Гордый ангел…

— Почему ты не сдаешься? Неужели ты думаешь, что сможешь меня переиграть? Неужели ты не видишь, что я сильнее? Так уж и быть — послабление, как слабому полу я тебе сделаю, если ты объяснишь. Так, почему ты не сдаешься?
— Мне не интересно стоять на коленях — я привыкла, чтобы преклонялись предо мной, а не наоборот. Неужели ты думаешь, что я стану унижаться перед тем, кто смеет унижать саму нежность, саму любовь, саму страсть, саму жизнь — женщину? Неужели ты думаешь, я признаю превосходство грубости, жестокости, бессердечия и просто элементарной грубости над тем, что сломит любого. Даже самого сильного. Тем более самого сильного.
— Почему тем более? Почему ты думаешь, что это сломит скорее сильного, чем слабого?
— Я не думаю, я чувствую — я знаю. Так было всегда. Так всегда будет. Слабому женщина придает уверенности, сильного же заставляет сомневаться в себе, в своей власти, в своих убеждениях.
— О, Боже, как ты самоуверенна! Ты думаешь, ты сможешь меня сломить?
— Я не говорю про себя.
— Ты лгунья. Женщина не несет одну нежность, любовь, или её иллюзию. Страсть — может быть, но это только потому, что мы, мужчины, позволяем вам быть такими. И никак иначе. Что смешного?! Заткнись!!!
Она не испугалась, только голос её стал глубже, острее резал его, резал, и не думал даже прекращать. Её мелодичный нежный смех, безумно веселый и невыносимо насмешливый причинял ему боль, разбиваясь о голову.
— Замолчи! — его рука стремительно приближалась к бледным щекам. Она не зажмурилась, не отвернулась, не отвела его руку. Она не прекратила смеяться, но непочтительно отвернулась к окну, поведя презрительно плечами. Он долго смотрел на её гордую неприступную спину. И удивлялся парадоксу. Перед его лицом становились на колени многие и многие достойные храбрецы. Они были и сильны, и умны, и пылали гневом. Но эта узкая женская спина была печальна, и, что совсем неизъяснимо, все так же безукоризненно пряма. Прошло минут десять. Наконец она развернулась, посмотрела ему прямо в глаза, презрительно искривила губы.
— Что и требовалось доказать. Поверьте мне, нет силы в том, чтобы слабого унизить. Вы — не мужчина. Ни один настоящий мужчина не посмеет ударить женщину, ни один.
Он сжал зубы до скрипа, до боли. Он ничем не выдал своего бешенства, только раздул ноздри, прикрыл на мгновение глаза. Затем широко улыбнулся, презрительно вздернув губу, и процедил сквозь зубы:
— Увести!
— Но куда?
— В самую пустую. И снимите с неё эти тряпки, вдруг испачкает? Такого святотатства нельзя допустить!
У охранника расширились зрачки, он был не просто напуган, он был в ужасе. У неё потемнело в глазах от человеческой подлости. Как он мог так поступить, как он мог приказать раздеть ее?! Это же.. это же… Боже, в какую пропасть может упасть человек, забыв о том, что он высокий идеал!
— Иди, милая моя проповедница власти женщин над мужчинами, в камеру смертников, к мужчинам, любящим убивать так же, как ты, солнышко, дышать. Посиди там, а потом мы с тобой снова поговорим о власти женщин над мужчинами.
… По темному мрачному коридору ей повели вниз, к камерам. По стенам бегали пауки, крысы не раз касались своими омерзительными хвостами её босых ног. Она испытывала отчаяние: ее раздели, взамен дали простыню, грязную, в мутных разводах; ей было мучительно больно от этих грязных прикосновений, от этих похотливых взглядов и сальных шуток. Она закусила губу, поняв какой ад ей предстоит пройти. Она шла в камеру к тем, чью жизнь и психику изуродовала эта бесконечная война и беспредельная жестокость. К тем, кто перестал быть людьми — кто стал нелюдями.
…Она смотрела на них, они — на неё. Они видели почти голую женщину, она — стадо голодных волков. Она стала на колени и начала тихо, потом громче и громче молиться:
— Ангел! Обними меня своими крыльями. Войди в мою кровь. Возьми там страх, возьми там боль и унеси! Ангел! Обними меня крыльями, дай мне защиту. Защити и войди в мою кровь. Дай мне силу, дай мне веру! Мой ангел! Накрой меня крыльями! Спаси меня… Мой ангел!
Прошло три часа.
— Приведи её. Быстро и без слов.
Прошло полчаса.
— Она.. Её!.. О, боже… — глаза бедного солдата-мальчонки не помещались на лице.
— Я же приказывал проследить, чтобы ее не убили!!
— Ее нигде нет!
— Что?!
Через месяц.
—Когда он стал таким? Что этому предшествовало? Он же был лучшим! — искреннее недоумение читалось на лице генерала. Он участвовал в его судьбе, помогал карьерному росту. — Так когда он стал таким?
— Когда чуть не убил ангела, подрезав ему крылья…