Билет на клетчатую крышу

Колючий октябрьский ветер кружит камуфляжным разноцветьем опавших листьев, разметает по асфальтовым дорожкам серые лепестки пепла. Я сижу здесь, на клетчатой желто-фиолетовой крыше. Серое небо сочится крупными редкими каплями – они набухают где-то там, в вышине, срываются, летят, и, поднимая фонтанчики брызг, опускаются на крышу. Капли скользят по желтым квадратам, переползают на фиолетовые, сливаются друг с другом и тонкими ручейками бегут к краю крыши — к черной воронке водосточной трубы. Еще несколько мгновений и они будут внизу. Так и есть: хлыпь! – плюхается на носок кожаной туфельки крупная желтая капля, хлыпь! – следует за ней вторая, фиолетовая.
Наташка поднимает голову, смотрит вверх, на меня. Я улыбаюсь и развожу руками: извини, котенок, я тут не при чем.
Наташка сидит на краю песочницы и расставляет вокруг себя свое маленькое богатство – туфли – белые и синие, желтые и коричневые, с каблуками и без, красные детские сандалии и кремовые шелковые пуанты. В руке у Наташки конец длинной лохматой веревки: она пробегает сквозь застежки, юркой змейкой обвивается вокруг каблуков, ныряет под пряжки. Наташка дергает за веревку: туфли подпрыгивают. Наташка улыбается. Сегодня ее любимой парой будут пуанты. Да-да, те самые кремовые пуанты. Их подарила Наташке балерина с афиши на театре. Вчера подарила.

— Бери, — сказала балерина, протягивая с афиши изящную ручку.
— А как же вы? – попытался вмешаться я.
— Не слушай его, бери, — подмигнула Наташке балерина. – А чтобы вы, молодой человек, были спокойны, могу заверить вас, что у меня есть кое-что поудобнее.
Балерина отклонилась куда-то назад, пошарила за нарисованным сумрачным замком, вытащила пару тяжелых армейских ботинок.
— Вот, юноша, — она легко подцепила ботинки за шнуровку, — вот об этом я вам и говорила.

Наташка примеряет пуанты, кокетливо крутит стройной ножкой, смотрит на меня: «Нравится?»
— А то! — киваю я.
Нравится. Что еще я могу ответить ей, девушке-женщине со стройной фигуркой и сединой в волосах, морщинками в уголках глаз и задорными веснушками на носу? Что я могу сказать моей Наташке, каждый день на школьный манер заплетающей две косички, Наташке, что собирает башмачки и нанизывает их на лохматую веревку? «Нравится, Наташ, конечно, нравится».
Наташка привстает с края песочницы, ежится, с недовольством смотрит на небо и плотнее запахивает на себе жилетку. Наташка гордится своей жилеткой: она синяя и стеганая, а еще — в ней много-много кармашков. Наташка проводит по жилетке руками – разглаживает несуществующие складочки и поправляет билеты. Билетов у Наташки хоть отбавляй — они свешиваются изо всех кармашков цветным серпантином, бугрятся у самой жилетки заколотыми английской булавкой рулончиками.
— Спускайся! – машет мне Наташка, и я спускаюсь. Ухожу, оставляю мою замечательную клетчатую крышу. Вчера я поднимался сюда по звенящей хрустальной лестнице, но сегодня лестницы почему-то нет, и единственной дорогой вниз становится старая водосточная труба.
Труба дрожит и что-то жалобно выскрипывает. Я медленно ползу вниз и чувствую, как под моими пальцами внутри трубы бегут желто-фиолетовые ручейки.
— А вот и мы! — тяжело спрыгиваю на землю.
— Пойдем, — Наташка легко вспархивает на край песочницы, делает несколько виртуозных па по начинающему ржаветь борту. – Ну, пойдем же.
— Пойдем, — пожимаю плечами я.
И мы идем. Идем медленно, переплетя пальцы, запутавшись в клубке общих мыслей. Нитки в клубке разноцветные и торчат во все стороны вытянутыми петлями.
— Послушай, — дергает за зеленую нитку Наташка.
— Эй!…… — со свистом втягиваю воздух сквозь зубы я. — Больно же!
— Прости, — мелькает испуг в серо-синих Наташкиных глазах, — прости, пожалуйста, я не хотела.
— Ничего, — тру висок я, — все нормально.
Наташка еще не научилась распутывать мысли. Она дергает за петли, и узелки затягиваются еще плотнее. Она злится и рвет цветные нитки, и от этого наш клубок становится похож на разлохмаченного радужного ежика.
— Смотри! – указывает куда-то вбок Наташка.
В конце узкой липовой аллейки, у облупившейся кирпичной стены стоит вишневая легковушка.
— Чистится, — хитро косит Наташка на ритмичное танго дворников на лобовом стекле.
Дворники танцуют, дворники скользят, чуть замирают и снова бегут, вправо и влево, влево и вправо — жадно слизывают со стекла крупные капли октябрьского дождя.
Наташка подходит к машине — проводит тонким пальчиком по стеклу, стучит по нему ноготком — словно пытается что-то отковырнуть. Машина далеко от меня, но я все равно вижу: всё лобовое стекло изнутри покрыто узорчатой корочкой инея.
Дверь машины распахивается, из салона высовывается голова лысеющего мужчины. Он возмущенно жестикулирует, пытается оторвать от стекла Наташкины пальцы. Наташка смеется и указывает на иней. Мужчина только шире раскрывает глаза, крутит пальцем у виска и, шарахнув дверцей, вновь исчезает в машине.
— Не доверяет, — возвращается ко мне Наташка, — никому не доверяет.
— Не доверяет, — соглашаюсь я, глядя через Наташкино плечо: слой инея на стекле легковушки утолщается на глазах.
— Может, билет ему предложить?
— Не, не поймет, — качаю головой я и вижу, как на нашем клубке затягивается еще один узелок.

