«Итак, моя маленькая кузина замужем,- пробормотал Сергей Сергеевич, вытягиваясь на cтаром, местами потрескавшемся и стертом, кожаном диване во весь свой рост; прямо напротив него было широко распахнуто окно, в комнату проникал сбитый, горячий воздух, пропитанный терпкими запахами летнего дня.- И как же это все у них быстро случилось! Еще три месяца назад тетка писала о невыносимой, вечной хандре, а через месяц я везу свои поздравления и свадебные подарки. Да, как-то быстро, поспешно, что даже не вериться будто бы моя маленькая сестричка, забавное и глупое создание, девочка, о существовании которой я вспоминал настолько редко, что не считал нужным слать ей свои открытки на именины или Пасху, так вот эта самая кузина, загадочная душенька – уже замужем! Глупость-то, какая!- Сергей Сергеевич задумался и пригладил худыми, узловатыми пальцами элегантную, черную бородку.- Интересно, изменилась ли она, повзрослела? Да, наверное, ведь с нашей последней встречи, той нелепой встречи, когда я, дурак, так неосторожно признался ей в любви, прошло уже десять лет. А может больше?- Сергей Сергеевич мысленно сосчитал все часы, дни, события, случившиеся в его жизни с момента отъезда за границу, сложил их в одну длинную, закрученную цепочку и соединил концы.- Верно, десять лет и три месяца! Господи, как же по-дурацки все тогда получилось! Как я был легкомысленен и жесток! Хотя по большей части это вино так развязало мне язык. Я много выпил, был настроен романтически и, видимо, захотелось нести какую-то амурную чушь, и мне тогда действительно показалось, что я люблю ее! Приятный вечер, молодость, несдержанность, вино, и держу пари, что окажись в тот миг на месте моей маленькой кузины всякая иная женщина, я и ей бы признался! Да что уж там, безрассудной молодости можно простить все! А, кроме того, мое признание было легким и ироничным, эфемерным, как поцелуй Авроры, я не желал быть глубоким и задевать внутренние струны. В сущности, это была лишь милая шутка! Шутка! Любая другая восприняла бы все именно так! Да, всякая другая, но только не моя маленькая кузина! – Сергей Сергеевич нахмурился при воспоминании о тех письмах, что слала ему за границу тетка: она жаловалась на внезапное ухудшении здоровья дочери, апатию, бессонницу и совершенное отсутствие у молоденькой девочки желания жить.- И все же удивительно, удивительно как она повела себя! Моя маленькая, глупенькая кузина! Бедняжка, так бездумно верить всякому, кому взбредет болтать о любви!- Сергей Сергеевич уныло улыбнулся; жара действовала на него отвратительно, а мухи постоянно садились на нос и губы.- Вот уж нашел, о чем вспоминать – о “ делах давно минувших дней”! Я так давно не был на родной земле, а, вернувшись, думаю о всякой бессмыслице. Кругом изменилось все, хотя меня это мало трогает. Я уже успел отвыкнуть и разлюбить… Брат Алексей превратился в полное ничтожество. А мой отец, как он сильно постарел! Также часто смеется, хочет казаться молодцом, доказать, что живительные соки в нем еще бурлят, но быстро устает и много плачет. Былой весельчак в нем умер, а остался дряхлеющий озорник с неполным гнилым ртом. Все верно, возраст бежит впереди человека, мы не поспеваем за ним и, когда нам кажется, будто мы все те же, наши года дают нам суровый урок. Возраст приклеивается к человеку словно клеймо, если в двадцать можно почти все, то в пятьдесят — уж будьте любезны! Какого черта! Теперь для меня тикают даже карманные часы, а ведь еще совсем недавно я и не помышлял ни о чем. Жить хорошо, когда ничего не считаешь, тратишь силы, здоровье также разгульно и сладострастно, как и взятые взаймы деньги. Беспечность дарит счастье, легкость и покой, но только не надолго, до того момента, как тебя начинает тянуть к земле будто бы на плечах, за которыми лишь еще недавно были широкие крылья, теперь висят пудовые гири, и бремя развлечений и бесплодных дел уже не по силам. Оглядываясь назад, видишь долгую вереницу попусту растраченных дней, а впереди лишь один шаг до вечности блаженной, которой может и не существует вовсе!» Сергей Сергеевич положил руку под голову и, со свойственным ему близоруким прищуром, посмотрел в распахнутое перед ним окно; доносился легкий уличный шум, где-то недалеко залаяла собака, а, разросшиеся под окном груши, с шелестом гнули свои спины, лишь на миг, покрывая тенью солнечные блики, метавшиеся по полу, по старым, выцветшим бумажным обоям, по низкому кожаному дивану со сломанными пружинами.
Улица, на которой находился дом Сергея Сергеевича Блюмберга, купленный еще его прадедом, была узкой, скромной, совершенно не приспособленной для езды на автомобиле; мощенная булыжником дорога и местами залатанный тротуар были залиты обжигающим, южным зноем, безжалостным даже к камню. Белоснежный автомобиль Сергея Сергеевича едва ли мог развернуться, загораживая своей блестящей, металлической, озлобленной мощью всю ширину дороги.
Сергей Сергеевич неприязненно поморщился и, отвернув в сторону от надоедливой мухи лицо, попытался расслабиться и уснуть. Он всегда плохо терпел жару, и, если в молодости все тяготы и неудобства переносились с легкостью и безразличием, то уже сейчас каждое утро нужно было себя заставлять. Сергей Сергеевич и сам удивлялся тому, как быстро он успел устать и сваляться. Стал медлительнее, появилась леность, а особенно по утрам, иногда было все равно, что съесть и что надеть.
Он снова поморщился и отвернулся в другую сторону. Проворочался минут пять, так и не расслабившись в забытьи. От усилий отдохнуть он устал и вспотел, намокшая рубашка прилипла к телу и склеила кожу дивана с кожей Сергея Сергеевича. Он пробормотал какие-то ругательства, сел, уронив руки на колени и свесив голову: «Что за невыносимая жара!.. Что за дрянь это лето! И стоило возвращаться, что бы терпеть такие паскудства!»
Сергей Сергеевич поднял голову и посмотрел на часы, лицо его было жалко. Он был приглашен на файв о‘клок, а до вечера было еще столько пустого времени, которое необходимо было как-то потратить. Усмехнулся, подумав, что раньше подобные мысли никогда не пришли бы ему в голову – он всегда знал, чем занять и развлечь себя: бродил по улицам, несмотря на солнце или дождь, просиживал часами с приятелями в кафе, предаваясь поверхностным суждениям, разговорам, мечтам и скверным остротам, посещал галерею или клуб, читал на набережной газеты, покуривая сигары и рассматривая яхты, или же гулял в парке с дамами, милыми и веселыми созданиями, которые забавляли его свои беззаботным треском. Сейчас же Сергей Сергеевич уныло сидел в своем кабинете на старом, скрипучем диване и не знал, как убить несколько часов. Он медленно поднялся и, шаркая тапочками, пошел в ванную комнату; подойдя к умывальнику с эмалированным краником, поднял голову и увидел в зеркале отражение мужчины, провожающего закат четвёртого десятка. Ранее некогда роскошная шевелюра смолистых волос, теперь лежала жидко и невпопад, на виске с лева уже серебрились безжизненные нити; пухлый, упругий рот, привыкший к сладострастию, – растянулся, обвис и выглядел печально и плаксиво, элегантная бородка скрадывал удлиненный, лошадиный подбородок. С бородкой Сергей Сергеевич смотрелся куда более интересно, нежели без нее – когда-то он не носил даже усов, выбривался так гладко, что казался всем гораздо моложе своего истинного возраста. Сергей Сергеевич еще тоскливее вздохнул и, стянув рубашку, намылил душистым мылом крепкие плечи, руки, шею, слегка поросшую темным пушком, и мощную волосатую грудь — мышцы были еще тверды, а вот кожа стала грубоватой, слегка потрепанной как шкура дворового кота. Хотя, в общем, Сергей Сергеевич был еще молод, лишь некоторые мелкие недостатки, а вернее, изменения говорили о надвигающихся годах. Однако Сергей Сергеевич отчего-то ощущал себя очень утомленным и дряблым, словно бы на него надели чужое, поношенное платье.
Обмывшись холодной водой, Сергей Сергеевич вернулся в свою спальню, и, выбрав, свежую рубашку, оделся и снова посмотрел в зеркало: теперь оно отражало подрумянившееся, приятное лицо, не лишенное, однако выражения некой смертной усталости. Он подумал, что тогда, десять лет и три месяца назад, он еще не был таким угрюмым, и вполне понятно, почему молоденькая кузина могла сильно увлечься взрослым, фривольным мужчиной, который был столь элегантен и выразителен. Сергей Сергеевич вновь мысленно упрекнул себя в том, что снова вспоминает прошлое, однако мысли эти, если не постоянно ныли в голове, то приходили сами собой. Что-то смутное будили в нем эти назойливые воспоминания, однако Сергей Сергеевич считал себя уже достаточно вышколенным жизнью и чувствами, что бы обращать внимание на какие-то мелкие тревоги. Он трухнул мокрыми волосами, и те жалко повисли вдоль тонкого, длинного, еще моложавого лица; причесался и, натянув на крепкие плечи полосатые подтяжки, вернулся в кабинет. Устроился за стареньким письменным столом орехового дерева с потрепанными углами и облущенной местами позолотой, и принялся рассматривать счета, пришедшие на момент его возвращения. То, что необходимо было оплатить немедленно, он откладывал в стопку слева, а те долги, с выплатой которых можно было еще повременить – вправо. Таким образом, слева, в конце концов, сложилась довольно объемная стопка. Сергей Сергеевич нахмурился, пригладил обычным жестом бородку и углубился в тяжкие размышления. Для того, что бы выплатить все необходимое и иметь еще остаток для проживания, нужно было непременно продать большую, с полной меблировкой квартиру в Москве, дачу. Бумажные банкноты таяли в руках как сосульки, однако жить умеренно и сдержанно он не умел, да и не желал.
Дела Сергея Сергеевича Блюмберга, потомственного дворянина, правнука удачливого, обрусевшего немецкого капрала, не заладились уже давно: толи не было возможным выкроить для решения проблем хоть немного времени, толи не было желания заниматься экономией, толи просто по лени и безалаберности, но капитал рассыпался на гроши, а беззаботное проживание за границей, дорогие покупки и просто легкомысленные траты практически истрепали в прах сложенный поколениями расчетливых немцев родовой скарб. Весьма удручающее, если не сказать, ужасающее положение дел, было почти главной причиной возвращения Сергея Сергеевича домой – он желал полностью расплатиться с долгами, продать имущество и выручить денег у знакомых, которые еще были живы и помнили узы дружбы, что некогда их связывали. Однако почти сразу ему стало ясно, что время, сделавшее такой забег для него, было столь же неумолимо и для его приятелей – все изменились, зажирели и, разложив на кружевной скатерти холеные, белые, как мел, руки, слушали с видом участия Сергея Сергеевича, но не помогли ни на рубль. Единственной надеждой оставался для Сергея Сергеевича его друг Истомов, тот, с которым они сначала баловались в детстве, затем шалили в юности и балагурили в молодости, а также некая мадам Жюльетт, бывшая любовь, постаревшая, но теперь разбогатевшая актриса из Оперетты. Сергей Сергеевич иронично ухмыльнулся, припоминая, что раньше он содержал ее, а теперь вынужден просить ее почти об том же. Истомов встретил давнего друга любезно и тепло, но смотрел на него не без опаски, и, тем не менее, пригласил к себе на файв о`клок. А вот мадам обладала более хорошей памятью, припомнив все добро и любовь, она почти согласилась дать денег, но только с условием, что Сергей Сергеевич непременно придет на ее благотворительное выступление в четверг. Словом, кое-как, но деньги можно разыскать пока не продастся квартира.
Сергей Сергеевич облегченно вздохнул. В дверь кабинета постучали и, на ответ Сергея Сергеевича, в комнату вошла гувернантка его дочери; лицо ее было как обычно сухо и почти сердито, руки сложены по-монашески на поясе, желтоватые пальцы сцеплены между собой, а бледные губы поджаты в неудовольствии. Аглае Семеновне, вдове со сроком, на вид можно было дать лет сорок пять, хотя на самом деле в прошлом году ей исполнилось лишь тридцать три года, она была строга и требовательна, но скромна и не создавала для Сергея Сергеевича никаких проблем. Ему не нравилась ее внешность, но он уважал ее деловитость и хозяйственность.
Сергей Сергеевич сразу понял по сжатым губам женщины, что произошло что-то неприятное. Он предложил гувернантке сесть, но она поблагодарила его кивком головы, намертво посаженной на длинной, прямой, словно шест, шее, и осталась стоять.
— Что-то случилось, Аглая Семеновна? Мой ангел снова капризничает? – с едва уловимой иронией спросил Сергей Сергеевич.
— Я пришла просить вас об увольнении…- гувернантка покраснела и еще сильнее поджала губы.
Сергей Сергеевич сразу же перестал усмехаться — не хватало еще новой заботы! Он посмотрел ей прямо в глаза и серьезным, но приятным тоном, спросил о причине ее ухода.
— Возможно, вас не устраивает теперь ваше жалование, что ж, извольте, я его повышу!..- тут Сергей Сергеевич впервые за четыре года услышал рыдания гувернантки, которая казалась ему не женщиной, а существом из камня. Он так удивился, что не нашелся со словами.
Аглая Семеновна плакала сдавленно и жалостливо, спрятав лицо в ладонях; она произнесла, не открывая лица, так что Сергею Сергеевичу пришлось почти угадывать ее слова.
— Не могу, нет более сил терпеть унижения и капризы, которыми меня так мучает дочь ваша! Вы же знаете, что я никогда ее не неволила, многое ей спускала, прощала ее грубость, леность, жестокость, — она запнулась, но продолжила.- И, что же я получаю? Ненависть, отвращение! За что же я должна терпеть это?.. От ребенка?.. Нет сил более! Я решилась уйти, и уйду немедля!.. Прошу меня рассчитать хоть тотчас!..- лицо ее окаменело, но слезы продолжали катиться по белым щекам.
Сергей Сергеевич хмурился и сурово молчал. Внезапные слезы гувернантки по началу его разжалобили, но после утомили. Сейчас он не мог, и не хотел заниматься еще и поисками новой гувернантки для своей дочери.
Сергей Сергеевич откашлялся и заметил, что не стоит так расстраиваться, что все дети жестоки и нередко говорят просто то, что приходит на ум в ту минуту, но тут же забывают, так как легкомысленны и вообще не злопамятны. Он сказал, что уходить ей никак нельзя, что она подведет не только свою воспитанницу, но и его; обещал немедленно же поговорить с дочерью и ручался, что более ничего подобного не повториться.
— И, поверьте, — добавил он, смягчаясь,- что не стоит столько сил и трудов тратить на ее обучение, возможно, сейчас для нее это не главное. Просто будьте добры и нежны с ней, она милый ребенок, попытайтесь ее полюбить… Мне кажется, что именно этого ей и не достает…
Аглая Семеновна подняла на Сергея Сергеевича изумленный взгляд и спокойно, немного печально, произнесла:
— Нет, Сергей Сергеевич, ей не достает вашей любви!
Он понял ее и покраснел с досады. Аглая Семеновна понемногу отплакала и ушла, несчастная, неудовлетворенная, но успокоенная.
