И где-то поет…

И где-то поет…

Где-то на волнах FM мужской нежно-грустный голос поет –проговаривает неизбывную тему — любовь и несовпадение, этот вечно нелепый транзит. В кафе бесцеремонно яркий свет. Они сидят за столиком, и смотрят изголодавшимися глазами в насквозь любимые лица друг друга. Она думает, что уже не влюблена в него после месяцев упрятывания себя от его глаз, и голоса, и лучей. Обегая сумасшедшими глазами его лицо, — все черточки, морщины, бледного золота ресницы, но избегая глядеть ему в глаза, она понимает: нет, ничего не прошло, это просто передышка была, пытка продолжается. Тогда, она надевает лучшую свою маску, улыбается, и смотрит наконец ему в глаза.
-Как ты живешь? – спрашивает он, неловко выговаривая слова, потому, что хочется сказать совсем, совсем другое.
-Я скучала по тебе, но уже, знаешь, не влюблена в тебя, — блефует женщина.
— В кого же ты теперь влюблена? — вдруг спрашивает мужчина.
Сполохом метнулось: «Это не по правилам, не по сценарию! Он должен был сказать: «Рад, что ты освободилась от этого наваждения, и мы можем быть хорошими друзьями, как раньше» .
Она неимоверным усилием удерживает маску безмятежности и молчит в ответ. Что она может сказать? Что прахом пошли все ее усилия спастись от этой разрухи-любви? Ни за что. Держись лицо, держись сколько сможешь, помощь может прийти в любой момент.
— А в кого ты влюблен теперь ?- парирует она, и ожидает привычных слов о его жене, о близких друзьях, «чьи образы – это его образа». Он и правда влюблялся в людей быстро и коротко.
— Ни в кого, и, по-прежнему, в тебя.
«Нет, так нечестно, это удар под-дых, лицу не выдержать такой пытки!» Она закрывает глаза, из-под ресниц сочится боль. И вдруг – о, милость! — гаснет этот нелепый яркий свет в зале кафе. Темно. Он протягивает руку через столик и касается кончиками пальцев ее руки.
Ему нужно сказать ей так много. Сказать, что подставлялся любой боли за эти месяцы жизни вдали от нее, чтобы только заглушить муку не видения ее, не слышания ее голоса. Что мукой было и видеть ее, и слышать снова ее голос, что деваться некуда, и выхода нет, но ему сладостно страдать от нее.
«Все читают мои рассказы», — думает она, — «принимая их за творчество, а они всего лишь — протоколы пыток и хроники боли». Легонько колет запястье обгрызенный ноготь его пальца. Она просит хрипловатым шепотом:
— Отпусти меня насовсем, я так больше не могу. Я сдохну просто.
— Не надо сдыхать, не говори так, надо жить.
— Я не могу, не могу, это невыносимо так…
— Но я же могу, — прерывает он.
— Ты сильный.
— Ты тоже сильная.
— У тебя все не так. У тебя по-другому. Не так остро…
— Ты не можешь знать как у меня. Не надо думать, что можешь знать как у других …
Звонит телефон. Его телефон. Светится экранчик в темноте притихшего зала. Звонок из его жизни, зов, призыв, привязь. Жизни из другой пьесы, где ей нет места никогда. Он что-то уточняет, возмущен услышанным, переспрашивает, снова возмущается темпераментно и говорит убежденно и страстно, он весь там, где его дело, его семья.
Вторжение его жизни непереносимо. Надо уходить. Прочь. Сейчас же. Насовсем. В этом сюжете нет ее линии, а быть красной чертой наискосок – это не по ней. «Где мне укрыться, пока не избуду эту пытку, эту ломку…»
Она идет по залу с уверенностью слепой, привыкшей к темноте. В фойе уже светлее от уличного света. На улице фонари сквозь туман, или это слезы застят, неважно. Такси. Какая удача. Она садится рядом с водителем. Тот смотрит вопросительно. Она молчит. Она не может сказать ни-че-го.
Водитель смотрит немного раздраженно,
потом внимательно приглядывается к ее лицу, замечает, как оно подергивается всё мелкой рябью, как мерзнущая ноябрьская река. Он кивает и плавно трогает с места. Понимает, что ей сейчас главное не куда, а откуда.
Машина едет не быстро, еще можно оглянуться, еще виден вход в кафе, но она не оглядывается, боясь не увидеть его там.
«Перчатки забыла на столике», вдруг подумала. Хорошие перчатки тонкой кожи, с кашемировой подкладкой, даренные лучшей в мире подругой. Жалко.
-Совсем плохо ?- спрашивает водитель. Молодой совсем парень. Лет на десять моложе, точно.
— Уже лучше, — усмехается она, и называет свой адрес.
Он кивает, и вдруг разворачивается и едет в другую сторону. Проехав три квартала сворачивает на Бронскую, к цветочным палаткам. Идет к вcтрепенувшимся продавцам, проходит весь цветочный коридор и возвращается с оранжевой розой. Неожиданно крепкий, почти древесный стебель усеян колкими мелкими шипами, но их не видно под густыми листьями. Открывает дверь с ее стороны, кладет на колени прохладный цветок. Отходит на пару шагов и закуривает. Дым тает в тумане, огонек замедленно мерцает. Он курит красиво, как слегка хмельной поэт. Она смотрит на него и прикусывает соленый от крови, проколотый шипом палец. Парень садится за руль, плавно разворачивается и везет ее домой. Ехать не близко. Он включает радио. Перебирает радиостанции, останавливается на песне, где грустно-нежный, смертельно-усталый мужской голос поёт о вечной, мучительной, нерешимой загадке – любви несвоевременной, постигающей, как болезнь. Нет исцеления от нее, но можно вступить в Клуб Любивших Вне Закона.
В нем состоят многие множества и царей,
и рабов,
и свободных,
и даже Сын Божий,
и даже сам Б-г любил человеков именно так. 🙂