— У тебя ленточка развязалась, — указываю на сползающий по Наташкиной щиколотке кремовый шелк.
— Угу, — Наташка склоняется к запятнанному желтыми листьями асфальту.
— Осторожно! – улыбаюсь я и ловлю чуть было не съехавший с Наташкиной головы венок из васильков.
Вы спросите, откуда в октябре васильки? Я отвечу – вот с той стены. Да нет, не с этой, левее. Да. Видите, серая стена, яркие пятна граффити. Это луг. Это чудесный весенний луг. Мы были там вчера. Я рвал васильки, а Наташка плела венок.
Вы покупаете бензин, чтобы переместиться в пространстве, и билеты в далекие страны — чтобы перекочевать из одного времени года в другое. Вы покупаете, а можно просто прийти к серой бетонной стене. Правда-правда.

Лезу в карман за сигаретами, закуриваю.
— Фффу! – морщит носик Наташка.
— Ладно, ладно, — отгоняю я в сторону белое дымное облачко.
Я курю и смотрю на полощущиеся на ветру белые простыни. Натянутая через дворик веревка прогнулась под их тяжестью. Центр веревки приподнимает упирающийся в землю деревянный шест, на котором красным маркером жирно выведено короткое непечатное слово.
Порыв ветра бросает в меня крошево сухих листьев, где-то высоко в небе хрипло и астматично кашляет гром, темнеет, тяжелые капли срываются все чаще.
— Гляди-ка, — разгибается Наташка, указывает на простыни: белую крахмальную поверхность усеивают мелкие отверстия с рыже-ржавыми краями. Еще пара секунд, и усилившийся дождь превращает простыни в дымящееся решето.
— Чтоб тебя! – бросаю взгляд на подозрительно бурую тучу, хватаю Наташку за руку, втаскиваю под ближайший балкон.
— Кляуза? – всё еще кошусь на тучу.
— Нет, — Наташка задумчиво ковыряет асфальт носком пуанта, — предательство.
— Что-то слабовато для предательства, — не верю я.
— Мелкое, — буднично констатирует Наташка.
— Мелких не бывает!
Наташка неопределенно хмыкает, пожимает плечами. Из-под жгучих капель к нам, под балкон, влетает стрекоза. Большая зеленая стрекоза со слюдяными крылышками-лепестками. Стрекоза делает круг и садится Наташке на руку. Наташка поднимает ладонь к лицу, дует на стрекозу. Слюдяные крылья трепещут, но заблудшая странница из лета не улетает. Наташка прищуривает левый глаз, смотрит на меня сквозь стрекозье крылышко.
Стрекоза перебирает тонкими лапками – ползет куда-то вверх по Наташкиному рукаву.
— Ты куда?! – притворно-строго спрашивает Наташка.
Стрекоза добирается до синей жилетки с цветными билетиками и взлетает.
— Куда?!!!!! – уже без притворства кричит Наташка. – Вернись! Вернись, говорю! Ну… ну, пожалуйста, — скользит по пыльной Наташкиной щеке слезинка, — пожалуйста, вернись…
— Надоели мы ей, вот и улетела, — глажу я Наташкины волосы и вижу, как у виска на глазах седеет тонкая темно-русая прядка.
— Плохая стрекоза, плохая! – Наташка топает ножкой в шелковом пуанте. – Не буду смотреть на стрекоз… буду смотреть в окна!