Как только за гувернанткой закрылась дверь, Сергей Сергеевич отложил работу со счетами и, откинувшись на скрипнувшем венском стуле, задумался. Его маленькая дочь была единственной женщиной, с которой он не умел говорить, и не потому, что она ребенок, а оттого, что всегда чувствовал неловкость перед ней за то, что не испытывал никакой отцовской привязанности. Она была ему даже в тягость: каждый раз, когда нужно было навестить ее, выслушать, посмотреть, как она умеет кормить вишнями своих кукол или же просто поцеловать ее в лоб, Сергей Сергеевич делал над собой усилие. Он не знал, что с ней делать и как с ней общаться, поэтому нередко молчал, хмурился, судорожно перебирая в голове слова, которые, по его мнению, должны были быть уместны в разговоре с ребенком. Предстоящая беседа камнем легла у него на сердце. Сергей Сергеевич встал, прошелся по кабинету, собрался с мыслями и, выйдя с заложенными за спину руками из кабинета, направился в детскую.
Живя за границей то в Вене, то в Париже, в Брюсселе, Сергей Сергеевич Брюмберг натворил немало безумных поступков: кутил и распевал серенады под окнами австрийских фрау, покупал акции и тут же терял на них почти все, играл либо до крупного выигрыша, либо до полнейшего фиаско, растрачивался по мелочам, а однажды женился без любви. Она была миловидна, но со скверным характером, неверная, склочная и любопытная. Когда она умерла от тифа, то оставила своему супругу лишь небольшие скопления, три короба накладных локонов пшеничного оттенка, дочь и целый ворох платьев, туфель, чулок и прочего женского тряпья.
Он остановился в нерешительности перед дверью детской, но, придав выражению лица строгость, вошел. Малышка Ляля занималась переодеванием своих кукол: она меняла им чепчики, воротнички, заплетала в косички жесткие, паклевые волосы и пудрила неживые, глупые мордашки. При появлении отца девочка оставила свое занятие и посмотрела на него серьезно и спокойно. Она была так же, как и Сергей, Сергеевич, черноволоса и темноглаза, смолистые локоны вились вдоль бледного, вытянутого личика, а маленькая отцовская родинка красовалась на нежной, еще по-детски пухлой щечке. Ляле было шесть лет, она была капризная, своенравная и изрядно избалованная Сергеем Сергеевичем, который позволял ей очень многое, желая тем самым окупить невнимание и холодность. Он сел напротив дочери и, коротко поздоровавшись, спросил, за что она обижает свою гувернантку.
— Она некрасивая и плохая, — капризно надув губки, ответила Ляля и снова принялась за свое прерванное занятие,- Мне она не нравиться.
Сергей Сергеевич насупился, а на его вопрос, чем же именно не нравиться гувернантка, девочка не стесняясь, ответила:
— Она хочет выйти за вас замуж и стать моей второй мамой, а я ненавижу ее!
— Отчего вы взяли, дитя мое, что я хочу жениться на вашей гувернантке?- несколько презрительно спросил Сергей Сергеевич, и все существо его взбунтовалось.
— Она сказала, что вы красивый…
— Все это глупости и вы, дочь моя, не должны этому верить! Я никогда не женюсь на вашей гувернантке, как впрочем, и на всякой иной женщине! Однако это не повод, что бы дурно себя вести, вы меня слышите? Если Аглая Семеновна нас покинет, мне придется искать вам новую даму, а это очень трудно сделать именно теперь. Вы должны меня понять, для общего счастья будет хорошо, если Аглая Семеновна все-таки останется. А вы будете относиться к ней с уважением, не так ли?- Сергей Сергеевич напрягался и говорил твердо и четко, словно пытался забить гвоздь.- Вы должны обещать мне, что будете вести себя достойно и прилично, ведь юные леди не бранятся, не кусаются и не дерутся! Обещайте мне исправиться!
Девочка обиженно молчала и делала вид, будто не слышит того, о чем ее просят. Сергей Сергеевич выждал паузу и важным голосом повторил свою просьбу.
— Если я сделаю, как вы хотите, папа, вы купите мне маленькую лошадку? Я назову ее Агаша!..
Сергей Сергеевич пробыл с дочерью еще несколько минут и ушел. Он вернулся в спальню и, одевшись, вышел из дому. Было уже около трех часов и, Сергей Сергеевич решил немного прогуляться. Он потолкался возле афиш, где говорилось о том, что в четверг непревзойденная мадам Жюльетт будет блистать своим талантом. Увы, кокетливые субретки – удел всех стареющих прим, которые ни за что не желают переходить на роли комических старух. Сергей Сергеевич припомнил те времена, когда мадам Жюльетт вместе со своим мужем-либреттистом только недавно появилась в Оперетте – полнотелая, очень привлекательная, фривольная, она тут же завоевала признание своего мастерства играть жеманность, обзавелась постоянными ролями и постоянными поклонниками. Тогда Сергей Сергеевич влюбился в нее бурно и стремительно, их роман был широко известен, и нередко Сергей Сергеевич бравировал своим успехом у комедиантки, бывал фамильярен, вызывающе глуп и дерзок. Однако мадам Жюльетт любила его и сносила эти недостатки. А когда же они расстались, он сделал ей роскошный подарок – костюм для роли Летучей мыши, сплошь усыпанный золотыми розетками, бриллиантами и топазами, страусовые перья на тяжелой драгоценной тиаре, завитые, были припудрены золотой россыпью, шелковая маска и перчатки вышитые блестками и стразами. Все это великолепие стоило ему ошеломительную сумму, однако когда мадам Жюльетт выходила в нем на сцену, зал взрывался долгими рукоплесканиями.
Сергей Сергеевич устроился в ресторане на открытой площадке возле каменной балюстрады, с его места открывался прекрасный вид на гавань. Он заказал себе коньяку и крепкого кофе – несмотря на жару, он не мог отказать себе в привычке выпивать после полудня кофе. Сергей Сергеевич теперь не читал газет и не смотрел на яхты, он не рассматривал даже женщин, сидящих за соседними столиками. Он устал от своей прежней жизни, да и от жизни вообще. Он состарился внезапно и мгновенно, словно преступил запретную черту; тело было еще бодрым и сильным, но вот внутри уже все отцвело и отжило. Отпив коньку, Сергей Сергеевич вновь пустился в воспоминания: возможно, это родной город так повлиял на него, отовсюду дуло ностальгией и тоской.
Около четырех часов Сергей Сергеевич отправился на телеграф, что бы снова написать своему маклеру, который занимался продажей квартиры. Сергей Сергеевич не без сожаления расставался с ней, так как, время, проведенное им в Москве, было одним из лучших в его жизни. Он оставил там много знакомых и много любимых мест, а саму квартиру обставлял с заботой ко всякого рода мелочам, таким внимание и роскошью, что теперь чувствовал себя так, словно продает кому-то часть себя. Но выхода не было, и Сергей Сергеич согласился на ее продажу, но за цену самую значительную и достойную.
Растратив остальное время самым бестолковым образом, в пять Сергей Сергеевич уже стоял перед домом Истомова. Приятели встретились радушно и, поздоровавшись, отправились в гостиную. Антон Истомов был вполне счастливым человеком, он никогда не мотовал и не ввязывался в публичные истории, женился по влечению, растил трех хорошеньких дочерей. Сам Истомов отличался характером добродушным, но немного скрытным и осторожным. Именно поэтому Сергей Сергеевич не решался действовать прямолинейно и быстро, предпочитая пока высказываться намеками.
Сергей Сергеевич весьма любезно поговорил с женщинами, с той фамильярно-обворожительной манерой, которая и ранее пленял дам. В шутливом тоне он расспросил старшую дочь Истомова об ее обучении, высказал вслух некоторые свои соображения по поводу невероятной утомительности церковной службы в виду ее длительности, заметил, что лучше всего украшать стол не кружевными, а тесненными салфетками, а карточки для гостей писать не цветной тушью, а золотом. Затем посмеялся с младшими девочками, сболтнув им какой-то милый французский анекдот, заметил Истомову, что его дочери прелестны, и, сделав остроумный комплемент его жене, выдохся и устал. Через несколько минут пришла еще одна молодая пара и отставная статс-дама; принесли чай, огромный самовар и, налив две чашки, Истомов подсел к Сергею Сергеевичу на софу, лукаво улыбаясь тонкими губами.
Истомов испытывающее посмотрел на своего приятеля, отмечая про себя, как отвратительно тот выглядит. Сергей Сергеевич похудел со дня их последней встречи, лицо его осунулось и побелело скорее болезненно, нежели благородно; глаза смотрели вяло и скучающе, и, скорее всего в старости он превратиться в тощего и желчного старичка с вислыми бровями. Истомов широко улыбнулся, отпил чая, ощущая как быстро по его плотному, полному соков организму потекла горячая жидкость.
— Ты что-то неважно выглядишь, Серж,- осторожно заметил Истомов,- плохо спишь? Наверное, наша жара совсем замучила?
— Да, верно, сплю я просто отвратительно. И все в жизни мне опостыло.
— Ну отчего такие не веселые мысли, приятель? В нашем возрасте еще рано ненавидеть жизнь, а как раз наоборот, мы должны радоваться ей словно первой любви. При всем нашем с тобой преимуществе, осталось не так уж и много солнечных дней! – Истомов весело засмеялся.
Сергей Сергеевич мрачно посмотрел на его круглую, здоровую физиономию, розовые десна и крупные, белые зубы, плотно прижатые друг к другу и еще крепкие. В его глазах Истомов, который был старше его самого на четыре года, был молод и красив, это мучило и вызывало раздражение, необоснованное, желчное. Сергей Сергеевич хмурился и упрямо молчал.
— Что же ты не отвечаешь? – еще пытливее всмотревшись в морщинистый лоб приятеля, спросил Истомов, но решил не настаивать и сменил тему.- Я слышал, что твоя родственница вышла замуж.
Сергея Сергеевича словно хлыстнуло по лицу, он отпил чая и безразлично заметил:
— Нет тут ничего удивительного, все молодые женщины когда-нибудь выходят замуж.
— Еще я слышал, что вышла она очень удачно, муж ее молод, хорош собой, любит ее и, главное, богат чрезвычайно!- Истомов снова засмеялся, но на этот раз натянуто.
— Мне-то что с того, что он такой замечательный? Не я же с ним обвенчан,- сухо отрезал Сергей Сергеевич.
— А вот и не скажи, тебе не должно быть все равно, раз твоя родственница столь удачно пристроилась. Она, кажется, тебе кузина, однако вы не были с ней близки раньше, — при этих словах Сергей Сергеевич скривился, и настроение его совершенно испортилось, а Истовом продолжал, — но это не столь важно! Все одно кровные узы. Хорошо иметь богатых родственников! Я бы не отказался жить на чьем-либо благородном попечении!- он улыбнулся лишь губами, тускло и скупо.- Это же так славно, знать, что есть близкие тебе люди, неравнодушные к твоей судьбе, готовые помочь, ведь, в конце концов, для чего еще нужны родственники! Кровные узы!.. М-да… Всегда лучше зависеть от родственников, чем позволять им висеть у себя на шее, я прав, приятель? Нет? Ты считаешь, что это пошло? Что же, у всякого своя политика. Только знаешь, Серж, жизнь меняется сама с каждой минутой и меняет нас заодно, и то, на что мы были способны вчера, уже сегодня нам в тягость. Ранее… когда-то мы были свободны и не скованны обязательствами, распоряжались всем легко и бессчетно, а теперь, будучи повязанным, по рукам и ногам, думаешь и боишься. Я уже не тот, что был два года назад, и уж тем более десять, я, Серж, накрепко привязан задницей к тому месту, на котором сижу, на моих плечах семья, родители, общественная деятельность, служба. Раньше я все это презирал, а теперь я счастлив этим покоем. Ты не понимаешь, зачем я тебе все это говорю? Я, Серж, просто объясняю тебе свою ситуацию, — Истомов пристально посмотрел на Сергея Сергеевича и добавил, — Сейчас для меня главное будущее, в которое я смотрю, а это будущее моих дочерей. Я не хочу, не имею права рисковать их благополучием, и я уже более не желаю рисковать вовсе!
Сергей Сергеевич был покоен, его худая физиономия, походившая на морду породистой лошади, была скучна и лишь мрачные, агатовые глаза горели гневом, как угольки. Он пожал плечами и раздраженно заметил:
— Я еще не успел обратиться к тебе с просьбой, как ты уже мне отказываешь… Что ж, не стоило так усердствовать! Довольно было бы с меня и одного, лаконичного: «Нет»!.. Странно, а я думал, что есть понятия, которые невозможно изменить временем…
— Ах, приятель, в нашем мире нет ничего постоянного! – с сожалением проговорил Истомов, лениво поднимаясь за Сергеем Сергеевичем.
— Что ж, значит я дурак, если верил в нашу дружбу! Видимо, я еще не так стар, потому что в старости не бываешь таким наивным! Мне казалось, по крайней мере, что мои друзья могут оставаться хотя бы честными людьми, и я не ошибся. Спасибо за то, что так толково и откровенно разорвал наши отношения. Всего наилучшего!
Истомов схватил Сергея Сергеевича за рукав.
— Ну же, Серж, не будем так расставаться! Неужели я виноват в том, что имею причины для отказа?
— Неужели я недостоин помощи, о которой прошу впервые за десять лет? Ты прав в том, что мы изменились, однако я ничего не забыл…
— И я тоже, Серж, я помню все!
— Нет, ты помнишь только то, что тебе угодно помнить!
Истомов отпустил руку Сергея Сергеевича и оскорблено проговорил:
— Если ты так думаешь…
Сергей Сергеевич вежливо раскланялся и ушел, бормоча себе под нос ругательства. Он взглянул на часы и, решив, что еще есть время, отправился пешком; он бездумно ходил улицами, чувствуя себя обиженным, задетым за самолюбие и гордость, и несчастным.
Сергей Адольфович Блюмберг, отец Сергея Сергеевича, был человеком уже спевшим свою песню. Он был все еще весел, но не от счастья, а уже оттого, что еще хотелось пожить. Ему было шестьдесят шесть, однако здоровье, надорванное в годы молодости и излишеств, старило его без меры. Больные ноги и больная печень, разбитая спина, огромный, плотный, словно бильярдный шар, живот, доставляли ему страданий не меньше, чем несчастья и одиночество. Раньше Сергей Адольфович, или Дофа, был крепким и невероятно жизнерадостным, красавец-мужчина, у него было могучее здоровье. Позднее Сергей Адольфович даже и не помнил, что когда-то был счастлив: умерла любимая жена, а из семерых детей остались только двое сыновей, из которых один бросил все и уехал, а другой – провалился как личность, и сейчас медленно умирал. До теперешнего времени Сергей Адольфович жил вместе с младшим сыном тихо и скромно в большом доме покойницы матери: каждое утро, пока позволяло здоровье, он выходил на пляж, купался, а потом стал просто дышать воздухом и смотреть на горизонт из окна своей комнаты. Он был легким человеком, с непридирчивым характером и простыми вкусами; он был очень несчастным и покинутым человеком, обманутым жизнью, которая вначале сулила ему радость и любовь, а потом оставила его одного, забросила в дальний угол и уже не вспоминала о его жалком существовании.
Было сумеречно, когда Сергей Сергеевич отворил калитку и вошел в сад, знакомый ему с детства, только сейчас он разросся, яблони и сливы заслонили своими спинами солнце, высокие кусты сорняка и трава колосились слово пшеница, несколько деревьев было спилено и, из бурьяна виднелись облезлые пни. Сергей Сергеевич болезненно поморщился, вспоминая детские годы, проведенные в доме его бабки; здесь он играл со своими братьями, потом в этом же саду он плакал над их гробами, и здесь же, прямо под раскидистой сливой, он так глупо признался в любви своей маленькой кузине. При мысли о ней сердце вдруг участило свой ритм, он решил, что это аритмия.
