Давным-давно, примерно в годы семидесятые, в центральной газете \\\»Правда\\\» появилась небольшая информация. (Проверил сам себя! \\\»Правда\\\», 8 мая 1976 года!) В коротких строчках сообщалось: личный фронтовой шофёр Брежнева Алексей Репенько лечил в Москве простреленные ноги и в данный момент выехал на свою родину — в Балаклаву. Балаклава — это район Севастополя.
\\\»Правда\\\» в это время была главной газетой ЦК КПСС. И эта заметулька-крохотулька наделала шороху: была немедленно прочитана в обкоме, горкоме, и… завертелось колесо.
Но особенную прыть проявил редактор городской газеты \\\»Слава Севастополя\\\» Григорий Староверов. Он тотчас вызвал меня и сказал твёрдо:
— Воткнём фитиль \\\»Крымской правде\\\»! Напечатаем о Репенько очерк. И ты его напишешь!..
Дело в том, что в газете я тогда не работал, а трудился дежурным электриком в одном из ЖЭКов — жилищно-эксплуатационных контор, — но являлся внештатным корреспондентом сразу двух газет — \\\»Славы Севастополя\\\» и \\\»Крымской правды\\\». И никакого желания вставлять фитиль конкурирующей газете у меня не было. Да и из \\\»Крымской правды\\\» мне позвонили раньше, 7 мая, хотя публикация-информация появилась в \\\»Правде\\\» 8-го. Здесь нет никаких хитростей: часть тиража \\\»Правды\\\» — крымская часть — печаталась с матриц в издательстве \\\»Таврида\\\», там же, где и \\\»Крымская правда\\\».
Я попытался было отказаться, но тут Григорий Староверов проявил твёрдость:
— Или ты завтра же сдаёшь свои двести пятьдесят строк, или… Ты меня знаешь!
Кого-кого, а Гришку Староверова я действительно знал: редкостная скотина! Помню, я легонько покритиковал его за что-то на летучке — он иногда и внештатных приглашал на редакционное обсуждение. Так он тут же, не сходя с места, позвонил в типографию и приказал, чтобы ему немедленно принесли \\\»материал Лезинского, который идёт в очередной номер\\\» — он его, дескать, посмотрит ещё раз. А это были \\\»Автографы Короленко\\\» — редкостная находка! Так они и не увидали свет в городской газете, а были напечатаны в \\\»Крымской правде\\\». И уже оттуда были перепечатаны толстыми столичными журналами \\\»Вопросы литературы\\\» и \\\»Литературная учёба\\\».
Нет, нет, сами автографы я не привёз в Израиль, а подарил их Одесскому литературному музею — городу, где я родился.
Так вот, о Гришке Староверове. Не боюсь повториться: редкостной скотиной он был. Почему был? Он и сейчас есть: работает в \\\»Крымской правде\\\» специальным корреспондентом по Севастополю. И правят его безбожно — Староверов так и не научился писать для газеты.
Да, я знал, что Староверов слов на ветер не бросает!
Я принёс ему требуемые \\\»двести пятьдесят строк\\\». Они тотчас пошли в газету. С ходу, с лёту! Редактор спешил \\\»вогнать фитиль\\\» \\\»Крымской правде\\\». И \\\»вогнал\\\» — в \\\»Крымской\\\» материал за моей же подписью появился двумя днями позже. Владимир Бобашинский — редактор \\\»Крымской правды\\\», — всё понимая — замечательный редактор был Бобашинский, редкостной души человек, мне и сейчас стыдно, когда я вспоминаю этот эпизод, — сказал мне тогда:
— Бог вам судья, Михаил Леонидович. Но если вы думаете, что я не буду вас печатать, то глубоко ошибаетесь…
И — печатал! Много печатал! А Староверов после этого моего очерка — я в \\\»Крымской правде\\\» назвал его \\\»По дорогам трудным, фронтовым\\\» — вставил фитиль мне: не печатал с год. А то, что друзья мои пропихивали тайно, шло или под псевдонимом, или вообще за чужими подписями.
