Забитый накрест дом с прогнившими полами — по замыслу дельцов площадка под коттедж — где вата за стеклом в двойной оконной раме рассыпалась как прах несбывшихся надежд, отправленный на слом чиновничьей рукою, на паперти дорог стоит не первый год, в бульдозерный оскал, скрипя, трясет трухою — и мнит, что всех …
Небо рассыпало бледные волосы по городку без особых примет. В лужах колышутся желтые полосы словно хвосты полусонных комет. Видно, устав трепыхаться и маяться, тусклый фонарь над подъездом обвис. Стриженых лип узловатые палицы тонкими пальцами тянутся ввысь, и, покидая их с легкими думами, не осознав катастрофы всерьез, тычутся листья блестящими клювами …
Ты так отчаянно близка мне, струей волос с волною споря, как след, оставленный на камне волной карбонового* моря. И студят комнату прибоем шторма утерянного рая, когда я прядь твою рукою рассеянно перебираю… *карбон, или каменноугольный период — геологическая эпоха, закончившаяся примерно за 300 млн. лет до нашей эры. В эту …
Сладко спи, девчонка с проседью! Под покровом легких снов я тебя осыплю россыпью приворотных нежных слов. Чтобы ты забыла прошлое, пробудившись поутру – я губами осторожными все слезинки соберу. Чтоб тебе спалось, нежданная, безмятежно, как в раю, я готов всю ночь туманную целовать ладонь твою. Эта ночь не то что …
Когда мне мир особенно несносен и колоколом кровь в висках гудит, я размышляю о терпеньи сосен, корнями раздвигающих гранит. Великое довольствуется малым: им все во благо – влага и песок, и камень, растворясь, питает сок, текущий по невидимым каналам. И вся их жизнь – воды круговорот размеренный, и смерть – …
Аптекарский остров, дерев величавое кружево, огни телевышки шипами вонзаются в небо, и тусклый фонарь — словно дворник, внезапно разбуженный, — моргает, не веря в нашествие первого снега. А снег опускается властно, светло и торжественно на головы зданий, на голые плечи ограды, где юная ель с любопытством хорошенькой женщины на редких …
Я твоей гипнотической властью наслаждаюсь как краденым – вор, и, читая в глазах твоих счастье, я в ответ излучаю восторг, но внезапно замру, оглоушен, посреди бесприютной земли осознав, что бессмертные души на мгновенье покой обрели.
Соломенный день неохотно сдавал рубежи. Опухшие окна, шурша шелухой занавесок, смежали ресницы под шорох автобусных шин, слепящие искры вонзавших в небесное тесто, и тесно тесьмой проводов перетянутый парк глотал, задыхаясь, желе зачаженного диско, что выплеснул вечер на плечи распаренных пар и Парки вплетали в петлицы ветвям как модистки, пока безнадежно …
Казалось, день висел на ниточке, и ждал, и жмурился, пока ветвями сосен солнцу вытачки выстрачивали облака, и в тишине густой как патока сад утопал, и бредил дом, нырнув по крышу в ароматную волну жасмина над прудом. Гроза грозила – но не более, и лепет трепетных берез, и грезы слезные магнолии …
Как ни крутись, а всё прибудешь в назначенное время “икс” к туманной мельничной запруде на речке под названьем Стикс, где, будь ничтожество иль гений, летя в разверзнутую пасть двух жерновов, дробящих время, всяк обречен меж ними пасть. Там, у последнего предела, хламидой новою шурша, что скажет брошенному телу раскрепощенная душа? …