Сергей Сергеевич вошел, и сразу же понял, что гостей еще нет. От сердца отлегло. Страх перед тем, что он увидит ошибку своей молодости, увидит укор, смущал его. « Она, наверное, очень молода и хороша собой»,- подумал Сергей Сергеевич и направился в гостиную.
Отец сидел в кресле, под его больной поясницей лежала пузатая грелка на пуховой подушке; перекошенная на бок фигура, безвольно повисшие на подлокотниках руки, восковые и усеянные пятнами, плотный живот, и голова, покрытая густой копной совершенно-белых волос, курчавых, жестких, ниспадавших на сутулые плечи. Если бы не болезни, он был бы прекрасен. Сергей Адольфович дремал, слегка похрапывая.
Сергей Сергеевич вышел бесшумно в столовую: два нанятых лакея накрывали стол, они двигались тихо и плавно, так, словно бы танцевали. Сергей Сергеевич не стал подниматься в комнату брата, он ушел в сад и, сев на трухлявую, изъеденную шашелем и временем, скамью, закурил папироску. Было тоскливо и отчаянно на душе; старый дом умирал постепенно, превращая его воспоминания и ощущения в муку. Все, что было раньше дорого и мило, все, что было связанно с детством и родителями отживало свои последние мгновения. Сергей Сергеевич терял себя. Он утрачивал навсегда связь со своим прошлым, с тем прекрасным временем, когда он считал себя счастливым. Он страдал теперь еще сильнее — все, что сейчас представало перед его взором, он знал и любил с давних времен, и все это медленно исчезало как видение. Дом дряхлел, облазил, и походил на старую змею, которая уже не в силах избавился от своей шкуры. Облущенные стены и просыревшие местами обои, скрипучий, истоптанный и обесцвеченный паркет испускал последние вздохи, и казалось готов проломаться при каждом шаге, мебель, ковры, посуда – все было покрыто пеплом и уходило в никуда.
К ногам Сергея Сергеевича подбежал красивый черный кот, его молодое, гибкое тело, одетое в гладкую и блестящую меховую шубку, изгибалось и терлось каждой косточкой. Следом за ним, едва волоча старые лапы, вышла поседевшая кошка Мусинда, жившая на этом свете уже шестнадцать лет. Она привалилась у туфли и еле слышно заурчала от удовольствия. Сергей Сергеевич помнил ее, он посадил на колени молодого кота и погладил его желтоглазую, хитрую мордашку. Кот лизнул ему палец, устраиваясь в ногах.
Сергей Сергеевич сидел долго; он слышал, как подъезжал два раза извозчик и как, скрипнула один раз садовая калитка. Однако он чувствовал, что ее еще нет. Встал, оттряхнул брюки от кошачьей шерсти, и вернулся в дом.
Отец уже проснулся и разговаривал с соседом, своим приятелем, посмеиваясь и поддерживая языком вставную челюсть. Увидев сына, он ласково ему улыбнулся и кивнул головой в сторону, указывая на диван, где сидела тетка. Елена Адольфовна была немногим младше своего брата, но выглядела значительно моложе – высоколобая, сухая и выразительная, она была потрясающе элегантна и чертовски умна, или, как остроумно замечал Якшаев, «умна, как чертовка». Эксцентричная, строптивая гордячка, ее любимым занятием были книги и курение, нередко ее можно было застать в обычном халате поверх костлявого тела, с огрызком ароматной сигары в зубах. Практичная, но не дальновидная, она всегда была удачлива в браках, умудряясь найти понимание со всеми мужьями и любовниками. Она не старела, ей было некогда стареть; она не собиралась умирать, так как еще не определила для себя день смерти.
Елена Адольфовна протянула племяннику руку и поцеловала его в склоненную голову.
— Как ты подурнел, мое дитя!- насмешливо заметила женщина,- Уж не влюблен ли случаем?
— Увы, тетушка, я вдовец и ращу дочь, у меня нет времени на такие глупости!- он слегка кивнул брату, нахмурив лоб.
— Я увижу твою девочку?
— А вы хотите?
Елена Адольфовна удивленно приподняла роскошно изогнутую бровь:
— Мне кажется, ты болен, Сережа! Надеюсь, что это не заразно.
— Это все жара. Я ненавижу лето!
— Странно, я никогда не знал этого!- робко проговорил Алексей; Сергей Сергеевич тяжелым взглядом посмотрел на брата, но промолчал.
Алексей Сергеевич был жалким человеком, с испорченной жизнью. Он был когда-то прекрасным художником, его работы покупали для музеев и частных собраний, были сумасшедшие перспективы за границей. Он жил открыто и публично, осыпан внимание, успехом, богатством, опьянен счастьем. Алексей сорвался в один миг и весь его совершенный мир разлетелся и развеялся по ветру. Он пил страшно и безвозвратно, уходя от жизни в суету, тщетность и призрачность. Его талант погиб, богатство разошлось, жизнь провалилась, словно трухлявый мост, не выдержавший тяжести. Теперь его уделом была ничтожная зрелость – ему было тридцать три, некогда сказочно-красивое лицо, одухотворенное, воспаленное пламенем страстей и таланта, теперь потухло и помялось. Безликая физиономия страдальца и неудачника, умершие глаза, упавшие волосы, запах тлена и тщедушное тело – это был брат Алексей.
Он сидел, скосившись на бок, худые ноги плотно прижаты друг к другу, белая рубашечка, застегнутая на все пуговицы и жирные, темные волосы были гладко прилизанны вдоль длинного, вытянутого лица, а боковые прядки заложены за уши. Выражение его физиономии было унизительное, просящее, словно бы он в чем-то провинился. Сергей Сергеевич из вежливости спросил его о здоровье, заметил, что ему нужно больше бывать на воздухе, а не сидеть дома взаперти, как монашка. Алексей замялся и извинительно пробормотал:
— Да мне и ходить-то некуда, друзья со мной не знаются, а женщины меня бояться, — он безвольно улыбнулся.- Я так одинок, Сережа, что даже собаки на меня не лают!
Сергей Сергеевич не выносил жалоб брата, он рассердился и, ничего не ответив, сдержав презрительную мину, отошел прочь. Алексей заметил ему вслед, говоря словно бы с самим собой, и в тоже время, обращаясь к тетке:
— Да, я дрянь, зачем мне отвечать! Паскудная жизнь!..
Елена Адольфовна слегка похлопала его по тощей коленке, заставляя замолчать.
Сергей Сергеевич подсел к отцу; он разговаривал с ним без желания и без чувства, слова выплевывал с отчуждением, так, будто бы хотел от них просто избавиться. Ничто – ни болезни, ни заботы по дому, ни жалобы покинутого старика, не волновали его; Сергей Сергеевич морщил лоб, пытаясь казаться озабоченным. У Сергея Сергеевича с молодости была привычка, которая в последствии состарила его еще заметнее, — он постоянно хмурился, это была его реакция нервическая, машинальная. Он хмурился от ужаса и боли, от обиды и злости, от волнения, неприязни. Морщины, глубокие и суровые, пересекали его лоб, он казался насупленным даже тогда, когда вообще ни о чем не думал. Сергей Сергеевич уже давно не слушал отца, он кивал головой, скорее отвечая на ход собственных мыслей. Отвращение к жизни и к людям, вынужденность существовать дальше давили на него мощно.
В молодости Сергей Сергеевич Блюмберг был приятным собеседником и имел различные склонности, занимался несколькими делами непринужденно и живо, оперировал понятиями, смыслом жизни и чувствами как опытный хирург, расправляющийся с больным организмом, — он ощущал себя творцом, мнил себя полубогом. Был трусоват, но это выручало его; совершал плохие и хорошие поступки, кто-то его называл подлецом, выпивал он только для настроения, шутил ловко, одевался всегда элегантно. От всего этого не осталось даже склонностей – все стерлось, смялось, слежалось. Сергей Сергеевич здоровался с малознакомыми людьми, пожимал чужие ладони и смотрел на обыкновенные женские лица – собирался узкий круг знакомых и соседей, всех их Сергей Сергеевич когда-то хорошо помнил. Он взял у отца грелку и вышел с ней на кухню; залив кипятком, вернулся и положил ее на старое место, прикрыл пледом и посильнее подоткнул под спину. Он поднял голову и заметил молодую женщину шедшую прямо на него; он сощурился, припоминая ее, но так и не вспомнил. Женщина живо протянула вперед руку, схватила худые, узловатые пальцы Сергея Сергеевича, мягко трухнула кисть, и весело проговорила:
— А вы, мой кузен, нисколько не изменились! Я готова узнать ваше лицо из тысячи, хотя моя матушка и писала, что вы стали совсем стариком! – она обернулась к матери, — Вы не справедливы, маман, Сергей Сергеевич остался все тем же!- и добавила ему, — Для меня вы всегда будете тем же!..
Толи Сергей Сергеевич уже и впрямь стал плохо видеть, толи от волнения ему просто показалось, толи действительно на прелестном, невероятно замечательном личике кузины проступил румянец. Он даже не помнил, что ответил ей; ее образ, уже новый, лишенный предрассудков памяти и воображения, занимал его. Она стояла напротив него и говорила всякий милый вздор. Кукольное, фарфоровое личико с маленьким, капризным ротиком и упрямая верхняя губка, которая постоянно двигалась, приоткрывая белые, молодые зубы и нежно-розовые десна – Боже милостивый, Дорабеллочка была еще словно ребенок! У Сергея Сергеевича все сжалось где-то в груди, слева. Она взмахнула в воздухе пальчиками, посылая кому-то воздушный поцелуй, покружилась на месте, давая возможность получше рассмотреть ее, подразнила Сергея Адольфовича забавной рожицей и, вдруг что-то вспомнив, вскинула вверх брови, засуетилась, вскрикнула, рассмеялась и, убежав, быстро вернулась под руку с высоким, грациозным мужчиной. Он носил короткие каштановые усы, был широкоплеч, худощав и серьезен; его взгляд говорил о довольстве, а несколько высокомерная, молодая физиономия была очень привлекательна.
— А это, Поль, мой кузен, я вам так много о нем рассказывала! Будьте с ним милы!
Муж улыбнулся и сильно пожал руку Сергею Сергеевичу.
— Примите мои искренние поздравления! Надеюсь, вы будете счастливы!
— Ах, мой кузен, я уже счастлива!- радостно пропела Дорабелла.
— Что ж, пусть будет так всегда!..
— А вы разве не счастливы?
— Для счастья нужен повод, кузина, я просто живу. В этом также есть своя прелесть…
— И какая же?
Сергей Сергеевич долго искал ответ, нахмурившись, глядя на стройную шею Поля, и, наконец, заметил:
— Я, в сущности, просто живу… для себя, и вопреки собственному желанию…
Сергей Сергеевич наблюдал за маленькой кузиной издалека, и лишь иногда улыбался в ответ на ее смех и бросал какие-то забавные замечания. Он всматривался в ее подвижное, немного нервное лицо — оно светилось, менялось до неузнаваемости, то становилось отвратительным, то снова очаровательным и лукавым. Она затмила собой упадок чувств, обнищание и несчастья: Сергей Адольфович смеялся до слез, или плакал от радости, даже Алексей, казалось, струхнул с плеч могильную пыль, его впалые щеки зарделись словно бы нарумяненные уста комедиантки. Дорабелла старалась, что бы веселая и живая болтовня не прерывалась ни на минуту, смеялась и заставляла улыбаться других. Она была глупа, но настолько много в ней было света, жизни и счастья.
Рядом с Сергеем Сергеевичем за столом сидел Якшаев, плотный и лысый мужчина, когда-то он был удачлив, влюбился в Елену Адольфовну до безумия и даже сделал ей предложение, но получил решительный отказ, после чего стал хандрить и на всю жизнь сделался холостяком. Он вытер жирные губы салфеткой, и, откашлявшись в сторону, нагнулся к уху Сергея Сергеевича и шепнул, мигая глазом на Поля:
— А что, хорош этот Херувимов? И фамилия же такая, что не дать, не взять – ангел!.. Повезло птичке, что попала в клеточку, а он ловкий птицелов. Золотом все украсил да искусственными цветами оплел,- он ухмыльнулся, — Знаете, Сергей Сергеевич, не люблю я таких ловцов! Крылышки ей подрежет, и голосок оборвет, потом не та уже птичка будет! Не та!
— Что ж, значит, судьба ее такова, Петр Григорьевич. Ей одной быть нельзя – слаба и наивна, бедняжка, ее легко можно обмануть, а он уже свое зло сделал, теперь ей в клетке будет лучше… И потом, я что-то слышал о его состоянии, хотя моя тетушка и склонна к преувеличению. Что, этот Херувимов так богат?
Якшаев поднял вверх брови и присвистнул.
— Еще и как, Сергей Сергеевич! Еще и как!
Сергей Сергеевич вспомнил, что в письме тетка Елена Адольфовна называла своего зятя не иначе как «шерстяной принц».
— Он купец, или как это теперь говорят, коммерсант, капиталист. Имеет несколько прядильных фабрик, этим еще его отец наживался. Однако сынок дальше пошел – организовал кожевенные цеха, где-то скупает дешевую кожу, а уж за сапоги да башмачки берет втридорога, — Якшаев засмеялся.
Сергей Сергеевич внимательно посмотрел на жующего Поля: возможно, Истомов был прав — хорошо иметь богатых родственников.
Несмотря на всю прелесть молоденькой кузины, ее озорство, Сергею Сергеевичу так и не удалось отделаться от мрачного настроения; мысли его витали где-то около нее. После десерта, Дорабелла улучила момент, и, подбежав к нему, подхватила под руку и, сладко улыбнувшись, заметила:
— Вы стали таким молчуном, мой кузен, а где же ваше остроумие? Вы не хотите меня рассмешить? Мой муж, надо признаться, весьма сдержан, и мне приходиться иногда скучать с ним. Но это лишь иногда!- она смущенно замолчала, но тут же добавила, — Я слышала, что у вас есть дочь… И сколько же ей?.. Ах, семь…Вы нас должны непременно познакомить, мне очень хочется ее видеть. Если ваша дочь похожа на вас, мой кузен, то она действительно красавица! Давайте как-нибудь пообедаем вместе, и я куплю ей куклу. Ведь она любит играть в куклы? Я всегда любили возиться с ними – наряжать, придумывать им имена, сколько у них денег и замужем ли они, какие у каждой них капризы… Одна моя кукла была отчаянной кокеткой!- Дорабелла звонко рассмеялась.- Ах, мой кузен, какой я еще ребенок! Как бы мне хотелось, что бы вы были моим отцом, потому что, в таком случае мы были бы всегда вместе, вы бы любили меня, как любите свою дочь! Вы же любите ее?- Дорабелла перестала смеяться и серьезно посмотрела Сергею Сергеевичу прямо в глаза. – Как бы мне хотелось, мой кузен, что бы вы любили ее! Это так приятно, когда тебя любят!.. Мой муж любит меня. Поль красив, вы не находите? Даже очень, но только у него совсем иной род красоты, нежели у вас, мой Сергей Сергеевич! Ах, мой Сергей Сергеевич!..- она вдруг побледнела, стала грустной, и светлые кудряшки упали на чистый лоб.