Но вернёмся к очерку, который, сильно отлакированный мной и литправщиками, появился в печати. И сейчас я применю особый приём: приведу курсивом то, что было напечатано тогда. А нормальным шрифтом — свои сегодняшние комментарии.
Старшина мягко тронул Репенько за плечо:
— Проснись, сержант!
Репенько открыл один глаз, вторым он пытался досмотреть сон. Старшина виновато развёл руками:
— Знаю, устал… Но надо!
Мы сидим за \\\»пьяным\\\» столом. Алексей Репенько в малом подпитии. Любит он это дело! Даже без закуски. Занюхает стопку мануфактурою, то есть рукавом, и дымит цыгаркой, как твой паровоз.
— Паньмаешь, Леонидыч, взяли мы ящик с ромом… У кого, у кого! У немчуры! Ну, и поддали, как следует. Улавливаешь, Леонидыч, да ты пей, пей… Нет, ты выпей сначала, а потом и разговаривать будем! Вот и хорошо, это по-нашему… Шире шаг, шагай вперёд! Значит, надулись мы ромом… Я те доложу, Леонидыч, против нашей водяры ром не устоит. Значит, под утро дело было, старшина, запамятовал его фамилию, тычет мне сапёрной лопаткой под ребро:
— Вставай, пьянь несчастная!
Так мне обидно стало за эту \\\»пьянь\\\», так обидно, что я чуть не заплакал, — и верно, слезы появились у Алексея Репенько, когда он вспоминал этот эпизод из своей фронтовой жизни, — однако сдерживаюсь: против начальства идти, что против ветра ….. Ладно, говорю, надо — так надо…
Алексей Репенько знал, что такое на войне \\\»надо\\\»! \\\»Надо\\\» — и забудь, что ты не спал трое суток подряд, \\\»надо\\\» — и \\\»шире шаг, шагай вперёд!\\\»
\\\»Шире шаг, шагай вперёд\\\» — любимая поговорка сержанта Репенько. Иногда его и по фамилии не называли. Скажут \\\»Шире шаг, шагай вперёд\\\», и все знают: речь идёт о водителе машины ЗИС-5, которая возит документы политотдела 18-й армии.
Репенько вскочил, сна ни в одном глазу. Старшина невольно им залюбовался:
— Хороший ты, Алёшка, мужик!
— Точно! — не стал спорить с ним Репенько. — Я хоть и худой, но сильный…
— Пьянь она пьянь и есть! Глаза б мои на тебя не смотрели! Уйди с глаз долой!.. Э-э, нет, постой! На сегодня тебе особое задание будет, так что не вздумай опохмеляться, я тебя насквозь вижу и мысли знаю твои…
— Понимаешь, Леонидыч, у меня бутылка рому со вчерашнего заныкана. Правда, ночью я вставал по нужде и ополовинил её… Да ты, я гляжу, не пьёшь?! Пей! Иначе замолчу и… По долинам и по взгорьям шла дивизия вперёд… Леонидыч! Туды тебя растуды в тридцать три дивизии, а ну, держи стакан!
А ведь когда я ехал на встречу с Алексеем Репенько, меня предупреждали: не пей с ним.
Хорошо говорить: \\\»Не пей\\\», если трезвый он молчит, как партизан на допросе.
— Вот это по-нашему! Ты закусывай, закусывай, не гляди на меня. Я после первой не закусываю… Ах, это уже не первая? А я и после первой не закусываю! Значит… На чём мы остановились? Ага, значитца, так, старшина мне и говорит…
— Повезёшь генерала. Куда — скажет лично. \\\»Виллис\\\» ждёт…
У машины стояли генерал с адъютантом, и Репенько услышал слова:
— Еду один!
Адъютант пытался возражать, но генерал повторил:
— Поеду один! — и улыбнулся, заметив Репенько. — Он временно тебя и заменит!
