И это все о ней…

И это все о Ней

Вот душа и попросила слова:
Дайте, дайте, люди, мне сказать!
(Антонина Баева)

Мне говорят:
нету такой любви.
Мне говорят:
как все,
так и ты живи!
Больно многого хочешь,
нету людей таких.
Зря ты только морочишь
и себя и других!
…………………………
… А она есть.
Есть.
Есть.
А она — здесь,
здесь,
здесь,
в сердце моем
теплым живет птенцом,
в жилах моих
жгучим течет свинцом.
Это она — светом в моих глазах,
это она — солью в моих слезах,
зренье, слух мой,
грозная сила моя,
солнце мое,
горы мои, моря!
От забвенья — защита,
От лжи и неверья — броня…
Если ее не будет,
не будет меня!
… А мне говорят:
нету такой любви.
Мне говорят:
как все,
так и ты живи!
А я никому души
не дам потушить.
А я и живу, как все
когда-нибудь
будут жить!

(Вероника Тушнова)

Эти дорогие сердцу стихи звучали в моей душе и шли со мной по жизни всегда рядом: более 30 лет. Стихотворение мне так помогало жить!
Я училась в медучилище, когда ко мне в 18 лет пришла долгожданная
Она. Пришла из мечты. Из книг Мопассана, Барстоу и других писателей — мужчин. И, наверное, поэтому неверная и легкомысленная, но потому что первая — большая и серьезная, трудная и несчастливая. Моя платоническая любовь. Я уже подготовила почву для нее, начитавшись о любовных переживаниях других людей, имея лишь только книжный опыт, да юный возраст и инстинкт, бравшие свое. Душа жаждала любви и ее удовлетворения.
Мы познакомились в госпитале г.Североморска, где я проходила медсестринскую производственную практику, а Александр лечился от простуды (воспаление легких). Он уже выздоравливал и как-то раз во время инъекций в палате сунул мне в карман халата записку с приглашением на свидание после его выписки. Я сначала удивилась, опешила: как и все, он был для меня просто пациентом. Не более. Но потом я согласилась встретиться с ним.
Выписавшись из госпиталя, Александр пришел на первое свидание ко мне с роскошным цветком – красным тюльпаном, спрятанным за пазухой и быстро перекочевавшим для спасения от холода под пальто ко мне, т.к. это была зима и Крайний Север. В начале 70-х годов цветы были там редкостью: их привозили в Мурманск с юга на самолете, и потому они были так ценны, так особенно дороги для моей тонкой и нежной души, сотканной из поэзии. Этот цветок и зародил в душе теплое чувство.
Мы начали встречаться. Он был немного старше и выше меня, что уже удивительно, т.к. редкий мужчина дорастал тогда до меня – 180-сантиметровой молодой стройной леди. Со школьной скамьи меня дразнили мальчишки, называя, в лучшем случае, телеграфным столбом или верстой Коломенской. Это ранило до слез и в конечном итоге породило комплекс неполноценности и неверие в себя и свою женскую красоту, о которой мне часто говорили. Я стала все осознаннее уходить в учебу, позже работу, избегая общества. Действительно, не одиночество выбирает нас, а мы выбираем одиночество, в котором я пребываю и сегодня в 50….
Кажется, что виною тому и та настоящая нереализованная любовь, о которой я сейчас снова вспоминаю, но уже без слез, спокойно и как-то отстраненно – со стороны. Как во сне, вижу я сопки, по которым бегу к Нему на свидание: он был матросом и нечасто ходил в увольнения. Помню сильнейший мороз. Ноги в капроновых чулках покалывало от холода. Спешу к своему избраннику, не ощущая мороза, а только огромное счастье поет в душе… С неописуемым чувством восторга от первого поцелуя почему-то с закрытыми глазами и вовсе не мешающими при этом носами я качусь «на пятой точке» вниз с ледяных гор – домой. Я скатывалась с сопочек, падала и не чувствовала боли.
На небе только для меня полыхало тогда всеми цветами радуги яркое Северное сияние. Я любила. Была уверена: он тоже. Ведь Александр говорил и писал мне об этом в письмах, когда мы были в разлуке: я сдавала госэкзамены. И я думала, что большая семья и, как минимум, трое детей ожидают меня в недалеком будущем. Я готовилась к свадьбе. По радио пела моя любимая певица Анна Герман, на которую, говорят, я внешне похожа, неповторимым нежным голосом для и, как оказалось на самом деле, про меня: «И платье шила белое, когда цвели сады. Поверила, поверила…».
Вскоре Александр уехал в 10-дневный отпуск в Сибирь, а после его отпуска домой меня ждало разочарование – удар в виде его краткого сообщения: «Я женился». А как же я? Так и не познавшая физической любви с любимым, я «пью с друзьями, к случаю, вино, и никто не знает, что на свете нет меня уже давным — давно…». И как в песне поет «Золотое кольцо»: «Коротаем мы ночи длинные, нелюбимые с нелюбимыми». Так тоже бывает в моей жизни. А та личная драма мучит и сейчас, много лет спустя. Дрожу, как осиновый лист, вспоминая сильный стресс в 18 лет, шок от предательства первой любви, утрату веры в мужчину, который, бросив меня, бросил меня в жизнь:
Помню последнее свидание —
Наше навеки расставание,
Твою беспомощную руку
И эту вечную разлуку.
Все поглотило расстояние,
Оставив нам воспоминание.
Какую надо знать науку,
Ужиться чтобы с этой мукой?
Но нужно в прошлом боль забыть
И в небо жизни птицей взмыть.
(Вера Трифанова)

Крылья мои были тогда подрезаны: я разучилась летать, перестала писать стихи из протеста. Я думала: зачем прекрасная поэзия и музыка, если они не делают чище людей? Но я не могла обойтись без стихов других поэтов, которые знала наизусть. Читала их — они меня утешали. Я знала, что их авторы также любили, страдали, теряли, терпели, мужали, жили. А чувство любви, иногда приходившее ко мне и позже, не подкреплялось, как теперь говорят, никогда сексом. Оно всегда оставалось платоническим. И у меня стали навсегда грустными глаза, и я лечила раненую душу учебой, работой и стихами:
Из души моей в шестнадцать изливались строчки сами.
О мечте, надежде и о самой лучшей в мире маме.
Но не выносила душа безжизненной прозы.
Теряла силы без тепла и стыла в морозы.
Чистая, синеокая, добрая и глубокая —
Душа была в этом мире такая одинокая.
Отмываясь от печали и слезами, и стихами,
В бессоннице глаз не смыкает она ночами.
(Вера Трифанова)

Это в молодости жизнь представляется долгой, а любовь вечной и счастливой. Ты уверена, что рано или поздно сбудутся все твои мечты. А они не все и не всегда сбываются: тоже живут и умирают. Лишь иногда рождаются новые. Или никогда:

В светлую минуту излеченья,
В час, когда развеялась беда,
Первый раз открылось мне значенье
Тягостного слова «Никогда».
(Леонид Завальнюк)