Кто-то легко дотронулся до плеча Дорабеллы, она испуганно вздрогнула и живо подняла глаза. Поль приподнял ее подбородок и нежно спросил:
— Вы замолчали, моя птичка, а это дурной знак! Отчего вы грустите? Неужели ваш кузен вас чем-то огорчил?
— Мой милый Поль, как я вас люблю!- Дорабелла обняла его за шею и тихо всхлипнула.
— Ну вот, снова ваша вечная хандра!- улыбнувшись, Поль заметил Сергею Сергеевичу,- Не стоит внимания, это все дамские слабости!
Сергей Сергеевич подумал, что, наверное, она все еще влюблена в него. От этой мысли ему стало весело, он самодовольно улыбнулся, пригладил черную, элегантную бородку и, проведя по волосам худыми, узловатыми пальцами, нащупал серебристые нити…
Сергей Сергеевич стоял перед зеркалом и натягивал на широкие плечи прошлогодний френч; он очень торопился, хотя знал, что уже опоздал, и нервничал. Плохо проведенная ночь оставила слишком очевидные следы на измученной физиономии Сергея Сергеевича, припухшие глаза, от свойственного ему прищура казались совсем щелочками. Это был не самый лучший вид для свидания с женщиной, однако Сергей Сергеевич мысленно утешал себя тем, что с таким положением вещей уже ничего не поделаешь, и если когда-то он просыпался, не страшась взглянуть в зеркало, то теперь каждое утро для него было настоящей пыткой – он любил себя красивым, а созерцание собственного увядания было несносным. Повертевшись в разные стороны, Сергей Сергеевич раздраженно выругался и махнул рукой.
В мрачном кулуаре было сыро и неуютно; вчерашний ливень подточил залатанную крышу, затопил чердак и тонкими струями разлинеил стены. Бурые влажные полосы шли от потолка до пола, обои вздулись и местами прорвались, пахло гнильем и мокрой известью. По полу скользила тонкая струйка желтого света, из детской комнаты доносилась возня, стук каблуков и раздраженный голос Аглаи Семеновны.
— Немедленно, перестаньте бросать на пол посуду, и положите на место ваших кукол, вы обязаны заниматься…Где ваши книжки? Повторите мне то, что мы учили на прошлом уроке: « Je suis, tu es, il est…” Что вы делаете?.. Сядьте!.. Не крутитесь, и не кусайтесь! Господи, что же это такое! Вы обязаны слушать меня, делайте, что вам говорят, невыносимое дитя!.. Молчите, не говорите мне этого! Берите книгу, держите! Не смейте, не смейте ее рвать, вы меня слышите?! За что, за что же мне все это!!!
Сергей Сергеевич поспешно сбежал вниз по лестнице, и уже у двери услышал жалобный плач Аглаи Семеновны.
Во дворе стояла не проходимая грязь, лужи подтопили сарай, где раньше были лошади, а теперь прятал свой зад белоснежный, роскошный автомобиль. Что бы пробраться к нему, Сергею Сергеевичу пришлось идти по выложенным доскам, покачиваясь и поскальзываясь на мокрой древесине. Шофер Лёгге в грязных, лаковых сапожках, кожаных перчатках и шотландской кепи, подсовывал под колеса, увязшие в слякоти и воде, сначала кирпичи, а поверх длинные доски. Его усатая физиономия была испачкана и искаженна гримасой яростного упрямства, он, напрягаясь всеми мускулами, скользя на грязи, вымащивал путь и бормотал немецкие ругательства. Сергей Сергеевич раздраженно кусал губы – сегодня все шло не так, как следовало бы.
Лёгге сделал сильный толчок вперед и, не устояв, упал одним коленом в мутную жижу, в этот момент по двору разнесся яростный немецкий рев: «Scheisse!» Грязь стекала с гладкого, лакированного голенища и рыжих усов Лёгге. Наконец, он покончил со своей «грязной» работой и, вытерев лицо и сапожки, устроился на своем месте, завел мотор и попытался проехать по доскам. «Даймлер» рычал и, прилагая невероятные усилия, медленно, рывками, выезжал из сарая; когда он уже уверенно стоял на досках, Сергей Сергеевич устроился на заднем сидении, обтянутом девственно-белой, мягкой кожей, и недовольно упрекнул Лёгге в нерасторопности. Шофер беззвучно выругался себе под нос, взвел мотор и, рванувшись с места, выехал за ворота.
В Оперетту Сергей Сергеевич приехал к концу первого отделения; быстро взбежав по лестнице, он вошел к себе в ложу. Пожав руку Астрею и Матвею Глиферу, он расположился на своем месте, не давая себе труда скрыть раздражение и плохое настроение.
— Что это с вами, приятель, подхватили проказу?- в полголоса проговорил Астрей, намекая на отвратительный вид Сергея Сергеевича.- И отчего вы опоздали? Черт возьми, кому это все нужно! – Астрей был красивый малый, белокурый, немного упрямый, с матовой кожей «цвета слоновой кости».
— Все из-за треклятого дождя! Погода явно не благоволит ко мне!
Астрей недоумевая, посмотрел на Сергея Сергеевича и только лишь заметил:
— Я обо всем договорился, что бы вас приняли до представления и непременно тет-а-тет, без этого наглеца Бека, а вы пеняете на погоду! Ну же, право!!! Вы представиться себе не можете, чего мне это стоило – сначала умаслить старую скотину Гриневича, который, как мне кажется, шпион графа, потом покрутиться на одной ноге, словно танцовщица, перед вашей мадам Жюльетт, рассказать ей о ваших несчастьях, и, наконец, добиться разговора! А вы не приехали, и говорите мне про какой-то дождь! Послушайте, приятель, все уже давно изменилось, сейчас мадам Жюльетт хоть и стала богатой женщиной, но не перестала быть просто женщиной. Она ленива, и влюблена, а даме в ее возрасте особенно не приходиться выбирать мужчин – даже если он и хам. Теперь здесь покровительствует граф Бек, он не просто дает деньги, но и следит за расходами, поверьте, что дать вам денег ей сложнее, чем снова стать вашею любовницей! Граф корыстен, как черт!..- Астрей вскочил с места, устроил бурные овации, и снова уселся.- Будьте любезны, и постарайтесь все уладить с мадам сегодня вечером. Я нарочно взял с собой Глифера, он дурак и уморит кого угодно. Умоляю вас, приятель, обласкайте вашу экс-протеже, другой возможности быть не может, так как послезавтра мадам уезжает в Виши! – Астрей поднялся и направился в буфет.
Сергей Сергеевич поспешно взял его за рукав и, скупо улыбнувшись, шепнул:
— Спасибо, Астрей!..
— А-а, ну вас…- молодой человек отмахнулся, и его спина скрылась за портьерой.
Сергей Сергеевич огляделся по сторонам, он заметил нескольких знакомых, а внизу ложу, где сидел Истомов. Он был румян и смеялся от души, довольная его физиономия блестела как масляный блин. Увидев Блюмберга, Истомов неловко кивнул и тут же отвернулся к тестю. К половине второго отделения вернулся Астрей, оживленный рюмкой коньяка.
После окончания представления мадам Жюльетт устраивала вечер для друзей и близких, куда был приглашен Сергей Сергеевич, благодаря усердиям Астрея и прекрасной памяти и добросердечии самой мадам. Еще перед началом «Веселой вдовы» Сергей Сергеевич послал мадам прекрасный букет ее любимых желтых роз, которые некогда он посылал ей в знак любви, а теперь из-за нужды. Но, несмотря на это, мадам приняла букет более чем благосклонно, и даже слегка всплакнула о былом, не давая, однако растечься наведенному гриму, превращавшим ее чудесным образом в «молодую вдову».
Сергей Сергеевич и Астрей спустились в вестибюль, а Матвей Глифер отправился к ложе своей жены, что бы поцеловать ей ручку и извиниться за свое отсутствие на домашнем празднике.
— Ах, завидую я ему,- весело проговорил Астрей, приглаживая перед зеркалом светлые кудри,- имеет такую прелестную жену, которая к нему благоволит, и которая прощает ему все его пороки, даже чрезмерную глупость. Скажите, приятель, всем дуракам так везет?
Сергей Сергеевич пожал плечами, его мысли были заняты иным, однако он небрежно ответил:
— Никогда не видел счастливого дурака. Как, впрочем, и несчастного также.
— Как же это?
— Дуракам все равно – счастливы они или же нет, им этого не дано понять, и, следовательно, они не могут оценить степень своего везения или неудачи!
— Однако можно же быть счастливым, имея прелестную, очаровательную жену?- насмешливо воскликнул Астрей, фривольно разваливаясь на мягком, кожаном сидении автомобиля.
Сергей Сергеевич пожал плечами.
— Возможно, я же не могу не допускать хотя бы гипотетическую случайность. Но из своего опыта могу заметить, что вряд ли счастье в браке зависит от того, насколько привлекательна молодая супруга. Хотя мой пример не нужно считать хорошим, ибо женился я в соответствии со своими принципами, а не чувствами. Я женился на женщине из расчета, а то, что она оказалась недостойной супругой, меня нисколько не огорчило. Не могу же я требовать от нее еще и верности!.. Словом, милое личико жены приятно лишь влюбленному мужу!- он замолчал, вспомнил о молоденькой кузине; она действительно была очаровательна и могла сделать своего супруга счастливым.
Вернулся Матвей Глифер, и спросил, о чем они беседовали.
— О вашей любезной женушке!- улыбнулся красавец Астрей.- Мы находим, что вам несказанно повезло. Вы же цените свою удачу?
Глифер равнодушно пожал плечами, а Сергей Сергеевич уныло скривил губы.
— Что ж, приятель, вы оказались правы!.. Но не будем терять более нашего времени. Сейчас помелькаем еще в одном местечке, а потом едем вершить великие дела! Надеюсь, вы помните, что нас, а точнее, вас,- Астрей положил мизинец на локоть Сергея Сергеевича,- с нетерпением ожидают! И не забудьте, что от вашей вежливости и шарма зависит ее щедрость!..
В «летней» гостиной мадам Жюльетт пахло благовонными маслами и восточными курениями, зеленые растения в кадках заполняли пространство огромными, глянцевыми листьями; мужчины и женщины сидели в уединенных уголках, скрытые друг от друга зелеными ширмами, они перешептывались, смеялись и целовались. Словно бы от их нежного дыхания, вечно зеленые листья растений трепетали, издавая странный шелест, похожий на шипение змеи. Иногда, пронзая клубья колумбийского дыма, раздавался отвратительный крик большого, красного попугая, которого одна прелестная особа дразнила розовым цветком бегонии. Сестра графа Бека, грациозно перебирая тонкими пальчиками струны, играла на арфе «Clair de lune». Сергей Сергеевич прошел в глубину комнаты: вся эта интимная обстановка была знакома ему, он чувствовал себя свободно и уверенно, словно бы только вчера покинул это место. Он знал, куда нужно идти, помнил расположение каждого стула, ощущал все тот же аромат салонной распущенности. Однако лица мужчин и женщин были чужими, — это были соблазнители нового времени и опиумные газели; Сергей Сергеевич слышал их горячий шепот, возню, скрип мебели и грудной, приглушенный смех.
Внезапно, сквозь опьяняющую дымку, раздался низкий, сонный голос мадам Жюльетт:
— Вы, мой милый друг, пришли как раз вовремя, у меня еще осталось немного сил… Подойдите ближе, Серж, я хочу до вас дотронуться,- мадам тяжело засопела, и Сергей Сергеевич понял, что уже опоздал.
Мадам Жюльетт полулежала на низкой софе, лицо ее было уставшим, взгляд мутным; полное, помятое тело, небрежно надетое шелковое платье, темные, каштановые волосы были надушены, а накладные локоны развились и сбившейся паклей лежали на большой тяжелой груди. Мадам лениво и бессмысленно улыбалась. Она машинально теребила пальцами свой вышитый пояс, а на столике подле неё стояла серебряная щербетница с гашишем.
Сергей Сергеевич знал, что говорить о делах и просить о чем-либо ее уже невозможно. Он рассердился, сел напротив, нервически кусая губы и приглаживая узловатыми пальцами элегантную бородку. Мадам, уловила его перемену, она вздохнула, уронила голову на грудь и, едва двигая губами, проговорила:
— Вам всем от меня что-то нужно… всем мужчинам от меня что-то нужно. Дайте мне отдохнуть… я просто хочу спать…
Она умолкла, и, отрешившись от мира, уставилась в одну точку; ее тучное тело пошло расплылось в бессознательной позе.
Сергей Сергеевич яростно прошипел:
— Дрянь!..
Мадам Жюльетт было за пятьдесят, она быстро истаскалась, а от постоянного грима лицо изуродовалось. Она уже давно употребляла гашиш и кокаин, пыталась лечиться, бросить, но ничего не выходило. Она травилась от горечи по ушедшей молодости, оттого, что жизнь постепенно покидает ее, и все недавние прелести теперь казались бесцветными, от того, что ее прежние роли уже в тягость,- кокетство, шаловливость и девичий смех сейчас давались ей с трудом,- от того, что уходят старые друзья, любовники, и от того смертельного страха перед одиночеством, что парализовал ее сознание. Мадам была распутницей и поощряла распутство в других; ее последний возлюбленный, граф Бек, был изрядным волокитой, однако мадам Жюльетт находилась в том возрасте, когда мужчину уже ни о чем не спрашивают и все ему прощают.
Сергей Сергеевич молча смотрел на свою прежнюю любовницу, он надеялся, что она придет в себя, и можно будет переговорить о деньгах. Он испытывал к ней жалость, смешанную с непреодолимым отвращением к женской старости. Ему казалось, что многие женщины были счастливы, умереть, не дожив до своего одряхления, того неотвратимого момента, когда молодое тело превращается в обычную груду несвежего мяса.
Время быстро отсчитывало секунды и минуты, они слетали с маленького циферблата под выпуклым стеклом, словно завядшие осенние листья, которые, оторвавшись от ветки, улетают вниз, что бы потом сгнить бесследно. Сергей Сергеевич думал о тщетности своего ожидания, жалел себя, сокрушался, хмурился и надеялся, что кто-то решит, наконец, его жизнь, запутавшуюся, непонятную, бесцельную; жизнь, которую он без желания доживает.
Мадам иногда приподнимала голову, водила по сторонам невидящим взглядом и снова отрешалась, а густая струйка слюны, скатившись по подбородку, капала на грудь и накладные локоны.
Сергей Сергеевич вышел в соседнюю комнату; на диване он увидел молоденькую девушку, она лежала в неловкой позе, глаза со стеклянным, испуганным взглядом были подняты к потолку, а носик припудрен белым порошком. Рядом на коленях стоял мужчина и покрывал поцелуями юную, мраморную кожу шеи и плеч.
За карточным столом он увидел Астрея, он был пьян, и его красивое лицо вспотело, покрылось красными пятнами. Заметив, Сергея Сергеевича он крикнул изменившимся голосом:
— А, приятель, идите к нам, мы затеяли с графом интересную игру… Не хотите ли сделать свои ставки? Черт возьми, смотрите, на что играем!- он рассмеялся, и указал пальцем на девушку лет восемнадцати, которая сидела на коленях графа Бека.
Она была обнажена до пояса, на стройной шейке красовалась черная бархатка с большим алмазом. Девушка игриво подмигнула Сергею Сергеевичу, и звонко засмеялась. Граф Бек ласково гладил указательным пальцем розовым, упругий сосок, венчавший красивую, нежную девичью грудь. Кивнув Сергею Сергеевичу, он внимательно посмотрел на его недовольную, раздраженную физиономию, и понял, что дело его не уладилось. Довольно ухмыльнувшись, он отпустил девушку, и налил себе вина. Какой-то мужчина тут же обнял девушку за белую спину, и быстро увлек ее в другую комнату.
