод, но солдат не замечал холода. Он не дрожал, не корчился, он курил, не замечая запаха и вкуса дрянного табака прилуцкой «Примы».
На голове его сединой налипал мелкий снег.
Солдат заплакал.
Дня больше не будет — над белым ковром
Усталая птица махнула крылом,
Три ангела пляшут веселым огнем,
Меж небом пустым и бесшумным, и девственным льдом.
Метель нежно плачет в пустынных местах,
Солдаты голодные спят на постах,
Расстроенной скрипкой в чугунных крестах
Бескрайнее Время звучит на коротких волнах.
И больше не нужно куда-то шагать,
И больше не важно, что бросить, что взять,
Следы замело, и шагов не слыхать,
Нам больше невмочь бесполезно друг друга искать.
И те, кто вернулись к началу всего,
Здесь спрятали лица одна в одного,
Меж снегом и Небом творенья Его
Не смотрят вокруг, потому что там нет ничего.
Наташа!!!!!
Наташа уже спала. В Москве. В ее черных, кудрявых волосах, которые он так любил перебирать и гладить, застряли конфетти, сигаретный пепел, и что-то белое, свернувшееся и засохшее. Рядом спал тяжелым, пьяным сном щуплый переросток, имя которого останется навсегда неизвестным. Ну не знаю я его имени! И бог бы с ним!
Вспоминай мать, солдат! Мать останется.
Но не нужна тебе мать, тебе нужна Наташа!
Каждому — свое.
До 26 апреля 1986 года оставалось 116 дней.