Я промолчу. Сожму зубы, зажму губами стон… Раскрою шире глаза. Плакать нельзя. Плакать нельзя. Плакать нельзя. Я же сильный человек. Ну не привыкла я к оплеухам, так что же? Теперь позорно сдаться?
… нож в спину, крюк под ребро — нет, не эти чувства. Художник с иголками под пальцами, с оторванными ногтями и суставами наружу — пытки Святой Инквизиции…
А причем же тут картины? Я знаю, я тебе чужая, но за что ты так … жестоко! несправедливо! мерзко… поливаешь грязью мои картины. Неужели ты не видишь, что этот черный цвет, и смрадный запах только портят яркость? Зачем замазывать прекрасному танцору глаза, горящие огнем? Он что, от этого лучше стал?! Именно стал, картина не причем, он был в моей душе!
…а зачем все эти иглы? Любоваться на крик, внемлить слезам? Сможет ли художник взять кисть и рисовать, рисовать, как одержимый, и жить этим, и холить и лелеять в своей душе образы, красивые, счастливые, несчастные, уродливые, но все живые…
И не надейся. Я не заплАчу. Заплатишь ты. И слезы сушит новый образ… Там умираешь ты…
… что стоят слезы? Ничего. Но если пальцы сломаны, и никогда не смогут взять кисть, и рисовать, рисовать, рисовать….
Что ж, тогда и слезы могут написать картину, прекраснее земной. Нельзя убить то, что не видно глазами… В душу иголки не вгонишь, и не вывернешь талант.