Адъютант повернулся и ушёл. Репенько представился. Генерал протянул руку:
— Звать-то как?
— Алексеем.
— А меня Леонидом Ильичом.
— Это нам известно.
Генерал рассмеялся:
— Вам всё известно.
— Так точно! — вытянулся Репенько.
— Так уж всё было вам известно? — недоверчиво спросил я.
Алексей Репенько внимательно посмотрел на меня, на минуту мне показалось, что он даже протрезвел, но это только показалось. Икнув, он сказал твёрдо:
— Всё! От шоферни утаить ничего нельзя. Мы ж его ещё с Малой земли пасли… Охоч был генерал до баб. Молодой же был, гривастый и бровастый. И бабы фронтовые до него больно охочи были. Одним словом, был мужик не промах на переднем крае…
Это я знал и без Репенько. В Музее Краснознамённого Черноморского флота хранится докладная записка, написанная… кем, сейчас никак не упомню, о любовных приключениях Леонида Ильича на Малой земле. Но зато я помню резолюцию, вынесенную Героем Советского Союза Николаем Кузнецовым, бывшим наркомом и бывшим главнокомандующим Военно-морскими Силами СССР: \\\»Гнать эту кудлатую б…ь из флота!\\\»
Отомстил, отомстил наш Ильич боевому адмиралу, но уже в мирное время, когда стал генсеком. Только это тема для особого рассказа…
— Каков намечается маршрут, товарищ генерал?
— Маршрут у нас, Алексей, сейчас один, — тихо ответил Л.И.Брежнев, — на КП 17-го гвардейского корпуса. Дорогу знаешь?
— Изучил.
Заурчал мотор, и машина тронулась с места. Она мчалась по узкой просёлочной дороге. Если бы взять правее, то намного бы сократился путь, но проехать севернее Чопа тяжело — болотистая равнина…
— Дома кто остался, Алексей? — нарушил молчание генерал.
— Мать, жена, дочка Жанночка. Скучаю.
— До войны-то кем был?
— Шофёром. А как началось, я сразу в военкомат и — шире шаг, шагай вперёд!
Репенько неожиданно снизил голос до шёпота, будто их кто-то мог услышать:
— Товарищ генерал-майор, солдаты поговаривают, не сегодня-завтра прорыв начнётся, — Репенько кивнул в сторону границы Чехословакии. — Что вы об этом думаете?
Брежнев рассмеялся:
— Сегодня-завтра…
Начаться должно было через полчаса, затем и ехал на командный пункт 17-го гвардейского Леонид Ильич. И начаться должно было именно отсюда, с этого болота, где нет сплошных вражеских траншей, как будто сама местность препятствовала прорыву и откуда противник не ждал наступления. 17-й гвардейский должен начать, а затем 18-я армия перейдёт в наступление.
\\\»Виллис\\\» въехал в посёлок и остановился около двухэтажного дома. Генерала ждали. И он, поздоровавшись со всеми, тотчас отправился на КП.
— Жди меня здесь, — обратился он к водителю. — Минут через пятнадцать-двадцать буду…
— Никифорович, — обратился я к пьяненькому Репенько, — а как солдаты Брежнева воспринимали? Генерал всё-таки!
— Никак, — простодушно признался Алексей Никифорович, — там же боевая шоферня собралась. Кто кого возил: Мерецкова, Чуйкова… Серёга — так самого Рокоссовского. Эти, конечно, гордились… Но я хитрый Митрий!
— Это который Митрий? — не понял я.
Репенько рассыпался дребезжащим смехом:
— Который корову зарезал, а сердце в ж..е искал! Леонидыч, кто из нас больше пьян? Давай, цеди ещё по одной! И никаких \\\»но\\\»! Понял?
— Понял!
— А хитрый Митрий я потому, что подфартило мне будущего Самого возить. Уразумел? Обогнал я кой-кого на повороте, Леонидыч!
— Ну-у?
— Баранки гну! Выпили мы с тобой?