— Э, граф, наш приз, кажется, попал в ловкие руки! Надеюсь, его не попортят, пока мы доиграем нашу партию!- кричал Астрей.
— Не беспокойтесь, любезный, я одарю вас тысячью таких алмазов, будьте покойны!
— Вы богаты, граф, как турецкий султан!.. Черт возьми, не дурная шутка, не находите, Глифер?- Астрей обратился к Матвею, который сидел подле графа и с удовольствием рассматривал порнографические картинки.
— Что?.. Да, да, не дурная…- сухо обронил Глифер, снова погружаясь в свое занятие.
— Ах, боже мой, приятель, зачем вам вся эта дрянь, если дома вас ожидает такая прелестная супруга!.. Вы видели, граф, жену этого болвана?
— Весьма очаровательная особа! Берегитесь, Матвей, обычно такие жены не бывают верными!
— Что вы говорите?- не поднимая головы, пробормотал Матвей.
— Граф советует вам быть внимательнее с вашей прелестной супругой, не то, черт возьми, я ее соблазню! Ведь, ей богу, она невероятно хороша!
— Может пари, Астрей? Даю вам месяц, и если адюльтер состоится, получите три тысячи!
Астрей остановил игру и присвистнул.
— Ах, черт, а пари отличное! Что скажите, Глифер?.. Я принимаю, граф, ваши условия, однако ж, прошу поднять цену! Пятнадцать, и дело в шляпе!!!
Граф Бек и Глифер вскрикнули.
— Пять, Астрей!
Глифер еще сильнее округлил глаза.
— Двенадцать, граф!..
Глифер вопросительно посмотрел на Бека.
— Семь!
— Десять! Десять, граф!!!
Глифер от недоумения открыл рот, и выглядел наиглупейшим образом.
— Что ж, не будем торговаться по таким мелочам, а то наш друг подумает, будто мы не уважаем его супругу! Значит, месяц, Астрей!
— Значит, десять тысяч, граф!
— Отлично.
— Разбейте, Сергей Сергеевич!- весело воскликнул Астрей.
— Нет уж, позвольте мне, господа,- вмешался Глифер,- ведь жена-то моя!!!
— Вот так болван!!!- расхохотался Астрей, и, подняв бокал вина, осушил его до дна.
Сергей Сергеевич поднялся с места, ему было не до шуток. Он вернулся к мадам, однако она сидела в прежнем положении, с тем же мертвым выражением лица. Сергей Сергеевич вышел в уборную: он освежил лицо холодной водой, от духоты и дурмана кружилось в голове, и подташнивало. В узком кулуаре кто-то обнял его, женское молодое тело проскользнуло вперед, увлекая Блюмберга на шелковый турецкий диван. Женщина осторожно, играючи поцеловала губы Сергея Сергеевича, от нее исходил тонкий, сладкий аромат. Он протянул вперед руки и нащупал обнаженную прохладную грудь, сжал ее, чувствуя сопротивление свежей, упругой плоти. Сергей Сергеевич посадил девушку себе на колени, поднял юбку, погладил нежные ляжки, и попросил ее сделать все быстро.
Сергей Сергеевич вернулся в гостиную: мадам уже увели в спальню, людей было немного, в основном мужчины, продолжавшие пить и играть в карты. Астрей спал за столом; красивое лицо покоилось в винной луже, светлые локоны слиплись от пота. Сергей Сергеевич попросил лакеев отнести спящего молодого человека в автомобиль; он отвез его домой, и, вернувшись к себе, умылся, лег в кровать и почти тут же уснул.
Сергей Сергеевич очень часто думал о своей маленькой кузине, но посетил ее всего один раз. Он провел с ней около часа наедине, разговаривая о всяком вздоре, на какой только была способна очаровательная головка Дорабеллы. Она жеманно лепетала милые глупости, ее капризная губка вздрагивала, обнажая нежные, телячьи десна и жемчужные зубки. Сергей Сергеевич любовался ею, как любуются пушистым котенком, он ласкал ее грустным взглядом, смешил до слез, и со сладострастием следил за ее вздрагивающей губкой.
« Милая, прелестная, маленькая девочка… никак не могу подумать о ней как о молодой замужней женщине, все в ней еще детское. Если бы она только знала, как притягателен ее образ, как он желанен, как долгожданны ее гранатовые губки – два сладких плода, которые манят голодного преступника! Преступна и запретна их нежная мякоть, но что можно поделать со своей жаждой, если видишь перед собой прохладный источник, обещающий утоление. Это такой соблазн!.. Сколько бы я смог сделать для нее, не будь за моими плечами груды старого тряпья, что тлеет на моей коже, я жалок для нее. Молодость не терпит рядом с собой уродства и старости, а я уже старик, я истощил свои силы в постоянном соблазне. Меня соблазняли, я соблазнял. Моя жизнь прошла свою череду искушений, теперь мне достаточно просто говорить с женщиной, что бы ощущать удовлетворение. Я уже не ищу безумной страсти, пылкой, нежной, яркой, одноминутной сладости; довольно созерцание одного милого личика, что бы скоротать время. Наверное, старость наступает тогда, когда любовь становиться обременительной ношей: устаешь от нее, убегаешь, прячешься, и, в конце концов, перестаешь заставлять себя любить… Скоро мне будет пятьдесят, у меня еще молодое крепкое тело и больной старостью дух… В моем возрасте есть одно неоспоримое достоинство, которое, возможно, стоит того, что бы протянуть так долго, — это могучий, здравый цинизм, то, что философы называют – мудростью. Ты смотришь на все таким ясным, незамутненным, чистым от предрассудков молодости взором, что становиться страшно. Все вещи предстают в том виде, в каком они есть на самом деле – голые, некрасивые, лишенные благородной мотивации, теперь всякое слово, дело, поступок для тебя открыт, словно бы ты нашел ключ от магического тайника, открывающего разуму истину. В моем возрасте множество идеалов теряют свою безупречность, то, что раньше пленяло теперь раздражает, вызывает зевоту, ты понимаешь многое, и во многом не видишь никакого смысла. Всё прежнее: убеждения, вера, надежды на счастье и успех, вырастают на закате жизни призрачным облаком. Для чего ты жил? Что ты хотел? Что смог?.. В моем возрасте все по зубам, но зубов уже почти не осталось. Сейчас можно избежать множества ошибок, которые совершил в молодости, но уже нет ни сил , ни желания; можно сойтись с человеком бескорыстно, прощать его, но хочется только одного – сытости и покоя… С моей высоты все видится законченным, и что бы упасть вниз, осталось сделать всего несколько шагов…Однако…однако что-то есть во мне, что-то еще живет. Еле уловимая, жалкая лучина горит внутри. Мне хочется… этих гранатовых губ, они должны принести мне радость, надежду, спасение. Мне до боли не терпится впитать через них ту бурную жизнь, что кипит в этой маленькой девочке, вытянуть через сладкий поцелуй ее счастье, ее грезы, ее силы, высосать из нее все, до последней капли…Я, старый, мудрый дурак, завидую этой девочке, завидую и бешусь!»
Со дня своего возвращения Сергей Сергеевич только лишь один раз был на кладбище. Он не любил могильного запаха и ворон, сидевших на старых, покосившихся от сырости крестах, со стертыми надписями, и будивших мертвую тишину своим проклятым, сатанинским карканьем. Летний зной испепелил сухую травку, стелившуюся под ноги, словно ковер, а вечернее солнце, спеша на закат, возвращало миру его естественные краски. Мир покойников казался не таким уж диким местом в розовых, теплых лучах Гелиоса, тронувшего своим светом памятники человеческой скорби.
На городском кладбище было пусто и спокойно, лишь сторож, испытывавший невыносимые боли в пояснице, выметал из своей сторожки мусор, проклиная все на свете, и желая как можно скорее соединиться на Небесах со своей старушкой, покинувшей его в болезни и печали.
Сергей Сергеевич прошел узкой, протоптанной плакальщицами, дорожкой, петлявшей вокруг могилок, и, остановившись подле одного большого и четырех маленьких крестов, устало вздохнул, вытер платком вспотевший затылок. Дикий вьюнок оплел траурным венком запущенные, разбитые могилки, на которых Сергей Сергеевич с трудом различил имена братьев. Под большим крестом, окрашенным облущенной зеленой краской, покоился тлен матери, Анны Петровны Едич. Сергей Сергеевич любил ее, и помнил, что мать также была очень нежна с ним. Рядом лежали Франц, Дмитрий, Евгений и Полина. Могила старшей сестры Евы была далеко от дома; она умерла покинутая и не прощеная семьей. С другой стороны кладбища были могилы бабки и двух теток, покоившихся среди своей родни.
Франц был самым красивым из всех детей Дофы Блюмберга: рослый, белокурый и голубоглазый, словно бы дарованный им на радость. Еще мальчиком он любил море и путешествия, затем поступил в мореходное училище и заявил, что будет покорять бескрайние океаны. Он нелепо погиб в портовой потасовке, какие-то матросы раскроили ему голову до такой степени, что в гробике он лежал с замотанными остатками черепа.
Дмитрию с самого своего рождения было суждено рано умереть: тщедушный, сгорбленный, он имел одну кривую ногу, а другая была так коротка, что передвигался он только в специальном кресле. Отец часто носил Дмитрия на руках, усаживал к себе на колени и плакал, а мать любила его из жалости. Он был добрым, нежным мальчиком, всегда молчал, потому что говорил с трудом. Все члены семьи были очень привязаны к нему, однако когда он, потянувшись за стаканом, выпал из кресла и скатившись вниз, свернул себе шею, родители вздохнули облегченно. В гробик его уложили в неуклюжей и нелепой позе из-за увеличившегося горба; Сергей Сергеевич помнил, как сестра Полина плакала и смеялась одновременно, — уж больно глупо он выглядел!
Сергей Сергеевич смутился и ощутил укол в сердце от этого воспоминания. Он никогда не был чувствителен, но мысль о маленьком, милом уроде, взволновала. Лицо его потемнело, скучающий агатовый взгляд слегка ввалившихся глаз, стал влажным, и что бы сдержаться Сергей Сергеевич отвернулся. Большой черный ворон пронесся над кладбищем, содрагая мертвый воздух своим воплем.
Маленькая Полина была капризна и весьма обжорлива; однажды, натаскав в саду тетки огромных, синих слив, она подавилась косточкой и умерла так внезапно, что никто из присутствующих это даже не заметил. А сестра Ева… Сергей Сергеевич, как и все в его семье, отказался от нее уже очень давно, он знал только, что она умерла.
Смерть Евгения была самым трагическим моментом для семьи, самым сильным ударом для родителей, ударом, который стал окончательным для матери Анны Петровны. Евгений был петербуржским студентом, когда имел слабость попасть под сильное влияние каких-то дьявольских идей. Его страстная натура окунулась в мир безумств, утопий, тайных собраний и постыдной слежки, явок, выдуманных имен и фамилий, заговоров и женщин, одетых дьячками и нищими. С теми, кто втянул его, он совершал странные поступки, граничащие с сумасшествием. Как-то он в упор расстрелял какого-то важного человека. За пьяную потасовку, его и приятеля Чижова отвели в участок; там, молодые люди развлекали своих стражников веселыми байками и шутками, и так всем приглянулись, что им разрешили идти восвояси. В доказательство своей лихости, молодчики бросились на кованые ворота, Евгений сделал неловкое движение, соскользнул вниз, и не успев вскрикнуть, повис на острых прутьях…
Сергей Сергеевич вспоминал все, не спеша и методично, образы и события вставали перед его потухшим взором с той невероятной ясностью, что можно было подумать, будто они случились совсем недавно. Однако ни один мускул не дрогнул на окаменелом, скучающем лице Сергея Сергеевича, ни единого вздоха, движения, выдавшего его душевного порыва, ни содрогания, ни жалости, ни трепета. Время примирило его с утратами. Потери близких не всегда нас трогают — мы оплакиваем тех, кого искренне любили, и кто, так же искренне, любил нас.
Сергей Сергеевич стоял послушно и смиренно, не зная чем себя занять, о чем думать. Ему было неудобно перед мертвецами за свое равнодушие, ибо их смерть была для него уже делом «давно минувших дней». Он устало вздохнул и обернулся на солнце, осторожно ласкавшее слабеющими лучами крепкую, слегка поросшую волосом, шею Сергея Сергеевича. « Если солнце на закате красное – значит быть завтра жаре»,- только и подумалось ему. Сергей Сергеевич принужденно вздохнул, неловко, украдкой, словно бы остерегаясь, что могут заметить, перекрестился, и ушел прочь.
В детской лавочке Сергей Сергеевич купил большую куклу с эмалевым личиком, на котором горели два круглых, нарисованных румянца. Он быстро взбежал по лестнице наверх, и, унимая дыхание и гулко бьющееся сердце, остановился у открытой двери. В висках стучали какие-то невидимые молоточки, вселяя боль и ужас. Смертельно обжигающая кровь, подобная расплавленному свинцу, блуждала по венам, обдавая нервным возбуждением все тело. Руки Сергея Сергеевича, сильно сжимавшие коробку, были холодны, как у покойника. Быстрым движением он пригладил свою элегантную бородку и, робко, неуверенно, вошел в комнату.
Дорабелла упражнялась на фортепиано вместе с девицей Семяжниковой; она играла плохо, бездарно, но с упорством и злостью. Она сидела спиной к двери и не видела, как Сергей Сергеевич, простояв несколько секунд в замешательстве, устроился на стуле. Его ладони увлажнились, и он выпустил коробку на пол. Дорабелла в миг остановилась и медленно повернула голову назад. Она осторожно поманила его взглядом и Сергей Сергеевич, подойдя, ласково и несколько дольше приличного поцеловал ее лоб. Девица Семяжникова, отчаянно скучавшая, сочла уместным уйти и, бесшумно выскользнув из комнаты, спустилась в гостиную, в пылкой, безумной надежде поймать заинтересованный взгляд Поля.
Дорабелла сидела рядом с Сергеем Сергеевичем, так что он ощущал теплый запах, исходивший от тела молодой женщины. Он дышал им жадно и ненасытно. В этот раз она была несколько меланхолична, а нежная грусть в ее глазах еще больше распаляла волнение Сергея Сергеевича. Он понимал, что такие резкие перемены настроения вполне соответствуют теперешнему положению Дорабеллы, но он все же никак не желал мириться с ним. Он не хотел понимать и знать, что она уже взрослая женщина, принадлежащая другому, что она женщина, готовящаяся стать матерью. Ему казалась это абсурдным и несправедливым, ведь, в конце концов, она любила его. Он был в этом уверен. Все в ней по отношению к Сергею Сергеевичу говорило о нежной страсти: взгляды, помимо ее собственной воли, были слишком долгими и умоляющими, голос, слова и жесты, обращенные к нему, были полны трепета, они словно бы искали его ответа, поддержки, участия, согласия. Сергей Сергеевич купался в ее боязливой, скрытой чувственности, словно в лучах солнца, уходящего за его жизненный горизонт. Он чувствовал, что это тепло последнее в его жизни, что вся эта сладость, нервная агония, в которой он жил, была последним пламенем, на которое была способна его душа, истасканная, и тлевшая, как сырые угли. Он цеплялся за свою надежду яростно и грубо, с бесстыдством.
Сергей Сергеевич шепнул ей на ушко какую-то милую пошлость, сладострастно вдохнув широкой грудью аромат ее волос.
