Если…

Если…

Одной надеждой меньше стало,
одною песней больше будет.
(А. Ахматова)

Это произошло во время моих двух стажировок в Йене. И в 1998г., как и в 1994г., я была вынуждена перед отъездом из Йены опять звонить в Берлин, чтобы мой бывший студент Ярослав меня встретил. Он учился в университете имени Гумбольдта на юридическом факультете. Если бы я не заболела бронхитом, то бы не позвонила. Постеснялась бы. А тут набралось еще, как всегда, много вещей. Я, смешно сказать, обессилевшая от дисбактериоза, вызванного сильным антибиотиком, голодная и похудевшая из-за приема трижды в день ромашкового чая, должна была уезжать в Москву. С тоской оглядывала свои пять чемоданов. Не было ни сил, ни рук. И я позвонила. Если первый раз трубку брал сам Ярослав и потом встречал меня с другом на машине, то теперь спустя четыре года, трубку никто не взял. Лишь умное изобретение – автоответчик начал беседу со мной, предупредив, как водится, что дома никого нет. Я пришла в отчаяние и залепетала на всякий случай о своей просьбе, сбиваясь от волнения. Говорить на автоответчик я не умею: робею перед микрофоном. Поэтому только с двух попыток после сигнала я смогла изложить срывающимся голосом причину звонка.
В Йене меня посадили на поезд, а дальше — с Божьей помощью. Кое-как я сделала пересадку и благодаря попутчикам, села, наконец, на свой поезд до Берлина. И вот я в Берлине — сражаюсь, как с ветряной мельницей, с мудреной ручкой на двери вагона, пытаясь вырваться на волю. Ну, думаю, на перроне никого, меня никто не встречает. Размышляю, как двигаться дальше. И тут слышу голос: «Это Вы, Вера Николаевна?». Отрываю от драгоценных вещей взор и узнаю друга Ярослава, встречавшего меня с ним несколько лет назад. Тогда этот молодой человек произвел на меня сильнейшее впечатление. Энергичный, оптимистичный, с юмором, темпераментный — таким запомнился мне Ясень. Болгарин. Вот неожиданность! И, взяв вещи в охапку, мы устремились домой к Ярославу. Мы бежали с Ясенем по Берлину к дому, а позже опять также на вокзал. Нам попадался навстречу на том же самом месте, как мне казалось, один и тот же бродяжка, просивший денег. Это был замкнутый круг.
Дома у Ярослава, где остановился Ясень, за это время все изменилось. Был сделан хороший ремонт. Сам Ярослав отсутствовал: играл на пианино на party, подрабатывал, а живший временно у него Ясень после моего звонка стал перед выбором: идти туда же или встретить меня. Он выбрал последнее. И я вознаградила его своей болтовней по-русски на протяжении пяти часов. Язык мой “спотыкался о зубы”: я привыкла говорить по-немецки в Йене. Но, намолчавшись в общежитии, я разошлась. Да и тем для разговора было так много! Как же не рассказать про мои первые публикации в Ганновере в газете “Контакт”, про новых друзей. А еще про страшные мгновения моей жизни, про маньяка, преследовавшего меня в поезде, когда я ехала к фрау Патцер в Геру.
Я вспоминаю и переживаю эти происшествия еще раз. В 19 лет в трудовом лагере в Краснодарском крае я работала все лето медсестрой. Мы жили с детьми в лесу в палатках, недалеко от станицы и города Горячий ключ, где лечился Н. Островский. Однажды меня «присмотрели» местные мужики и решили «украсть» из палатки. Ощутив сильный запах табака и чье-то присутствие в палатке, я проснулась и закричала, обратив незваных гостей в бегство. Они скрылись в лесу, а я остаток ночи ходила по лагерю, укутавшись в одеяло, перепуганная до смерти и дрожавшая нервной дрожью. Даже в большой палатке у девочек я не могла долго заснуть. Закрою глаза и вижу руки, тянущиеся к моему горлу.
Через некоторое время я решила отдохнуть и, взяв за все лето один выходной, отправилась в Горячий ключ в санаторий посмотреть, где лечился известный писатель, и попить минеральной воды. Шла я по дороге довольно долго одна, восхищаясь красотой природы: лесами, полями, голубым небом и пеним птиц. Наивная была и доверчивая. Я надеялась на попутную машину, но в выходной день и рейсовый автобус ходил очень редко. Тут вскоре справа, из проселка, где, как я узнала позже, жили «на химии» заключенные, выехал мотоциклист. Его большое, круглое лицо и бритая голова доверия не внушали. Или у страха глаза велики? Он выехал прогуляться, а, как говорится, на ловца и зверь бежит. Кто был из нас зверем, показала жизнь.
Как волк он стал кружить вокруг своей жертвы, заезжая в улочки слева и справа, поворачивая назад и вперед, вглядываясь в линию горизонта. Никого. Вместе с ним жадно всматривалась туда же и я в надежде увидеть хотя бы встречную машину. В ужасе молила Бога о спасении и уже на ватных ногах двигалась вперед к «живой воде» источника. А мой, теперь уже спутник, остановился на середине дороги и полез за чем-то в карман. У меня промелькнула в голове мысль: кастет, это конец. Он закурил, тоже нервничая. Только тут я увидела на горизонте приближавшуюся к нам точку, позже оказавшуюся молоковозом, а еще позже проследовал мотоцикл с «люлькой». И хотя они не могли подвезти меня назад, это были все же свидетели. Уже легче. Мой преследователь «пас» меня еще некоторое время на дороге, но вскоре посмотрел на часы и свернул в ту сторону, откуда выехал на нее. Он-то знал расписание движения автобусов. И я впервые подумала, что из потенциального преступника он стал моим спасительным эскортом.
