Вольдевей
КТО МНЕ СКАЖЕТ: «СЫНОК…»
рассказ
Я отрываюсь от себя. А может, отделяюсь… Это надо понять. Но скажу для молодых. Это такое состояние, когда душа пресыщена отрицательными чувствами и уже не воспринимает ничего нового. Ее надо очистить. А как? Надо умереть, чтобы душа смогла войти в младенца, которому открыт весь мир…
Впрочем, оговорюсь, если это, все-таки произошло в юном возрасте, а сейчас это сплошь и рядом, то молодые и умирают, начав принимать наркотики…
Кто открывает этот мир? Мама и папа. Мама у меня была. Она и подняла меня на ноги. А вот с папой вышла незадача. Он исчез. А мне позарез нужно перед полным саморазделением чувство благодарности отцу за этот мир! Откликнись, мой папочка, чтобы я познал ласки отца!
Или…
Усыновите меня, люди хорошие и те, кто старше меня лет на двадцать!
Мне-то уже шестьдесят!
Дело-то, кажется, безнадежное – коли дожил до такого возраста, то радоваться должен неимоверно, что Бог жалел, смерть преждевременную не подпускал. А теперь вот дни пошли на счет. Оступишься, упал, голову расшиб. Переел чего – тоже прямая угроза. Организм-то уже не тот! Да и всякая зараза вокруг летает. Куринный грипп косит и кур и людей!
А так хочется, чтобы тебя хоть раз в жизни кто-то позвал ласково и по-доброму: «Сынок!» Услышу ли?
Очень древние времена
Заявил я о своем стремлении выйти на свет Божий в общем вагоне поезда, который шел в город Фрунзе. А на станции Кара-балта сняли мою матушку, охающую и причитающую, и повезли в районную больницу. Это барачный блок, в котором родильное отделение занимало две комнатушки. Рожали здесь в основном русские женщины, а киргизки – дома, в окружении лопочущих родственниц.
Или матушка у меня была отчаянной, или начальство было глупое, но отправили ее с большим животом из Туркмении, был такой город Чарджоу, на курсы повышения квалификации. Доехала и родила. Со мной на руках и ходила на занятия, и экзамен сдавала. Она работала продавцом в системе железнодорожного Отдела рабочего снабжения, и после курсов должна стать завмагом. Не стала заведующей по возвращению, а перешла в орсовскую столовую поваром, а меня оставила на попечении своей сестры, да хозяйки, у которой снимала угол. Поваром понятно почему – еда не валялась на дороге, как сейчас бросают куски хлеба, где ни попадя!
Первый документ обо мне – свидетельство о рождении – утаил имя отца. В графе «отец» был проставлен прочерк. Вот так государство отказало мне в отце!
Впрочем, этим государством была моя мама. Отторжение отца было в ее духе, которая была из крепкой крестьянской семьи и характером пошла в бабку, своевольную, не терпящую возражений. Чем матушке не угодил мой отец, я долго не знал.
В третьем или четвертом классе до меня дошло, что я не мог носить отчество Петрович, так как Петр Видус погиб в 1944 году, а я родился четырьмя годами позже. Кажется, в этом открытии участвовал и мой неглупый дружок Витька Глухов. Он и заставил меня задуматься над тайной моего появления.
Задать этот вопрос матушке я не посмел, зная, что она огреет меня чем-нибудь, да запретит выходить вечером на улицу. А вот тетка Акулина рассказала о том, как моя мать, оставшись одна, когда получила похоронку на первого мужа Петра Видуса, чуть с ума не сошла от горя. Хорошо, что еще была дочка от первого мужа Сандра, это удержало ее от того, чтобы пойти и броситься с высокого берега в быструю и мутную Амударью. Ну, совсем помутился у матушки разум, вот и посоветовали врачи найти ей мужчину, чтобы заменил погибшего мужа. Нашла командированного инженера, который в магазин к ней зашел, полюбили они, было, друг друга, да тот мужчина оказался женатым, семья у него была в Ташкенте. Матушка моя избавилась от иллюзий найти замену отцу Сандры, а я уже занимал прочное положение в ее животе.
Много ли я потерял, что у меня не оказалось отца?
Вопросы мужественности
Думаю, да, если учесть влияние матери, Сандры, тетки, да двоюродной сестры на формирование во мне мужчины. Эти постоянные разговоры о тряпках, куклах, еде! И ни одного нормального слова о технике, спорте, охоте. Я выкручивался, как мог. Я навязался в друзья к общевойсковому капитану Петрову. У него был сын Славка, младше меня года на три, но это не было помехой. Мы с ним облазили все окрестности нашего города, которые начинались в метрах триста, если пройти две улицы и выйти к оросительному каналу Новый арык. А дальше шли колхозные поля, тутовые сады колхоза имени Горького, дальше другой оросительный канал Беш-арык, а за ним — Лысая гора.
Мы как-то посвятили целый день, чтобы добраться до нее. Это был холм из глины, на вершине которого стояла радиолокационная станция с крутящейся антенной. Конечно, она была огорожена и мы, посидев в тени тутового дерева, нарвав пригоршни его белых плодов (а есть и иссиня черные, как ежевика), напившись из одной из сотен канавок хлопкового поля, вернулись. За долгое отсутствие наши матери хорошо нас выпороли.