Беременность очень шла Дорабелле, и хотя, известная округлость была лишь слегка заметна, что-то в молодой женщине говорило о предстоящем превращении. Располневшее, белое тело было упругим и готовым к любым испытаниям, взгляд, ранее легкомысленный и пустой, стал тревожным, немного задумчивым, руки налились живительными соками, тонкая кожа натянулась, как узкая перчатка. Однако, несмотря на свою «обременительность», Дорабелла оставалась легкой и подвижной, говорила также быстро и глупо, капризничала, ласкалась и, надув гранатовые губки, забавно кокетничала. Она была ребенком для Сергея Сергеевича, он видел в ней только деточку, он так желал видеть в ней ту маленькую девочку, над которой так неудачно пошутил однажды. Ее юность, свежесть, делали его моложе, и жизнь, начертанная до конца, не казалась ему такой уж отвратительной.
Сергей Сергеевич погладил нежную щечку молодой женщины узловатым пальцем, похожим на сухую ветку. Он предложил ей посетить кинематограф, где показывали забавные истории.
— Мне это не нравится. Что-то есть дикое в безмолвном движении…И потом, вы же знаете, мой кузен, как я люблю музыку, оперу!
— Милочка, вы неисправимы!- Сергей Сергеевич иронично засмеялся.- А мне, признаться, очень интересно все новое! Это словно бы дарит новую жизнь. Дает новый шанс… И потом, что вы слушаете – Шуберт, Глинка, Брамс!? А Моцарт вообще устарел безвозвратно!
— Шутите?
— Что вы, Дорабелла! В искусстве, как и в жизни, в целом, важно стремление к росту, трансформация материй, метаморфоза, рождающая новую идею. А всякая новая идея должна имею новую форму, нового создателя. Без перерождения всякое искусство мертво! Турецкие марши и опьянение австрийскими скрипочками уже изжили сами себя. Сегодня нужна новая музыка. Скрябин, Дебюсси, Равель, хотя Элгар и Пуччини мне порядком надоели.
— Вы еретик, Сергей Сергеевич! Я ничего не понимаю в новой музыке, мне она кажется безвкусной…А прошлое нужно помнить, ведь в былые времена все мы были счастливы. Наше сердце – лучшая память…
Сергей Сергеевич насмешливо проговорил, пригладив элегантную бородку:
— Человеческая память сродни красивой, но дешевой обуви – быстро снашивается! А сожалеть о прошлом не стоит, хотя не всегда это получается…
— Да,- Дорабелла пробежала пальцами по белым клавишам,- иногда мы не в силах что-либо забыть…
Он ее прекрасно понял и в знак согласия крепко обнял белые полные руки Дорабеллы. Она смутилась и нехотя отвернулась:
— Не нужно, прошу вас…
Сергей Сергеевич отодвинулся.
— Ладно же, вы меня уговорили, милая, пусть будет опера.
Она довольно рассмеялась, захлопав в ладоши.
— Чем будете терзать мой слух?
— В летнем театре любители играют «Волшебную флейту», пусть это не самое изысканное, что вам доводилось видеть… Я знаю, вы человек тонкого вкуса, однако может быть, просьбы вашей кузины тронут вас! Ах, Сергей Сергеевич, составьте мне пару, мой муж, несносный, оставляет меня… К тому же я обещала Семяжниковой непременно быть – представьте, моя девица будет Папагейной!
— Что ж, пусть будет так,- улыбнулся Сергей Сергеевич,- идем аплодировать успеху старичка Моцарта и девицы Семяжниковой!..
Сергей Сергеевич пребывал в отличном расположении духа, что казалось весьма странным Аглае Семеновне, привыкшей видеть его неприветливым, сухим и порой грубым. Гувернантка видела, что, даже будучи веселым, Сергей Сергеевич не любил своей дочери, он ни разу ни приласкал, ни погладил ее, он даже забывал ходить к ней в комнату.
Надушившись дорогим одеколоном, Сергей Сергеевич поправил шелковый галстук и накрахмаленный ворот рубашки. Он был взбудоражен и нервно покусывал полные губы. Присмотрелся к своему отражению и, взяв в руки маленькие ножницы, снова подрезал свою элегантную, смоляную бородку. Какая-то лихорадка кипела в жилах, движения были резкими, слова вспыльчивыми, выдававшими дрожащий раздражением, или возбуждением, голос. Сергей Сергеевич положил в карман брюк мелочь, и быстро вышел из комнаты, затем вернулся, затворил окно, и ушел. В зеркале мелькнул его вытянутый, лошадиный профиль; он улыбался.
В летнем театре уже было полно народу; вечер был душный и трепетный, словно ожидания новобрачной, в воздухе витали посторонние запахи, голоса, заглушавшиеся лишь изредка грохотом с деревянной сцены, где, по всей видимости, заканчивали монтаж декораций. Скамьи украшенные коваными вензелями, были расставлены большим, плотным амфитеатром, а густая зелень городского парка была отличным фоном для любого представления. Сергей Сергеевич подал Дорабелле руку, помогая ей выйти из автомобиля. Он сказал Лёгге, что бы тот ожидал их. На молодой женщине было светлое платье свободного покроя, соблазнительно обрисовавшего ее круглый живот. Сергей Сергеевич старался не смотреть на нее, от вида ее беременности его бросало в жар.
— Ах, как жаль, что маман не пошла с нами! Такой чудесный вечер, кузен!
— Она поступила разумнее меня!
— Ну же, кузен, не ворчите, мы только пришли, а вы уже недовольны!- Дорабелла улыбнулась ему.- Отчего у вас такой бегающий взгляд, будто вы ищете в толпе вора? Вам неприятно мое общество, кузен? Понимаю, скучно быть сопровождающим замужней, беременной женщины!…
— Вы несправедливы, мой ангел, будь мне это все в тягость, я ни за что на свете не согласился бы идти на любительскую оперу!
— Я ценю ваши усилия, кузен! И все же, будьте любезны, выполнять свою роль прилежно и не кривиться!
— Покоряюсь тебе, прелестница!- пропел Сергей Сергеевич, целуя налитой локоток Дорабеллы.
— Обещаете вести себя хорошо, быть внимательным и заботливым?
— Обещаю!!!
— И не морщиться, если вам что-то придется не по душе?
— Ни-ни…
— Не фыркать, не бросать по сторонам надменных взоров и громко аплодировать девице Семяжниковой?
— Клянусь всеми девятью вашими месяцами, милая кузина!- Сергей Сергеевич галантно склонил голову к ручке молодой женщины.
— Что ж, в таком случае проведите меня на наши места и принесите прохладительного, я задыхаюсь…
Сергей Сергеевич нежно улыбнулся ей и, бросив нетерпеливый взгляд на выпуклый живот Дорабеллы, ощутил известное волнение.
Сергей Сергеевич в точности исполнял все указания Дорабеллы, словно покорный муж, и это ему нравилось; он даже не захотел оставить ее одну, что бы принести прохладного лимонада, боясь, что ее кто-нибудь непременно толкнет, или она упадет со скамьи.
— Ах, мой дорогой кузен, вы чересчур увлеклись!- игриво укорила его Дорабелла, пригрозив крошечный белым пальчиком.
Сергей Сергеевич смутился, и, в последний раз выразив свое предупреждение быть осторожной, спешно отошел к буфетным лоткам. В огнях увеселительной иллюминации он увидел красавца Астрея в компании молодых пьяниц. Тот был уже в хмеле, держался фривольно, но изысканно. Завидев Сергея Сергеевича, он вскрикнул и, протолкнувшись через своих приятелей, обнял его, обдавая лицо винным ароматом.
— Mon cher ami, vous etes ici aussi? Pardieu!.. Вот уж кого не ожидал увидеть в этом притоне аматорства!!! Какой черт, занес вас на эту галеру?- он громко, вызывающе захохотал.
— Я здесь не один, со своей кузиной, Астрей. А ты, по-моему, уже достаточно пьян для общения с искусством!
— Тьфу, разве это искусство, приятель… Хотя мы тут просто гуляем… И наверное скоро уйдем. А вы волочитесь за своей кузиной? Фи, mon cher, c`est horrible! Вы сладострастны, как Нерон – любите музыку и женщин! Какое изящество!..- Астрей едва держался на ногах.
— Не болтай глупостей,- смутившись, пробормотал Сергей Сергеевич, не зная, как отвязаться от него,- в твоей пьяной голове все помутилось и потом я…
Но Астрей не дал ему закончить, он притянул к себе Сергея Сергеевича и, тихо пробормотал, шумно дыша в его ухо:
— А вот ведь они где! Тут!- он похлопал себя по нагрудному карману пиджака.
— Кто?
— Деньги, приятель, деньги…Десять тысяч графа Бека! Или не помнишь?- Астрей скорчил двусмысленную гримасу и сдавленно засмеялся.
— Как, черт возьми, ты все- таки выиграл свое пари? Жена Глифера? – брови Сергея Сергеевича поднялись вверх.- Ах, черт возьми!
— Вот болван, ну какая же тупица! – Астрей расхохотался во весь свой молодецкий голос, так что на них начали косо посматривать жандармы.
— Уймись, Астрей! На нас все смотрят!
— Да, приятель, овчинка выделки стоит!.. Но он-то, какой болван!.. Он даже день просил ему сказать … болван! Теперь как меня встречает все подмигивает и улыбается, ну дурак одним словом! Болван!
Швейцар попросил всех вернуться в зал под небом, должны были уже начать представление. Сергей Сергеевич распрощался с Астреем, и услышал издали его хохот:
— Ну же болван… дурак…
Взволнованная Дорабелла встретила его суровым выражением лица, так что Сергею Сергеевичу пришлось оправдываться, точно как мужу.
Раздались первые аккорды увертюры, и по спине Сергея Сергеевича пробежала мелкая дрожь; он окинул беглым взглядом амфитеатр и, удостоверившись, что никто не замечает его волнения, откинулся на скамье, закинул ногу на ногу, и вперил свой насмешливый взгляд на сцену. Занавес, незатейливо вышитый местными мастерицами, раскрылся, и перед зрителями предстал сказочный пейзаж с остроконечными, уходящими в небесную высь, горами, каменными уступами, оплетенными невероятными цветами и растениями из пестрой ткани, драпировками, развешенными в эллинистическом стиле, обломками коринфских капителей, немного почерневших и выглядывавших из-подо мха и зарослей бумажных орхидей, а также настоящий водопад, устроенный уж неизвестно каким образом, он широкой прозрачной струей бил меж скалами, наполняя воздух сцены свежими парами влаги. Запах пудры, клея и краски чувствовался даже в амфитеатре. Действие началось стремительно, так что зрители не раз издавали невольные возгласы, удивляясь естественности певцов-любителей, а военный оркестр выказал все свое умение играть не только марши.
Дорабелла следила за всем с завидным восхищением, приоткрыв гранатовый ротик, так, как делают это дети, когда чем-то сильно увлечены. Ее глаза блестели, вздрагивали пушистые светлые ресницы, словно бы отвечая музыке. Перед ее очарованным взглядом мелькали диковинные птички, пойманные Папагейном для королевы-Ночи, и высовывавшие свои проволочные головки, облепленные крашеным пухом, из золотой клетки; то был Тамино в фиолетовом плаще и алом берете с развивающемся рыжим пером, и огромный, сшитый из разноцветных кусков шелка, воздушный змей, который, пролетев над сценой, был сражен острыми, но не менее изящными пиками Дам. Прелестная, хрупкая, робкая, Памина, трогательно вздыхала о своей неожиданной любви, пряча подкрашенное белилами лицо за веером из петушиных перьев, а ее мать, королева-Ночь, взмывая в нарисованную высь свой бесконечный, словно тоска, плащ из черного газа, разметав по плечам смоляные косы, и вперив вверх пронзительный взгляд злобы и ненависти, возвещала весь мир о себе безумной вибрацией, заставлявшей дрожать землю, и трепетать от восторга сердца:
— …der holle rache kocht in meinem herzen…- срывалось с алых губ, пробуждая жаркий, терпкий вечер.
Сергей Сергеевич чувствовал легкое опьянение, его широкая грудь тяжело вздымалась, будто окованная цепями. Он провел рукой по лбу, на котором проступили капельки пота. Казалось, что в воздухе летает какой-то дурман, возбуждающий и горький; временами перед влажным взглядом Сергея Сергеевича все расплывалось, и звуки, доносились издалека, не земные и осязаемые, волшебные. Его губы дрожали. Он повернулся к Дорабелле, жадно увлеченной оперой, и, посмотрев на ее детский профиль, обрамленный светлыми кукольными кудряшками, почувствовал аромат «Персидской сирени». Попытался склонить голову ей на плечо, но она нервно дернулась, и Сергей Сергеевич смутился своей дерзости.
Дорабелла едва слышно вскрикнула, и, прижав ладони к лицу, пролепетала, устремив свой очарованный взгляд на сцену:
— Сейчас выход моей Семяжниковой…
Появилась девица в панталонах из розовых, накрахмаленных кружев, ее крупные икры были обтянуты белыми чулками, лицо размалевано и усеяно блестками, а на голове переплетая волосы и перья, была приколота небольшая шапочка из огненно-красной тафты. Она недурно пела, поводила руками, кокетничала и корчила забавные гримасы.
Сергей Сергеевич задыхался. Он снова придвинулся к Дорабелле и, сдерживая неровные интонации, проговорил, стараясь придать своему голосу как можно больше нежности:
— Я так сильно вас люблю…
Дорабелла не дрогнула, она лишь слегка подалась вперед, и не дождавшись окончания, начала громко, быстро хлопать; гранатовая губа задрожала, и она заплакала, закрыв лицо. А девица Семяжникова, кокетливо перешагивая и подпрыгивая, будто птичка, звонко щебетала, раззадоривая своего кавалера:
— Pa-pa-pa-pa-pa-pa!.. Pa-pa-ge-na!..Pa-pa-ge-nо!..
Сергей Сергеевич объяснился с ней тем же вечером, когда отвозил ее домой: не выходя из автомобиля, он сказал, что любит ее, что она смысл его пропащей жизни, и Дорабелла поверила, словно та маленькая девочка десять лет тому назад. Она не понимала, почему и зачем, но она вновь поверила ему безропотно, без страха, глупо; ей казалось, что по-иному быть и не могло. Впрочем, она верила ему всегда, даже тогда, когда он бросил ее и уехал за границу,- в то время она думала, что умрет, но не умерла, и не перестала верить и любить, ждать. Дорабелла ожидала этого признания уже долгих десять лет, не осознавая того, что признание это так мучительно устарело, как и Сергей Сергеевич. Она теперь не помнила и не знала ни своего мужа, ни своего положения – все вернулось назад, как кадр из кинематографа.
Они виделись каждый день, оплачивая каждую встречу горечью минувших десяти лет. И снова время, безжалостный палач, стало невесомым, летевшим бездумно вперед: оно разрушало их тихое счастье тревожными ударами часов, разнимало жадные уста сумерками, и напевала стремительный конец робким тиканьем маленьких стрелочек – своих верных солдат.
Что-то настораживало Сергея Сергеевича в этой сладостной эйфории, похожей на волшебный сон. Он старался не думать о своих сомнениях – утром он шел к ней в дом, целовал и ласкал ее, оберегал их тайну заботливо и трепетно, словно бы защищая саму Дорабеллу от своей ужасной ошибки; он занимал ее день собой, отдавал себя ей целиком, что бы она дурачилась, кокетничала, грустила только с ним. Он любовно всматривался в ее изменившееся лицо, и искал ответ на свои страхи, но ответом ему была лишь улыбка влюбленной в него женщины.