Уж что-что, а смотреть в окна Наташка действительно любит. Первое окно, второе, третье, восьмое, девятое…
— Иди сюда, — через секунду протягивает руку она, — гляди!
За окном – большая полупустая комната. Бледно-зеленые обои в цветочек, лаковый гордец-шкаф, старое кожаное кресло, в центре — на покосившейся тумбочке – черно-белый телевизор. Запрокинув голову, в кресле дремлет мужчина лет сорока пяти.
— Скотч, — шепчет Наташка и тычет пальцем в стекло.
— Скотч, — киваю я.
Трещины в зеленых стенах заклеены скотчем. Грубо заклеены, неаккуратно. Широкая полоса липкой ленты закрывает щель под дверью. Створки шкафа заткнуты кляпом пожелтевшего лейкопластыря.
Между нами вновь возникает рассеявшийся было разноцветный клубок.
— Сквозняки, — аккуратно тянет за оранжевую нитку Наташка, — он боялся сквозняков.
Нитка высвобождается из клубка удивительно легко, но я вижу на ней маленький, тугой узелок. Наташка, похоже, тоже его видит:
— Но это был не сквозняк? — вопросительно приподнимает она левую бровь.
— Это был не сквозняк, — подтверждаю я. — Это было… — узелок на оранжевой нитке начитает медленно увеличиваться, — это было…
— Время! – перебивает Наташка. – Это было время!
Оранжевая нитка натягивается, выдергивает из клубка разлохмаченный хвостик. Хвостик мельтешит, ныряет под другие нитки, замирает, делает головокружительное сальто и, развязав узелок, вновь убегает, прячется в клубке.
Это действительно было время. Он боялся его и строил баррикады. Он не хотел впускать время в дом, но сам того не осознавая, запер его внутри. Пойманное время билось в закрытые окна и двери, пыталось просочиться хоть в маленькую щелку – сбежать, уползти, скрыться. Время прилипало к скотчу, запутывалось в изоленте и замирало. Замирало с покорностью заточенного в башню узника.
— Без сквозняков в квартире душно, — чешу краешек брови я.
— А без времени – комфортно и тепло, — задумчиво стучит пальчиками по стеклу Наташка.

На черно-белом экране мельтешат суетливые фигурки.
— Хоккей, — от Наташкиного дыхания по стеклу расползается маленькое мутное облачко.
Да, хоккей. Ребята в закрытых шлемами лицах с разгона врезаются друг в друга, отлетают к борту, тяжело оползают вниз. Ничего личного. Просто игра.
Игра. Робкая пешка пересекает восьмую параллель, оборачивается красавцем-ферзем и бьет. Бьет сильно и хлестко. Повержен прежде уверенный в себе конник, с позором бежит слон, прячется за стайкой неумех-пешек пока еще сильная ладья. А ферзь бьет, бьет снова и снова. Извините, ребята, ничего личного.
Неделю назад я тоже наблюдал за игрой. Наблюдал, получив от Наташки розовый билет. Наблюдал, взобравшись на прогретую октябрьским солнцем клетчатую крышу.

Ложь вышла на середину арены, сняла увитую плюмажем широкополую шляпу, поклонилась:
— Добрый день, почтенная публика.
Ложь была хороша. Была красива. Была утонченна и насмешлива. Ложь манила.
Правда явилась в потертых джинсах и старых кроссовках. Развязавшийся шнурок волочился за ней по арене, оставляя за собой тонкий витиеватый след-змейку. Щелчком огрубевших пальцев Правда отшвыривала в песок арены недокуренную сигарету, неловко кивала собравшимся.

— Хватит, пошли уже, — тормошит меня Наташка.
И мы снова идем. Дождь кончился. Впереди, над высыхающим асфальтом мелькают два смешных бантика в голубой горошек – девчушка лет десяти рисует классики. Десять квадратов, десять цифр. Раз-два – на одной ножке по первым двум клеткам, три-четыре – на обе ноги, пять – осторожно, не заступи за линию, шесть-семь…
— Дет-ство, — склонив голову на бок, читает Наташка, — ю-ность, лю-…
Я тоже склоняю голову – белые меловые цифры превращаются в слова. Единица – дет-ство, двойка – ю-ность. Лю-бовь, свадь-ба, де-ти, хо-лод, раз-…
Я читаю, а девочка прыгает: дет-ство, ю-ность. Дальше и дальше. К любви, к свадьбе, к детям, к одиночеству, к старости. Девять-десять. Девочка поворачивается. Восемь. Семь-шесть. Обратно – клетка за клеткой.
— Смешная, — говорит Наташка, — и мудрая.
— Почему?
— Она всё время возвращается в «дет-ство».
— Будто можно по-другому, — улыбаюсь я.
— Можно, — Наташка подходит к классикам, останавливается у цифры «три» – «лю-бовь». Прыгает.
— Вот видишь, — смеется она, — можно.
Замеревшая на одной ножке девочка хлопает глазами, недоуменно смотрит снизу вверх на взрослую, загородившую ей цифру «три» Наташку.
— Вот, возьми, — протягивает Наташка девочке желтый билетик, — бери, не стесняйся.