Еще я познакомился с молодым водителем Геной, который развозил солярку в своей автоцистерне-газончике на земснаряды на огромной территории области. Эти поездки были незабываемые ночной ездой при свете фар по дорогам пустыни Каракумы. Гена всегда брал с собой ружье и когда на дорогу выскакивал заяц и петлял при свете фар, Гена одной рукой держал баранку, а другой стрелял из дробовика. Привозили зайцев, лисиц, а несколько раз выходили на охоту на кабана. Мы делали засады в зарослях джугары и ждали животных. Но, кажется, от кого-то из засевших шел запах табака и кабан не шел. Но это все другой разговор, а я к тому, что пытался найти сильную мужскую поддержку, образ жизни мужчины…
Тетка научила меня пить самогон. По-моему лет с шести, а может и раньше. Говорит, что все мальчишки в деревне Гусиха, что под Саратовом, пили с трех лет. Первое мое отравление самогоном произошло в 12 лет, когда с дружком Вовкой Черкасовым добрались до залежей самогона его матери и закусывали холодцом. После этого холодец я не ел лет тридцать.
С этим Вовкой мы уже ездили на крышах тепловозов, тянувших грузовые поезда в Бухару. Часов за пять преодолевали 120 километров, чумазые от копоти, грелись у труб, слезали на станции и шли воровать еду на рынок. Когда стащили две пол-литровые бутылки вина, нас поймали, но не били, а сказали, что так делать нехорошо. С тех пор я ни разу не позарился на чье-то добро. Это тоже воспитание. Отцовское, но без отца…
Вопрос о национальности.
Вы представляете, прийти в школу с фамилией Видус. Первые годы за нее отвечала мама, ну, мол, отец латыш, но… хороший человек. Очень хороший. Что тут удивительного? В Туркмении некоторые русские женщины вышли в те времена за овездурдыевых и байрамгельдыевых, и ничего, их дети в Туркмении сейчас работают министрами и директорами банков! А я сунулся, было, в Латвию еще в советские времена, но оказался совершенно чужим. И фамилия не помогла. Вернулся, стал журналистом и заимел псевдоним Кледис. Кажется, от фамилии Глэдис – героя английского классика.
Я крещенный, но с изъяном. Апостол Павел так говорил об этом изъяне: «Призван ли кто обрезанным, не скрывайся; призван ли кто необрезанным, не обрезывайся. Обрезание ничто и необрезание ничто, но всё в соблюдении заповедей Божьих.» (1 Коринфянам 7:18-19).
А история вопроса такова. Я рос на Востоке. Перед мусульманским праздником курбанбайрам, а может, и другим, по городу ходил отряд дервишей. Святоши отлавливали мальчиков до семи лет и делали обрезание. Как я оказался в их загоне не пойму. И произошло все быстро. Прочитали суру из Корана, чик, зеленка и вата. Мама после оторвала ее с бесподобными русскими выражениями. Мне было больно, я плакал. Но уже, будучи мужчиной, был горд отсутствием крайне плоти, хотя долго не любил, когда елку украшают ватой.
Вот так произошло смешение двух религий. Но был и иудаизм. Подозреваю, что настоящий мой отец был евреем. Моя первая жена говорит, что у меня фигура сионистская, да еще гузка. «Я, — смеялась, — подожду, пока не состаришься. В старости все евреи на одно лицо!» Не дождалась, родная, мы с ней развелись!
Евреем быть неплохо, они солидарная нация, своих не бросают! Копаюсь в себе, ищу корни. Почему я любил в юности писателя Шелома Алейхома? Почему люблю анекдоты евреев, рассказывающих о себе, и ненавижу анекдоты о евреях со стороны? Почему я, познакомившись с очень красивой еврейской женщиной, задался вопросом: что мне от нее ждать? Ответ пришел сам. Я развелся с женой, ага, той, что хотела увидеть меня в возрасте нынешнего Моше Даяна, но не стал жить с еврейкой. Во-первых, она оказалась полукровкой, во- вторых, я был благодарен ей за то, что она развела меня.
Разумеется, это все шутки. Ведь и я полукровка…
Но так как папаша мой, это точные агентурные данные, родился в Бобруйске, то он мог быть и евреем, и белорусом. Белорусы — нормальная нация. Я с удовольствием говорю: «Праник, трапка…». Да и методы жизни у меня партизанские: взорву ситуацию, а сам гляжу издали, как всё поднимается в воздух! Бывает, если плохо схоронишься, то и задевает осколком. Или когда слишком любопытен. Вмиг пол-уха отсекает!
Мечты
Ну вот, объявился неожиданно мой отец! Что мне с ним делать? Разумеется, на ум приходит первая глава, точнее, вступление в «Евгений Онегин» Пушкина. Вздыхать и думать. Ведь это будет дядя, а не отец. А с отцом надо еще прожить…
Увольте!
А с другой стороны, папа может объявиться не только с коктейлем подагры и артрозов, но и с большим сейфом в швейцарском банке. А про код он скажет мне, когда я приближу свое ухо к его губам.
Хорошо бы все это намного раньше!
В заключение
Я знаю, что усыновлен еще во чреве матери. Когда тяжко на душе, когда кажется весь мир западней, то думаю об Отце. Он один на всех, но Он еще и лично мой. У Него нахожу прибежище, и вся мерзость жизни становится пустотой…