В это время показался первый рейсовый автобус, сев в который, я через три минуты была в Горячем ключе. «Живая» вода источника оказалась действительно «горячей». Мне расхотелось ее пить. Я только посидела в санатории на лавочке и с испорченным настроением стала собираться в обратный путь. Был уже вечер. Под бренчанье гитары подвыпившего спутника нетрезвого шофера третьей в кабине с замиранием сердца тряслась я по неровной деревенской дороге, боясь врезаться во встречный транспорт или упасть с моста в речку вместе с этой веселой компанией.
А приехав в станицу и ощутив через некоторое время, наконец, твердую почву под ногами, я побежала сама, как затравленный волк, к себе в лес. Надолго хватило мне этих впечатлений! Выходных я больше не брала: лечила детей от дизентерии, воспаления легких, подхваченного одной девочкой в дождь, аллергии, алкогольного отравления и любовной драмы, закончившейся истерикой девочки. Исполнив свой долг в лагере и в станице, куда меня вызывали для оказания первой медицинской помощи, я вместе со всеми, приобретя некоторый жизненный опыт, поехала в Краснодар и затем в Мурманск.
Так в 19 лет закончилась безмятежная юность, в которой меня окружала любовь родителей и забота близких родных. Чувство защищенности от невзгод сменилось чувством тревоги и разочарования: закрался страх перед будущим и людьми. И не напрасный.
Много лет прошло, а история с маньяком повторилась. 31.12.1997г. в 23 часа 57 минут от Белорусского вокзала города Москвы отправился в Берлин поезд, в котором в канун Нового года было всего пять человек. В купе и в вагоне я ехала одна с «расслабившимися» проводниками. Было страшновато. Немцы желают под Новый год друг другу: «Guten Rutsch!» (плавного скольжения). Я в прямом смысле этого слова плавно, на колесах въехала в Новый 1998г., где меня ждали очередная стажировка в Йенском университете, встречи с друзьями, много счастливых мгновений и одно страшное. В последнюю неделю своего пребывания в Йене, во вторник, в 9часов 36 минут я отправилась на поезде в г.Геру, где меня ждала в гости моя старенькая учительница английского языка фрау Патцер.
Я зашла в последний вагон. Села, не снимая пальто, у двери: было холодновато. Немногие пассажиры вышли на следующей станции. Стало тихо и пусто. Я снова одна в вагоне, как и тогда, в первый день Нового года. Оглядываясь назад, видела в большое заднее окно убегавшие назад рельсы и серый голый лес. В январе в Германии было тепло: +8+15 градусов. Часто шел дождь, иногда с мокрым снегом, а по утрам на траве и деревьях лежал иней.
Под стук колес хотелось дремать. В Хермсдорфе никто не зашел. Больше остановок до Геры не было. Можно было спать. Через 30 минут я ощутила вдруг затылком, спиной какое-то напряжение и почувствовала на себе взгляд. В голове промелькнула мысль: опасно сидеть одной в пустом вагоне спиной к окну. Резко оглянувшись, я встретилась глазами с взглядом тихо вставшего из-за последнего кресла мужчины, державшего в правой руке небольшой черный чемоданчик. Но что меня мгновенно поразило и послужило сигналом к бегству — это его руки в белых тонких перчатках, обтягивавших кисти, как в фильмах ужасов.
Охваченная страхом, я пробежала через несколько тоже пустых вагонов мчавшегося на всей скорости поезда. Оглядываясь назад, видела его, двигавшегося за мной через все вагоны походкой охотника за дичью. Дома и стены помогают. А тут не знаешь, как функционирует стоп–кран. Замешкаешься у него и — конец. И я бежала вперед без остановок, пока не увидела трех женщин в следующем вагоне. Возле них упала на сиденье лицом к двери, из которой пришла. Инстинктивно действовала правильно. Он остановился в тамбуре у двери. Я видела его руку в перчатке на поручне. Впервые прошел проводник в сторону тамбура, так и не проверивший мой билет. Поезд прибывал в г.Геру.
Ни эти женщины в вагоне, ни мои коллеги с курсов не верили мне потом, когда я рассказывала эту историю преследования. Все смеялись. Один Ясень внимательно слушал. Да профессор Рау – брат фрау Патцер, в гостях у которого я долго не могла прийти в себя, как и потом в общежитии. И в эту, и в последующие ночи не могла спать. Успокоилась немного только тогда, когда пересекла границу с Германией в поезде Берлин – Москва. Впереди была полная неожиданностей и новых испытаний жизнь:
Ты в пустыню меня послала,-
никаких путей впереди.
Ты оставила и сказала:
Проверяю тебя. Иди.