Это была красивая игра. Игра легкая, игра затягивающая. Ложь двигалась по арене гибкой пантерой, Правда – короткими перебежками, резкими выпадами. Вы можете не верить, но я болел за Ложь. Я знал, кто она, и все равно был на ее стороне. Меня не принуждали, не заманивали в ряды фанатов. Просто так казалось правильнее, а, может… может, просто легче болеть за сильного, за красивого, за уверенного.

Мы уходим, оставляем у нарисованных мелом классиков растерянную девчонку с желтым билетиком в руках и забавными бантиками в голубой горошек.
— Придет? – кошусь на Наташку.
— Обязательно, — кивает она.

Навстречу нам марширует колонна. Мужчины и женщины, подростки и старики, ровным строем, чеканя шаг. Из-за головы каждого хищно высовывается металлический крюк, куртки и свитера порваны на плечах: в открывшиеся прорехи выглядывают светлые лакированные деревяшки.
— Вешалки.
Точно. Вешалки. Большущие глупые вешалки.
Колонна подходит ближе.
— Иии… — командует идущий впереди колонны мужичок. На голове мужичка фуражка, а плечи грязно-малиновой толстовки скрываются под сияющими золотой бахромой эполетами, — иии, раз!
Все марширующие лезут в карманы и сумки: достают сотовые телефоны.
— И, два!
Все сосредоточенно тыкают в кнопки.
— И, три!
— По-слушай, — гаркает в один голос колонна, — Было глупо. Приез-жай.
Нитки в клубке оживают, начинают мелко подрагивать, петлями тянутся вверх, ныряют друг под друга и сами вяжут, вяжут, вяжут узелки.

От шеи к затылку гулкой волной поднимается боль.
— Наташка! Перестань! Не думай, Наташ, не думай!
Но Наташка думает — хмурит брови, покусывает обветренные губы. Нитки ползут одна через другую, стягивают наш клубок в сморщившееся зимнее яблочко.
— Наташка, не надо! – боль охватывает виски, тонкими холодными ручейками стекает на лоб. — Наташа, пожалуйста, Наташ… — в глазах мутнеет, сырые пятна на асфальте то приближаются, то вновь отползают назад. – Наташка, ну зачем, зачем тебе знать, кто они?! Ната-а-аш!!!
Падаю, чувствую как мелкие камешки впиваются в щеку, слышу гулкий шаг удаляющейся колонны. Боль стальным обручем ложится на грудь, давит, пугает надвигающейся темнотой.

— Я знаю! Я поняла! – трясет меня за плечо Наташка. – Они, они эти … само.. само… ну, которые вешаются, короче!
— Чего? – пытаюсь тряхнуть головой, морщусь.
— Ну, смотри, — помогает мне встать Наташка, — они вешаются, только не по-настоящему. Они звонят и ждут, когда к ним… а потом вроде как – для вида… Ну, понял?!
— Кажется, — оборачиваюсь я: порядком отойдя от нас, нелепая колонна с вешалками всё еще вбивает шаг в октябрьский асфальт: «По-слушай. Было глупо. Приез-жай».

В той игре победила Правда. Я не верил, но она победила. Победила тогда, когда надежды, казалось, уже не было. Правда отряхнула с колен желтый песок арены, перебралась через круглый, обтянутый красной кожей борт, подошла ко мне – помедлила, сухо кашлянула в кулак. Убрав спадающие на лицо волосы, наклонилась и сказала:
— Видеть.

Мы идем. Дальше и дальше. По усыпанной осколками листьев аллее. Наташкины пуанты промокли и потемнели на носках, но она старательно продолжает вышагивать – раз-два, раз-два. Мое запястье обвивает лохматая веревка. На ней, цепляясь друг за друга и стуча по асфальту, пляшут башмаки: белые и синие, желтые и коричневые, с каблуками и без, кожаные детские сандалии и деревянные японские гэта.
Синий октябрьский ветер то подталкивает нас в спину, то забегает вперед, шутя, отбрасывает со лба волосы, играет концами длинного шарфа, теребит цветной серпантин на Наташкиной жилетке.
Не желаете билетик, господа? Ближайшая игра – завтра. VIP-места, господа, лучшие места на клетчатой крыше! Приходите, господа, не стесняйтесь: мы будем ждать вас – я, Наташка и смешная маленькая девчонка с бантиками в голубой горошек.