Когда вернулся Поль, их время потекло безрассудным потоком, принося с собой обман, лицемерие, и неминуемый водоворот. Утром, Сергей Сергеевич был с теткой, днем – он целовал ноги Дорабелле, а вечером играл в бильярд с мужем.
Дорабелла желала видеть Сергея Сергеевича каждую минуту, он же выбирал особые моменты; она не боялась мужа и не боролась со своим положением, он продумывал каждый свой шаг. Молодой женщине казалось, что все вокруг – ее муж, семья, брак, еще не родившийся ребенок, ничто иное, как шуточный обман, глупая маскарилья паяцев, которую можно уничтожить единым жестом – просто разогнать шутов. Все было дымом…
Дорабелла была счастлива, и желала видеть счастливыми всех подле себя. Она упросила Сергея Сергеевича взять с собой на выставку Алексея; Сергей Сергеевич долго хмурился, нервничал и не желал общаться с братом, но делать было нечего – у прелестной женщины всегда найдется тысяча доводов. Он заехал за ним около одиннадцати часов; коротко и сухо поздоровался с отцом, который тут же стал жаловаться на свои болезни, на то, что его все покинули, и что его старший из оставшихся сыновей так холоден с ним. Сергей Сергеевич глядел на свои туфли, и медленно, без стыда, говорил, что был очень занят; отец стал невыносим, и ему пришлось соврать, что дочь была больна. Сергей Адольфович замолчал, тоскливо и обиженно посмотрел на сына, ничего не сказал, и ушел в дом.
Они подъехали к галерее, поднимая за собой невероятное облако сухой пыли; Сергей Сергеевич сразу заметил Дорабеллу под руку с мужем. Это его задело. Он подошел к ним, поцеловал руку тетке, кузине, быстро кивнул Полю и обернулся к брату.
— Ты действительно желаешь идти с нами?- прищурив глаза ослепленные солнцем, проговорил Сергей Сергеевич, который с самого начала чувствовал, что брату не следует этого делать.
— Отчего же ему не пойти с нами?- удивилась тетка.- Ему будет это интересно…Вы нас задерживаете, племянник…
— Нет, ты мне ответь, Алексей!- настаивал Сергей Сергеевич, сам, не понимая причину охватившего его беспокойства за брата.- Хочешь туда пойти?
— Мне бы, конечно очень… хотелось бы …- промямлил Алексей, робко глядя на брата и теребя медную пуговку на пиджачке.- Ежели, конечно, ты, Сережа, не против, то мне бы очень приятно… даже можно сказать, конечно, интересно, что там…- он был еще бледнее, чем обычно.
— Боже мой, к чему все эти расспросы, вы приглашены моей женой, и смеете идти с нами. И вообще можете ходить туда, куда пожелаете, не испрашивая разрешения брата,- приветливо улыбнувшись Алексею, произнес Поль, и взял его под руку.- Идемте, кузен, можете положиться на меня.
Дорабелла перехватила нахмуренный взгляд Сергея Сергеевича, он проговорил, словно бы обращаясь к себе самому:
— И все же ему не следует туда ходить… у меня дурные чувства.
Эту выставку организовало местное общество акварелистов-маринистов, все члены этого общества были почетными гражданами не только своего города, но и художниками, признанными далеко за пределами их родины. Это были меценаты, коллекционеры, покупавшие работы своих соотечественников за границей, они возвращали эти жемчужины в родные края, туда, где выпестовался талант. Они с гордостью говорили о своих работах, успехах, с удовольствием показывали новинки, приобретенные в Италии, выкупленные у князей или просто чудом найденные в куче старого хлама. Выставка пользовалась успехом, было много посетителей, которые то и дело ходили от одного павильона к другому, слушали, приоткрыв рты, и смотрели на великолепные картины.
Здесь же устроили небольшой аукцион, где каждый из членов общества мог продать ту или иную картину, а все деньги, полученные от продаж, шли на помощь молодым художникам, которым покровительствовали почетные члены общества акварелистов-маринистов.
— Ведь вы только представьте себе, господа, сколько талантов и какое богатство ускользает от нас, как глупо мы обходимся с каждым даром, ниспосланным нам Господом Богом, и вложенным в душу, в руки художника! Как мы суетны, как мелки и ничтожны наши желания, если только нам не уготовано стать добрым другом и помощником для того, кого отделил от нас Господь своим перстом! Это святое и чистое дело! .. Каждый из нас, господа, раб и имеет над собой ту силу, что поглощает его, что владеет полновластно его душой. Кто-то раб низких удовольствий и пьянства, кто-то раб страстей карточного стола и фортуны, кто-то жаждет власти, поклонения, кто-то раб золота, а где тот, господа, кто признается в том, что он раб искусства? Искусства, господа?.. Почему же, если все мы рабы, нам стыдно и неловко быть рабами самого прекрасного и величественного из тиранов? Ведь искусство, господа, светлый дар Божий, оно принадлежит нам по его милости, и большой грех для того, кто не умеет склоняться и трепетать перед ним, как верующий трепещет, входя в храм Божий, и преклоняя колени перед безмолвным образом Матери Господней! Господь даровал нашему миру людей, способных проникнуть в свое собственное сердце, найти, понять тот, клад, что заложен в нем, и перенести его на холст, что бы отдать его людям… Услада глаз наших – ничто иное, как жертва творца, и мучительная, порой смертельная страсть того, кто руками своими открыл нам душу. Быть художником – величайшая жертва для честного человека, желающего жить тихо и счастливо, вдали от страстей, невзгод, и безумия, но это и огромное счастье для того, кто чувствует потребность быть приближенным к божественному экстазу… А творчество, господа, это экстаз!..
— Еще немного, и мы заблудимся в этих пышных фразах!- насмешливо проговорил Поль, не находя в словах старичка Агрилье, ничего интересного.
Сергей Сергеевич искоса посмотрел на брата, слушавшего очень внимательно: лицо его имело обычное постное, страдальческое выражение, но только когда речь зашла об экстазе, глаза Алексея вспыхнули, и это вспышка, показалась Сергею Сергеевичу дурным предзнаменованием.
— Тебе не скучно? Может, желаешь выпить чего-нибудь прохладного – тут душно и воняет красками…
— А для меня это не вонь, Сережа, и пить я не хочу,- Алексей подошел к старичку Агрилье и о чем-то с ним заговорил.
Сергей Сергеевич вышел в буфет; он выпил воды со льдом, и промокнул платком вспотевшую шею. В павильонах было невыносимо, отовсюду пахло пылью, смешеньем человеческих запахов и различной парфюмерии. Сергей Сергеевич блуждал по выставке без желания, тоскливо и равнодушно взирая на однообразные, по его мнению, пристани, бухточки, голубоватые волны и пену, бьющуюся о скалы. Искусство раздражало его, оно вызывало в нем смутное беспокойство, хотелось от всего этого сбежать.
На улице палил безжалостный зной, разогревший мощное тело автомобиля Сергея Сергеевича до яростного накала. Рыжие усы Лёгге выгорели и теперь были пшенично-желтого оттенка, будто линялая пакля. Он мужественно сидел на своем шоферском месте, чувствуя, как от раскаленной жести и кожи веет адским огнем; по его искривленному циничной ухмылкой лицу ручьем стекал липкий пот. Иногда он приподнимал козырек своего кепи, смахивал капли, передергивал усами, и снова впадал в спокойствие, достойное великого стоика. Сергей Сергеевич предложил ему освежиться в буфете, но упрямый немец, только пожал плечами, и любовно погладил кожаный руль.
Сергей Сергеевич прошелся несколько раз вдоль фасада, однако все тоже неприятное смущение, беспокойство заставило его вернуться внутрь. Тут же в нос ударил спертый воздух. Он скривился.
В предпоследнем павильоне он нашел кузину и Алексея: они оба показались ему утомленными – Дорабелла была невероятно красна, упавшие на лоб кудряшки увлажнились, она тяжело дышала и держала под руку Алексея, который был бледен. Сергей Сергеевич с укором посмотрел на Дорабеллу:
— Нам следует уходить, невозможно, что бы вы оставались здесь еще хотя бы минуту. Сейчас вам станет дурно,- он сильно прижал ее локоть к себе, давая возможность опереться беременной женщине.
— Но, кузен, остался еще Вигарнидский, говорят, он привез с собой из Барселоны чудные акварели…
— Черт возьми, какие могут быть акварели, вы едва стоите на ногах!.. А ты, Алексей, неужели тебе еще нужен какой-то Вигарнидский? Вы и без него уже видели все, что только можно было увидеть!..- Сергей Сергеевич с раздражением взглянул на брата.
Тот вспыхнул, но растерянно потупил глаза и пробормотал:
— Я…я не знаю… Одно время мы были дружны…
— Вот видите, Сергей Сергеевич, идемте, это уже точно будет последний!- Дорабелла решительно направилась вперед, а Сергей Сергеевич наградил брата сердитым упреком.
Вигарнидского не было подле, и потому они быстро просмотрели все работы, и Сергей Сергеевич, облегченно вздохнув, повел Дорабеллу к выходу, по дороге нежно упрекая ее в том, что она совершенно не думает о себе. Алексей шел позади них, внезапно он остановился — фигура его была беспомощной, худые руки, будто парализованные, обвисли вдоль тела, жирные волосы так плотно облегали череп, что казались на его голове куриным пухом, они слегка завивались, обрамляя вытянутое, смертельно бледное лицо, покрытое красными пятнами — лицо человека, который испытывал болезненный стыд. Сергей Сергеевич вернулся и, положил руку на тощее плечо брата, но Алексей так живо рванулся, что на минуту Сергею Сергеевичу показалось, что тот готов его ударить.
Сергей Сергеевич взглянул на стену: перед ним висели необыкновенные, светлые, чистые, как чело Богородицы, акварели, краски были живыми и сочными, как уста возлюбленной, но более всего поражало великолепное мастерство кисти того, чьими руками творил Господь. К ним подошел какой-то мужчина в помятом воротничке. Заметив, что они рассматривают, проговорил:
— Что вас заинтересовало? Ах, эти акварели… они прекрасны, не правда ль? Мой приятель приобрел их у одного графа… по-моему, то был граф Скьяво. Да, верно, Алонсо Скьяво, представьте, что у этого высокородного графа в гостиной висели вот эти акварели! Точно! Мой приятель, как узнал, что они «наши», так тут же выкупил их у графа, и едва ли не со скандалом!..
— Кто автор?- отрывисто спросил Алексей.
Мужчина в помятом воротничке пожал плечами.
— Какой-то еврей…
— И где он?
— Говорят, умер…- равнодушно ответил мужчина в помятом воротничке, удивляясь тому, что кого-то может это вообще интересовать.
— Да точно,- прошептал Алексей,- можете в этом не сомневаться… И он не был евреем.
Алексей подошел ближе и рассмотрел внизу на акварели написанное в готическом стиле свое имя: «Алексиус Блюмберг».
Сергей Сергеевич гневно прошипел:
— Ну, я же говорил, что тебе не следует сюда идти!
Алексей повернулся, лицо его было прежнее – невыразительное и тусклое, он пожал плечами и направился к выходу.
— Едемте к нам, Алексей, отдохнем, и вы поможете мне пересадить герань, к сожалению, мой муж не желает мне помогать! Он не любит цветы!- Дорабелла потянула Алексея за рукав, но он осторожно убрал свою руку.
— Благодарю, сестрица, но мне нужно домой, отец один, и я признаться не привык оставлять его.
— Он уже не маленький и ничего с ним не случиться, а тебя так просят, что мог бы и согласиться!- недовольно проворчал Сергей Сергеевич.
— Что ж, заставлять не будем!- равнодушно улыбнулся Поль.
— Но вы, кузен, непременно возвращайтесь к нам! Будем ждать!- Дорабелла послала Сергею Сергеевичу долгий, настороженный взгляд, но потом рассмеялась.
По дороге к дому отца Сергей Сергеевич упорно молчал, хмурился и злобно покусывал губы: присутствие брата, и непосредственная его близость раздражало его чрезвычайно, он словно бы ощущал прикосновения худого колена. Весь день был пронизан беспокойством и гневом, так что теперь Сергей Сергеевич с нетерпением ожидал, когда же он, наконец, сможет остаться один.
Вдруг, Алексей закрыл лицо ладонями и зарыдал; его нелепые прядки рассыпались, осветив белеющую лысину. Он плакал очень жалостливо, несчастно, так больно, будто бы ронял соленые слезы. Алексей порывисто схватил Сергея Сергеевича за плечи худыми, жилистыми руками, и прижался к нему так крепко, как нельзя было подозревать. Сергей Сергеевич, не сумев подавить первое впечатление неприязни, торопливо оттолкнул брата, испуганно проговорив:
— Ты что? Что ты? Сумасшедший!..
И тут же ему стало стыдно, но слова утешения осели так глубоко, что из горла Сергея Сергеевича вырвался лишь недовольный хрип. Остановились возле дома. Алексей вышел из автомобиля, вытирая краешком пиджачка заплаканные, живые глаза.
— Спасибо, братец, прощай…- он медленно пошел, слегка покашливая.
Сергей Сергеевич захотел догнать и обнять его, но передумал, и крикнул Лёгге, что бы тот ехал по известному адресу.
Весь оставшийся день Сергей Сергеевич провел весело и спокойно, позабыв все неприятные ощущения. Ему даже думалось, что его дурные чувства были вызваны духотой царившей на выставке, он так и говорил тетке:
— Все эти общественные мероприятия, летом нужно просто запрещать – какая от них польза, если только думаешь о том, как бы выбраться на свежий воздух да глотнуть воды!
— Вы и, правда, были немного не в себе, племянник!
— Я же вам говорил, тетушка, что ненавижу лето, гнусное время года!
— Что же вам нравиться?
— Скорее всего, осень, — осенью отцветает не только природа, но и моя жизнь, мы словно бы созданы друг для друга! Желтая меланхолия и ливни мне по душе!.. Хотя будь я женщиной, то непременно любил бы весну!..
Дорабелла попросила его помочь ей в оранжерее, где она разводила фикусы, кадковые пальмы и герань. Им удалось уединиться на целых полчаса: они целовались, он нежно ощупал ее круглую, полную грудь, спину, чувствуя, как упирается ее плотный живот. Они разомкнули свои объятия только, когда все- таки разбила один пустой горшок.
— К несчастью,- задыхаясь, проговорила Дорабелла, еще ближе придвигаясь к Сергею Сергеевичу.
— Глупости, — ответил он, проникая сухой, тонкой ладонью под шелковую юбку.
Вечером все играли в карты; Сергей Сергеевич выигрывал, и пребывал в воодушевлении. Он украдкой поглядывал на Дорабеллу таким нежным взглядом, что она краснела и нервически смеялась, чувствуя бесстыдное наслаждение.
— Вы сегодня так веселы, моя дорогая! Видимо, ваш кузен умеет менять горшки!- безразлично заметил Поль, но Дорабелла его не расслышала, или сделала вид, что не поняла.
— Да, в самом деле, отчего-то хочется смеяться!
— Жаль, что в том нет моей заслуги!
Дорабелла отмахнулась от него и, развалившись в кресле, погладила свой живот, дерзко выступавший под тканью.
В комнату вошел Якшаев, лицо его было в поту и пыли; он поздоровался, и, подойдя к Сергею Сергеевичу, протянул ему вдвое сложенный лист бумаги.