— Выпили.
— Задавай свои дурацкие вопросы. Ты там Брежневым интересовался? Так я тебе отвечу: ни при какой погоде военный люд не слышал ни о каком Брежневе. Только мы, шоферня, про него знали, да окружение его. Хотя Брежнев мужиком классным оказался!
— Это каким же образом?
— А-а таким! Слушай сюда…
Ровно через пятнадцать минут — в девять ноль-ноль! — ракета, рассекая мрачное осеннее небо, тускло засветилась в вышине, и тотчас содрогнулась земля, принимая на себя смертоносный груз, выпущенный тысячами орудий. Заработал дремавший до поры гигантский вулкан войны…
Через какое-то время генерал вернулся к \\\»виллису\\\» и коротко бросил:
— В штаб восемнадцатой!
Машина тотчас рванулась с места.
— Вот и началось, — сказал Л.ИБрежнев. — Сейчас отвечать будут.
А фашисты как будто только и ждали этих слов. Проехали всего несколько километров, как автомобиль попал под обстрел: уцелевшие гитлеровские батареи начали вести ответный огонь. Вражеская мина, описав кривую, шлёпнулась впереди \\\»виллиса\\\», сделав огромную воронку. Репенько инстинктивно крутанул руль и объехал её. Но тут же два снаряда легли по бокам. Водитель стиснул зубы:
— В вилку взяли, сволочи!
Гитлеровцы, по-видимому, засекли машину и вели прицельный огонь. Вот где проявил чудеса мастерства водитель высшего класса Алексей Репенько: он делал петли, останавливался внезапно на полном ходу, сдавал назад, стараясь обмануть невидимого наводчика, перехитрить смерть…
— Ничего, товарищ генерал, выкрутимся!
И вдруг \\\»виллис\\\» стал заваливаться набок. \\\»Неужели баллон пробило?!\\\» — промелькнуло в сознании водителя. Нога привычно выжала педаль сцепления, нажала тормоз — машина остановилась.
Репенько выскочил из машины, пнул баллон ногой — вроде цел!
Но тут раздался взрыв и стало необыкновенно тихо. \\\»Оглох?\\\» — подумал сержант, заскакивая в машину. Выжимая до предела акселератор, он не осознал ещё до конца, что ноги его прошиты минными осколками.
— Что с тобой, Алёша? — услышал он тревожный голос генерала.
— Кажется… задело, — прошептал он побледневшими губами.
Л.И.Брежнев и сам уже видел, что \\\»задело\\\». Да ещё как! Репенько стал заваливаться набок.
Генерал осторожно положил Репенько на сиденье и сам сел за руль.
— Потерпи ещё немного, — как сквозь дрёму, услышал сержант Репенько слова генерала.
Машина хоть и медленно, по-утиному переваливаясь на перебитых скатах, но двинулась вперёд и выехала из зоны обстрела… До штаба было уже недалеко…
— Леонидыч, в рот тебе дышло, — совсем пьяненьким стал Алексей Никифорович, — вот ты мне скажи, кто из нас больше везучий: Серёга, который возил Мерецкова?.. Не-е, Серёга, кажись, Рокоссовского возил! Или — Чуйкова!.. Ладно, не в этом дело, одна хрен! Или я?.. Вот в чём вопрос, Леонидыч. Так кто?
— Ты, Алексей Никифорович.
— А-а па-ачему?
Пожал плечами: действительно не знал ответа. Репенько и не ждал его от меня:
— А-а па-атаму, что меня Сам возил. Меня, простого шоферюгу, возил сам Генеральный Секретарь Советского Союза нашей дорогой Коммунистической партии. Улавливаешь момент, Леонидыч?..