Что ж,- я шла…Я шла, как умела.
Было страшно и горько,- прости!
Оборвалась и обгорела,
истомилась к концу пути.

Я не знала, зачем Ты это
испытание мне дала.
Я не спрашивала ответа:
Задыхалась. Мужала, шла.

Вот стою пред Тобою снова,-
прямо в сердце мое гляди.
Повтори дорогое слово:
— Доверяю тебе. Иди.
(Ольга Берггольц)

А тогда, сидя за столом у Ясеня в Берлине, я перебирала все критические ситуации в моей жизни, пытаясь понять и разорвать замкнутый круг недоверия, неудач, на которые я сама себя запрограммировала. Я хочу снова научиться летать. Для этого надо посмотреть правде в глаза, сделать выводы: проблемы надо решать своевременно, не откладывая на потом, не продлевая неприятные ожидания. Надо верить в себя, много трудиться, тратить энергию не на чувства, а на действия и всегда идти навстречу опасности! И надо научиться прощать и забывать зло. Иначе невозможно жить.
Ясень же кормил меня тостами с колбасой и сыром. Я их уминала, дорвавшись до еды, запивая чаем. Он, наверное, был удивлен моим обжорством. Но я-то ела первый раз в этот день. Стало тепло, сытно. Мне было приятно общаться с Ясенем. Вспомнила песню: “Я спросил у ясеня, где моя любимая…” Он сразу погрустнел.
А у меня разболелась голова, и мне нужно было принять “допинг” – обезболивающую таблетку. Проглотив ее, защебетала дальше. Ясень умел хорошо слушать. Может, это профессиональное умение, потому что он изучал в Берлине психологию, приехав сюда с женой из Москвы. А теперь они жили в Америке, и Ясень решал здесь последние проблемы. На новом месте у него была работа и мечта переехать в будущем в Чикаго.
Теперь, смотря дома, в Ульяновске, по телевизору американские фильмы, я иногда бываю тоже в Чикаго. Я мечтаю, что мы встретимся. Но я, конечно же, трушу, глядя в зеркало на увядающую свою красоту. Ведь прошло несколько лет. И это я не могу забыть его. И это я одна. Не могу забыть то единственное объятие, тот единственный миг в поезде, когда я чувствовала, что я любила, и мне казалось, что любили меня. Не могу. Тогда в вагоне “Берлин – Москва” ничего особенного не происходило, все куда-то неслись, как на войне, с чемоданами, узлами. Только мы одни стояли в проходе, прощаясь: “глаза в глаза, рука в руке…” И было-то у нас тогда всего-то пять часов свидания. Может, я просто тоскую сейчас по настоящей любви:

Я через жизнь к тебе бежала.
Мне все хотелось вновь начать.
Но осень усмехалась ржаво.
И на челе ее лежала
Печали Каина печать.
(Людмила Шершнева)

Последнее время мне часто снятся поезда, проносящиеся с наглухо закрытыми дверями без остановок мимо меня. Даже во сне меня мучают кошмары, и не покидает чувство, что я опоздала на последний поезд своей жизни. Отстала или не успела. Поезд жизни промчался мимо. И любовь:

Поезда нас разомчали
Через степи и пески,
Содрагаясь от печали,
Надрываясь от тоски…
(Николай Асеев)

Я стою одна на перроне. А ведь большая часть нашей жизни прошла в поезде. Здесь мы знакомились, встречались впервые, провожали друзей и влюблялись. Ведь мое самое глубокое любовное переживание последних лет связано с железной дорогой, которая привела меня к Ясеню. Я знала, что есть такое дерево — ясень, но не знала, что есть такое в Болгарии имя. Болгарин Ясень ясный, как наша русская Светлана светлая. И очень теплый. Хочется подержаться за его плечо рукой и погреться, и попросить у него немного жизненной энергии. Он ею поделится. Это называется дереволечением. Я так лечусь у белоствольных берез. Как и фитотерапия, такое лечение сегодня стало модным. А Ясень действительно и не случайно лечит больные души, т.к. он же по профессии психолог.
Знаю: туда, где было хорошо, не следует возвращаться. Знаю: дважды в одну реку не войти… Да, но… При расставании он спросил мой номер телефона, которого тогда у меня не было, а я обещала Ясеню: ”Напишу, только не знаю, куда…” И потом я из Москвы звонила в Берлин и писала из Ульяновска на адрес Ярослава глупое, грустное и безответное письмо Ясеню, за содержание которого мне до сих пор стыдно. Я сдержала свое обещание: написала, не зная куда. Написать же ему в Америку я струсила, не сразу осмелилась. Написав года через два, получила назад свое письмо с припиской, что такой здесь не проживает. Ясень пришел в мою судьбу не надолго в Берлине, но именно он увидел во мне не просто женщину, а смог разглядеть и оценить личность. Во вторую, последнюю встречу, он проводил меня на поезд в Москву, а сам вскоре уехал в Америку – разлучницу. Как точны слова Марины Цветаевой: «От нас? Нет – по нас колеса любимых увозят!»
У нас, в России, осталась напоминающая мне о нем известная песня: «Я спросил у ясеня, где моя любимая. Ясень не ответил мне, качая головой…». Да теперь вот есть еще и мои наивные стихи о нем. Права оказалась Лия Дмитриева — Вейсенберг, с которой я тоже познакомилась в поезде Москва – Ганновер (Дюссельдорф), утверждавшая, что я снова буду писать стихи. И мама все твердила: «Пиши стихи!». Думает, это легко — поверить снова в себя. В далеком Ульяновске от одиночества и тоски по любви, с грустью вспоминая Ясеня, я действительно пробую писать, как в юности, стихи. О нем и для него. Хочется быть услышанной и понятой через время и расстояние:
Почти забыла я уже твое лицо. Лишь помню нас обоих на перроне. Судеб сомкнутое железное кольцо, и силу рук, и нежность глаз в вагоне. И шепот: дешево себя не продавай, и полупоцелуй у уха где-то. На всю нашу оставшуюся жизнь давай запомним чудный миг — любовь ведь это. Мой добрый Ясень, мне не позабыть тебя, твой юмор, чистоту души, твой смех, улыбку. Когда в объятии ты раз держал меня, я обещала написать тебе открытку. И из России я писала, как тосковала, в никуда, и без надежды чуда ожидала сквозь уходящие года. Судьба ж делила нас на две страны — два разных измеренья, лишь подарив нам на двоих одно стихотворенье.
(Вера Трифанова)
Если бы Ясень тогда получил мое письмо, если бы он ответил…И если бы я была смелее…Вся моя жизнь, может, сложилась бы иначе. Я так хотела начать ее сначала:

И никогда не поздно снова
начать всю жизнь, начать весь путь,
и так, чтоб в прошлом бы –
ни слова, ни стона бы не зачеркнуть.
(Ольга Берггольц)

На моем столе лежит по-прежнему визитка: St. Louis, USA, Nikolov Yasen… Если…