— У вас секреты от нас Петр Григорьевич?- улыбнулась Дорабелла.
— Что делать, деточка, коль мне суждено быть Меркурием, хоть и перезрелым!
— Я проголодалась. Может, составите мне компанию, кузен?- Дорабелла поднялась, приглашая взглядом Сергея Сергеевича следовать за ней.
— Ваш кузен не носит под сердцем ребенка, оставьте его нам для игры, дорогая! И потом ему сегодня невероятно везет!- Поль насмешливо проговорил.- Идите, и поешьте за нас троих! Я, наш ребенок и ваш кузен будем весьма вам признательны за это!
Как только Дорабелла ушла, Сергей Сергеевич развернул лист и прочитал написанные там несколько слов. Он отложил карты и, поднявшись из-за стола, направился вместе с Якшаевым к двери. Но потом остановился, повернулся к тетке и произнес:
— Мне надо ехать… Алексей повесился…
Хоронили Алексея на следующий день, тихо и скромно, что бы уберечься
от всяческих слухов. День был безветренный, не солнечный, но невероятно душный, все запахи застыли в своем неторопливом движении, и казалось, что на землю опустилась вечная скорбь.
Вернувшись с кладбища, Сергей Сергеевич устроился в саду на старой скамье, прикрыл опухшие веки, и только сейчас понял, как он устал, как чертовски он устал за весь этот день, за всю свою жизнь. Перед закрытым взором проносились недавние события: выставка, разбитый горшок и чувственные поцелуи Дорабеллы, за которые не было стыдно, утренние хлопоты, плачущий отец, его сгорбленная, униженная фигура.
На душе Сергея Сергеевича было спокойно, как в выжженной солнцем степи; множество мыслей, воспоминаний томили его голову, смущая разум, но ничто не трогало сердца, которое едва билось под толстой сухой коркой. Возможно, было бы лучше поплакать, как это делал отец, тетка и добрый старик Якшаев, так, как делал это брат Алексей. Но сколько не силился Сергей Сергеевич, глаза его были сухи, не могли наполниться слезами – видимо что-то мешало им выйти, вылиться бурным потоком. Сергей Сергеевич потер глаза, но они даже не увлажнились. Совсем рядом раздался слабый шорох, Сергея Сергеевич обернулся и увидел отца, который, еле передвигая ногами, шел к нему. Сергей Адольфович опустился на другой край скамьи и вздохнул тяжело, со свистом.
Они сидели молча, и каждый думал о своем, глядя как над макушками деревьев, собирается гроза. Воздух затрепетал, принося с собой прохладу и волнующую свежесть. Поднялся ветер, он гнул деревья, густую не кошеную траву в саду Сергея Адольфовича и его длинные серебряные волосы, спутывая их в безжизненный узел. Несчастный старик тихо заплакал, и усиливающийся ветер, добрый союзник, заглушил горестные вздохи.
На Сергея Сергеевича нашло оцепенение, он сидел окаменевший и бесчувственный, боясь разомкнуть руки. Отец осторожно, пугливо, прикоснулся к плечу сына, погладил его, но тот даже не вздрогнул. Он сказал, не поворачивая головы, но громко и отчетливо, чтобы перекричать ветер:
— Идите в дом, отец, скоро начнется гроза,- и в подтверждение его слов, ударил гром, словно бы за что-то наказывая.
— Ты останешься?
Сергей Сергеевич немного помедлил, и лениво ответил:
— Нет, пожалуй, поеду к себе…А вы идите, завтра я заеду!
Отец поднялся и пошел в дом, подталкиваемый в спину сильным, молодым ветром. Сергей Сергеевич просидел еще четверть часа, воздух был уже влажным и сырым, готовым к внезапной буре. Потемнело, и он ушел. По дороге домой заехал к тетке, увиделся с Дорабеллой, которой не было на кладбище. Он выслушал ее утешения, и взглянув в ее сострадающие, добрые глаза, исполненные такой любовь и нежностью к нему, почувствовал себя несчастным.
— Рядом с вами я старик, зачем вам нужен такой мертвец?
— Но я люблю вас, кузен!..
Он был ей благодарен, и не более.
Вернувшись домой, Сергей Сергеевич зашел в детскую, но дочь играла со своими куклами, у девочки не было причин, что бы говорить со своим отцом. Сергей Сергеевич вдруг почувствовал, какой холод, непреодолимый и упрямый разделяет его с Лялей: они были близкими, но такими далекими людьми, так мало их связывало, так мало было отдано друг другу, что он испугался. Он испугался, что когда-нибудь его дочь не сможет ответить ему на ласку, робкую и нерешительную. Сергей Сергеевич ушел в ванную, разделся и умылся, обмывая водой шею и плечи; от вещей, что были на нем, пахло кладбищенским одиночеством. Он не зажег лампу, сел на старый венский стул перед распахнутым настежь окном, через которое в комнату врывался неистовый ветер, обдувая обнаженное тело Сергея Сергеевича холодом.
Ему было холодно, одиноко и беспокойство тяготило пустую грудь. За всю свою жизнь Сергей Сергеевич Блюмберг не сделал ничего выдающегося, замечательного или сколько-нибудь стоящего. Много говорил, что-то обещал, пыхтел, как большой котел, который ничего не варит. Вся его жизнь состояла из посредственных поступков, порой неразумный, порой смешных и забавлявших дам; из дел, ничем ни примечательных, но занимавших его так сильно, как и увлечение строить замок из песка. Не желая задавать себе цели, предпочитая интригу каждого дня, неуловимую и мимолетную страсть долгой любви, он вернулся нищим в дом, откуда ушел.
Смутная, покалывающая, словно иглы, боль теснила сердце; в опустошенной безразличием памяти воскресали неясные образы, и душа наполнялась слезами, как старый, глиняный потрескавшийся от времени сосуд, протекавший сквозь щели родниковой водой. Раздался гром, и с невероятной силой на груши, разросшиеся под окном, обрушился страшный ливень, заставлявший дрожать землю.
Сергей Сергеевич испугался, он закрыл лицо руками и впервые в жизни заплакал.
На следующее утро уже все было решено. После бессонной ночи и слез лицо Сергея Сергеевича выглядело старческим и тусклым, словно пожелтевший от лака старинный портрет. Около полудня он отправился к отцу, и к своему счастью застал там Дорабеллу. Елена Адольфовна была с отцом в его спальне, и оттуда доносились шепот, рыдания.
Дорабелла сидела в саду на скамье, как раз на том месте, где вчера сидел Сергей Сергеевич. Она была печальна и задумчива, по ее лицу было видно, что она немного плакала. Услышав шаги в траве, она живо обернулась.
Сергей Сергеевич сел поодаль, спросил, как она себя чувствует, и, выслушав ее ответ, замолчал. Он желал быть равнодушным и смелым, а в воспоминаниях о своих слезах искал сил. Откуда-то дурно запахло, и Сергей Сергеевич посмотрел вниз – прямо подле него, расплывшись на мокрой, рыхлой почве в кучке гнивших листьев и посреди небольшой, мутной, дождевой лужи лежал кошачий помет. Он размок и источал отвратительный запах. Сергею Сергеевичу было зябко: серое мрачное небо принесло с собой прохладу, ветер, перебирал высокую траву, словно страницы книги, земля не торопилась впитывать влагу, и большие лужи были открыты на ее спине подобно кровоточащим ранам, казалось, что наступила прощальная осень, окрасив сажей зелень, что еще недавно была такой беспечной. Мрачное гонение, преследовавшее природу, теснило грудь Сергея Сергеевича, и хотя у него было четкое решение жить дальше, и жить достойно, что-то словно бы говорило ему о том, что все тщетно. Сколько раз он представлял себе тот миг, когда скажет самому себе, что все отныне будет иначе – тот миг, когда его жизнь должна измениться казался ему мигом просветления, спокойствия, утоления. Однако в данный момент, стоя возле начертанной для себя полосы, за которой должно быть счастье, дарованное надеждой, именно сейчас Сергей Сергеевич был подавлен и невероятно несчастен. За всю свою жизнь он ни разу не ощущал себя счастливым настолько, что бы признаться в том самому себе. Быть счастливым для других – дело не трудное, потому что чаще всего счастье представляется чем-то иным, нежели оно есть на самом деле; люди не разумны, они часто путаются и не всегда знают, чего хотят от жизни, им, счастьем кажется всякая мелочь. Что бы быть счастливым для окружающих, людей посторонних и чужих, не знающих о тебе самом ровным счетом ничего и не стремящихся заглянуть под твою атласную кожу, нужно вовремя сменять настроения, и дарить им поверхностные ценности, те, что сродни фальшивым драгоценностям. Людей притягивает блеск, мишура, это манит и увлекает их воображение настолько, что они готовить верить этому ослепительному сиянию. Говорят, что люди завидуют чужому счастью – в таком случае люди не разумны вдвойне, ибо завидуют пустому блеску медного таза. Истинное счастье не бывает публичным, если оно и попадает под свет рампы, то только благодаря огню влюбленных глаз, поцелую девственных губ, шепоту преданного голоса.
Счастлив лишь тот, кто может узреть счастье в суетности дней от рождения до смерти.
Сергей Сергеевич внушал другим зависть, все верили в его счастливую звезду, как в истину, и этот всеобщий восторг убедил его в том, что он благополучен – закалилась гордыня и злобное упрямство. Из ничего, из тщеславия, самолюбия, из пустого юношеского бахвальства выросло полное отрицание любви: он был окружен и обделен любовью. Все, кто любил его, уходили из жизни, оставаясь в памяти, но он был так ослеплен своей гордыней, что никогда не вспоминал. В час своей слабости, Сергей Сергеевич испугался, он постарался списать это на старость. Он искал покоя, подтверждения своей силы, молодости, мощи своей жизненной позиции, на которой так крепко стоял и которая теперь, подобно землетрясению, дрожала под ним. Он искал способы утешить себя, и бессознательно тянулся к прошлому, цепляясь за воспоминания как за клочки тряпья, что прикрывают нагое тело.
Он постыдно лицемерил, не желая открыть для себя самого правды. Он трусливо и цинично лицемерил, пробуждая в Дорабелле давнишние чувства. Он снова обманул ее, бессовестно используя любовь, что бы спрятать свое малодушие. Он был противен самому себе; Сергей Сергеевич раскаивался искренне, жалел бедную девочку. Теперь ему хотелось быть едва ли не святым, и, получив прощение, жить дальше.
Сергей Сергеевич вдруг вспомнил, что у него есть дочь, и он потянулся к ней, как некогда искал утешения в объятиях Дорабеллы. Теперь ему хотелось жить ради кого-то – это внушал ему разум, а сердце… оно молчало.
— Оглядываясь на всю свою жизнь, прожитую так скоро, мне видятся ясно все мои недостойные дела, и мне стыдно за них, но более всего, милая Дорабелла, мне стыдно за тот обман, которому я подверг вас,- продолжал говорить Сергей Сергеевич, не слушая жалобного плача Дорабеллы.- Я благодарен вам за вашу любовь, нежность, ваше стремление сделать меня счастливым, никто раньше не делал этого для меня так преданно и бескорыстно! Ваша любовь была для меня утешением! Вы утешили меня, милая Дорабелла, а теперь я не вижу иного выхода, как только быть с вами честным и открыть вам правду, которая, возможно, будет жестокой для вас, слишком жестокой для такого доброго, юного сердца! Но, увы, ничего не исправить и не переписать – все, что я говорил вам о своих чувствах было ложью, однако не думайте, что я намеренно желал обмануть вас, нет, моя дорогая кузина, я сам был обманут, ослеплен собственной убежденностью… Иногда так хочется принимать за истину то, что кажется нам истиной, это облегчает жизнь. Не надолго, но дарит свободу и понимание тех поступков, которые мы совершаем. Именно так, милая Дорабелла, заблуждение – это свобода для легкомысленных душ, для того, кто обладает разумом лишь временное пристанище. Поверьте, в заблуждениях человек проводит большую часть своей жизни: мы редко имеем собственное мнение, ибо мыслим в соответствии с воспитанием, вкусами своего времени – родись мы с вами среди античного мрамора, многие наши взгляды на мораль и порядок были бы совершенно иными, нежели сейчас! Все наши несчастья и заблуждения оттого, что мы дети уж слишком своего времени! Мы не можем оторваться от него, точно так же, как нельзя оттолкнувшись от земли, утонуть в небесах!.. Мы заблуждаемся в любви, потому что нередко приписываем ей те ощущения, каковые этому чувству вовсе не свойственны. Жалость – это жалость, доброта – доброта… любовь не обязательно облагораживает, она просто есть и все. Я думаю, что любви приписывают гораздо больше, чем следовало бы – посмотрите, что движет человеком на протяжении жизни – честолюбие, тщеславие, жадность, жажда власти, самоутверждения, сладострастие, тяга к развлечениям и безделью. Неужели вы до сих пор думаете, что любовь это сила, которая может заставить человека перевернуть мир?.. Нет, милая Дорабелла, она лишь следствие определенного удовлетворения от жизни, осуществив задуманное, нам хочется отдохнуть от усилий, борьбы, и мы находим утешение в любви. Любовь подобна источнику – напившись родниковой воды, мы преклоним перед ним колени вновь лишь тогда, когда испытаем жажду. Потому то любовь проходит; она меняется, потому что меняется человек, мы любим порою разных женщин, потому что мы сами бываем разными… Я прожил без любви, без той любви, какая есть в вашем понимании. Но не это сделало меня несчастным теперь – я всегда думал, что раз я человек, то жизнь, уготованная мне, это нечто великое, само мое присутствие на земле дело незаурядное и важное, ошеломительное; мне казалось, что я должен совершить что-то особенное, безумное, невероятное… то, чего до меня никто не сделал, и то, чего не сделают после меня. Жизнь для меня была бесконечным, торжественным парадом, шествием по золотому плацу, устеленному розами. Я мнил себя тем, кем не был, искал и находил в себе только лишь достоинства, и окружение всегда поддерживало меня в этом мнении. Я прожил глупо и бесцельно, не совершив за жизнь того, на что действительно был способен… Теперь я понимаю, как я ничтожен, как ничтожны все мои мысли, мнения о себе самом в сравнении с братом Алексеем, — хоть на миг, но он был тем, кем я стремился быть, но так и не смог… — Сергей Сергеевич замолчал, и глаза его увлажнились; только сейчас он увидел несчастное лицо Дорабеллы и услышал ее молящий плач.
— Пощадите, кузен…- шептала она.
— Я не люблю вас, я не любил вас, простите меня за мой обман, милая Дорабелла!.. А знаете, всему виной этот проклятый Моцарт,- терпкий, душный вечер, ваше присутствие подле меня, ваше волнующий взгляд, выпуклый живот, музыка затрагивающая душу, и мне показалось, что я люблю вас… Но это была всего лишь шутка, и всякая иная женщина на вашем месте восприняла бы это именно так, да… всякая иная, но только не вы…- Дорабелла с ужасом и болью посмотрела на него; Сергей Сергеевич улыбался.- Да, шутка… Ах, проклятый Моцарт, проклятая волшебная флейта, под ее звуки мне действительно показалось, что я люблю вас, но это была лишь шутка, — он улыбнулся еще шире, но вдруг почувствовал резкий внезапный укол в сердце.
Он схватился за грудь, безумно шепча:
— Проклятая волшебная флейта…- у Сергея Сергеевича отнялся язык, он сильно побледнел, упал сначала на колени, захрипел, и, отдав Богу душу, свалился на землю, уткнувшись своей вытянутой, лошадиной физиономией в кошачий помет.