До штаба было уже недалеко, когда разорвался шальной снаряд и его осколки попали в машину. Последние сотни метров генерал Брежнев нёс Алексея Репенько на руках…
— Леонидыч! Понимаешь? Сам и на руках!.. Я когда в Питер приехал… Там у меня друзья. Приехал я их повидать, да и подлечиться: ноги же у меня того, шибко простреленные, и ноют — того и гляди, в отключку пойдут. А как мне без ног обходиться? Ну, прихожу я в поликлинику, захожу в регистратуру и говорю: подлечиться мне надо у вас. Много наслышан про ваши ручки волшебные… Это я, конечно, чернуху запускаю, ластюсь, значит, чтобы жалаемого результату добиться. А эта девица-регистраторша, сучка крашеная, повертела в руках мой паспорт и говорит: \\\»Отправляйтесь, мил человек, по месту своей прописки в Севастополь, а у нас только ленинградцы лечатся, да и те только, кто из нашего района…\\\»
Если б ты только знал, как я унижался, как просил — ноженьки-то ноют, а она, курва, и слышать не хочет. Сглотнул я скупую мужскую слезу… Помнишь песню, Леонидыч, где мужчина плачет, а по щеке его течёт скупая мужская слеза? Не помнишь? Вот и я не помню!.. И пошёл я с друзьями в пивную — заливать свою тоску по справедливости. Я же ей, сучке крашеной, говорил, что на фронте воевал, что сегодняшнего генсека возил… А она одно заладила: \\\»Иди, алкаш, отсюда, а то милицию позову!\\\» Тьфу! Сплюнул и пошёл с друзьями в пивную. Друзья-питерцы знали, куда повести — там не только пиво подавали.
Ну, каюсь, растравил я свою душу водкой до слёз горючих. И друзья мои под эшафот набрались…
— Подшофе?
— Ну да, под эшафот… Да ты слушай, Леонидыч, и не перебивай, и грамотность свою мне под нос не суй. А то не посмотрю, что ты из газеты, и вмажу по роже… Давай по стакашке, иначе молчу, как штык. Ты меня знаешь, Леонидыч, конвой трепаться не любит: шаг влево, шаг вправо — попытка к побегу! Стреляю без всякого человеческого предупреждения!
Пришлось выпить. Каким я явился домой, об этом только жена знала и соседи догадывались!
— Ну, слушай сюда, Леонидыч, подняли мы в пивной небольшой хипиш с привлечением милиции. Я не помню, что я там кричал, когда в кутузку тащили… Друзья потом рассказали, так я с их слов с тобой сейчас гутарить буду. Когда меня повязать хотели, я сильно разбушевался. Вроде как и по мордам кой-кому врезал. И кричал, как резаный: Брежнева, говорят, поминал и всё его окружение, и что он возил меня на \\\»виллисе\\\», а потом и на руках волок… Я уж всего не упомню. Только протокол был составлен с уклоном в политику.
— Ну и как? В \\\»Правде\\\» же о тебе заметка появилась. И в ней было, что в Москве вам оказали полное лечение? — я, выпив на брудершафт, ещё путался, переходя с \\\»вы\\\» на \\\»ты\\\».
— Так в той пивнушке, это я после узнал, бухали корреспонденты. Вот один из них утром пораньше и заявился в милицейский пункт — любопытный парень оказался. Он-то меня и выручил. Уж не знаю, что он там трёкал ментам, но только протокол порвали и меня с почётом отпустили. Даже извинились чорт знает за что!
Вот этот корреспондент и привёз меня в Москву, положил в Кремлёвку… Чего не знаю, того не знаю — то ли он Брежневу обо мне доложил, то ли ещё кому, но лечили меня на славу, хорошо лечили. И, понимаешь, без московской прописки.
— Так ты с Брежневым больше не встречался? Принёс он, значит, тебя на руках и… Дальше что?
Сержанта Репенько направили в тыловой госпиталь. Но пробыл он там недолго. Научившись передвигаться на костылях, он сбежал на фронт. Догнал свою армию уже в Чехословакии — кто не подвезёт солдата на костылях! И вот она, снова неожиданная встреча. Генерал обрадовался сержанту:
— Жив, Алёша! Молодец! А костыли?..
— Костыли — не помеха, Леонид Ильич, я их в машине пристрою.
— Вот что,- сказал Брежнев, — поедешь домой.
— Товарищ генерал…
Брежнев нахмурился:
— Товарищ сержант! Это приказ! — и, повернувшись к адъютанту, приказал. — Выписать отпускные документы сержанту Репенько, я подпишу.
— Товарищ генерал…
— Надо, Алексей, надо… Подлечишься — и снова к нам. Спасибо тебе за всё, Алёша.
— Это вам спасибо, товарищ генерал, если б не вы… Да что там!
Алексей Репенько, опершись на костыли, зашагал в политотдел. Впереди, стараясь идти медленнее, шёл генерал Брежнев…
— Алёша! — после брудершафта мы перешли на \\\»Алёша-Миша\\\». — Говорят, у тебя пистолет был. Личный подарок Леонида Ильича.
— Был, — вздохнул Репенько, и на глаза его наплыла пьяная слеза. — Был, но отобрали, гады.
Он полез в шифоньер, достал оттуда бумажку: действительно, пистолет был! Об этом свидетельствовала печать политотдела 18-й армии и подпись Брежнева.
— Па-а-анимаешь, Леонидыч, па-а-пугать захотел кой-кого. Раз попугал… Миша, ты бы видел, как он портки все обдристал… Второй раз попугал… Этого, ну как его? Третий раз… У меня и цап-царапнули пистолет. А бумажку… Прочитал, Леонидыч? Бумажку оставили.
— Кого ж ты попугал? А, Лёша?
— Так я по пьянке хоть кого напугаю. Соседа целил — обошлось. Бутылку мы с ним раздавили, и всё тут. В жилищной конторе помахал ружжом — простили. А вот когда… когда я таким же макаром в ба-альшого человека пульнул…
— Выстрелил?
— За кого ты меня держишь? Што я, на убивца похож? Курок нажал, щелчок… А он… Партейный шибко попался. Из первых лиц… Да не хочу я об этом говорить.
— Секретарь Балаклавского парткома? — выдвинул я версию, краем уха прослышав о художествах своего героя.
— Держи выше, Леонидыч!
Я перечислил кого только мог из партийной элиты, но не догадался, что это был Высший Обкомовский Чин. Сам! По тому времени имя Этого Самодура произносилось только втихаря. Намёками.
— Неужели?
— Его самого, кого ты имеешь в виду!
— И… что?
— Отобрали. Вчистую. Кагэбэшники и отобрали по наводке Самого. Усёк, кого я имею в виду?
Алексей Никифорович Репенько давно не сержант — штатский человек. Почти полвека крутил он баранку, а сейчас на пенсии.
Этого худощавого стройного человека можно встретить сейчас на улицах Балаклавы, где он поселился после войны. Из шести осколков, что получил он в день прорыва, четыре извлечены врачами, пятый вышел сам, а шестой и поныне сидит в голени, заставляя ногу ныть перед непогодой. Да и в хорошую погоду израненные ноги дают о себе знать.
Балаклавцы лишь недавно из статьи в Правде\\\» узнали, как два воина — сержант и генерал — спасали друг другу жизнь. И теперь, как увидят его, просят:
— Расскажите, как дело было, Алексей Никифорович…
— Не умею я рассказывать!.. Да и о чём, не знаю.
— А вы о генерале.
— О генерале? Теперь он уже маршал!
Да, не умеет рассказывать о себе старый солдат…
— Без бутылки и не приближайся! А с бутылкой… Шире шаг, шагай вперёд!
…не умеет рассказывать о себе старый солдат. За него говорят боевые награды. А в удостоверениях к орденам и медалям стоит знакомая подпись: \\\»Л.Брежнев\\\».
Перед самым отъездом в Израиль я узнал: скончался Алексей Репенько. И не от старых ран скончался, а от цирроза печени — следствие прогрессирующего алкоголизма.
