Фифа

Автобус легко мчался по заснеженным улицам.
На Урале, где она родилась, были суровые снежные зимы. Она любила высокие сугробы, запах снега, и хруст под ногами.
В Приморье природа по-своему хороша. Деревья низкие, кустистые. Осень слепит богатством и многообразием красок , но зимой мерзлая земля почти полностью открыта. Жалкий мелкий снежок вьется под ногами. Везде из-под снега торчит сухая трава.
Ленка тосковала по своим родным звенящим соснам, по снегу, по душистому морозцу. Но на Дальнем Востоке была дымная пьянящая осень, не хуже, чем на Урале. Это любимое ленкино время года, когда пахнет кострами, и природа погружается в задумчивую истому. Там прямо над головами нависали звезды, с которыми Ленка любила разговаривать еще с детства.
В сумрачной Германии ни тебе звезд, ни снегов. Одни дожди. И все вокруг словно выхолощено, идеально прилизано, как будто веничком прошлись.
И вот Зауралье встретило Ленку светлым и добрым утром. Она решила, что это хорошее предзнаменование. Тяготило только чувство вины перед родными. Оставила детей на неопределенное время, устроила в школу. Ничего никому не объяснила. Родители не спрашивали, словно боялись, что их догадки подтвердятся. А догадаться было не сложно. Сорвалась в мгновенье ока, даже не погостила толком. Сказала только, что ушла от Андрея, устала от пьянок. Родители понимали, что это только половина правды, но в душу влезать не стали, придет время – сама все расскажет.
Погружена в невеселые мысли, Ленка не заметила, как автобус выехал на окраину города, и очнулась, услышав название нужной остановки:
— «ПОАТ 1». Следующая…..
Она уже не слышала голоса водителя. Вот она проходная. Она плохо помнит, как
вошла, как разговаривала с охраной, как ждала в крохотном вестибюле Сергея. Стук собственного сердца заглушил все. Ей казалось, что этот стук слышен всем, поэтому на нее с любопытством посматривают.
Шаги! Его шаги! При тусклом освещении, она все равно увидела, как он старался сдержать улыбку, а глаза его излучали счастье. Он был рад ей! Легко сбежав по ступенькам, он двинулся к проходной, прихватив под руку растерявшуюся Ленку. Они оказались на улице.
— Ты сумасшедшая!
— Я знаю!
— Оделась легко, так и замерзнуть недолго!
— Я хладолюбивая. А что у тебя с лицом?
Вдоль всего лица Сергея тянулись кровавые бороздки, как будто кошка прошлась
когтями. Выглядел он очень осунувшимся и похудевшим.
— Пойдем, здесь на углу «Пельменная». Поговорим.
Они пошли по протоптанной узкой тропинке. Ленка с первой секунды поняла, что
конспирация стала жестче. Это был его родной город, где все знали его и его домочадцев. Поэтому, не смотря на свой ликующий вид, Сергей держался на расстоянии. Но Ленку это не пугало. Она наслаждалась звуком его голоса, улыбкой, теплом его взгляда. Она больше не чувствовала себя одинокой.
Устроившись поудобнее, они наперебой забрасывали друг друга вопросами и рассказывали, как жили все это время.
— Я даже растерялся. Читаю: «Я к тебе еду!». Даже ответить уже не успеваю, — упрек звучал ликующе.
— Отговорить хотел?- заглянув в глаза, спросила Ленка.
— Конечно, Лена! Ну что я могу сделать для тебя? Ты пойми. Одной с детьми тебе
будет очень тяжело. Я не потяну две семьи, — оправдывался Сергей.
— Никто тебя и не просит.
— Ну, как тебе объяснить? Где ты будешь жить? Где работать? Куда детей
привезешь? Ты же видишь, какой маленький город. Провинция. Что ты тут делать будешь?
— Что все делают? То и я. Жить буду, работать, — спокойно ответила Ленка.
— Удрать из-за границы, от мужа! С двумя детьми! В никуда!
— Да что ты заладил: что, да как. Сегодня сниму жилье, завтра пойду работу
искать. Устроюсь – детей привезу.
— Как у тебя все просто. Я здесь вырос, образование получил, работал уже, и то, с
трудом устроился. А у тебя даже прописки нет. В посудомойки пойдешь?
— Пойду, если придется, это же не навечно.
Расстались, так ни о чем и не договорившись. Сергей вернулся на работу, Ленка
помчалась изучать объявления на ближайшей автобусной остановке. Возле доски с объявлениями вертелся какой-то дед. Заприметив приезжую дамочку, подошел, услужливо заговорил:
— Квартиру подыскиваете, девушка?
— Да, вот пытаюсь.
— А я, в аккурат, полдомика сдаю недорого.
— А где?- заинтересовалась Ленка.
— Да здесь, близехонько, троллейбусом три остановочки будет. Может
посмотреть желаете, я покажу. И дрова сродственник продает недалеко от нас. У нас печка в доме-то. Ну что, поедем?
— Поедем, — согласилась она.
Ленка никогда в жизни не снимала жилье. Практичность же не была ей присуща
вовсе. Сергей был трижды прав, что ей одной жить будет очень трудно. Росла она в любящей семье, училась среди верных подруг, взрослела под заботливым крылом замечательных педагогов. Гарнизоны были маленькие, и люди в них все были друг другу свои. Германия надломила ленкину душу. Здесь впервые она познала неприязнь к себе со стороны разных людей, и хороших, и не очень. Но считала это заслуженным и принимала, как Божью кару. В ее натуре накрепко сформировалось чувство справедливости. И пока Ленке удавалось идти с ним в ногу.
Полдомика утонули в снегу, во дворе колодец, за воротами колонка с водой, пригодной для пищи. Удобства на улице, в конце огорода.
Расплатившись с хозяином за жилье и дрова, Ленка бросилась обустраивать быт. Натащила из близлежащих магазинов постельные принадлежности, необходимую кухонную утварь. Все отмыла, нагрела воды, вымылась в тазике, как смогла, и бросилась писать письмо родным. Весь день мысли ее были заняты делом, а ночью стало нестерпимо тоскливо. С детьми она еще не расставалась никогда, ни на один день. И даже безумная радость от встречи с Сергеем не смягчила боли разлуки. Долго не могла она заснуть, пытаясь хоть как-то спланировать свое будущее.
Утром Ленка помчалась на поиски работы. Хозяин предлагал ей вчера:
— У нас, на мясокомбинате можно устроиться, сардельки крутить, пойдешь ли?
Это было выше ее сил. Только сарделек она еще не крутила, а так уже кем только
не работала. Сначала звонок Сергею. Она обещала держать его в курсе. Хорошо, что в городе работают телефоны-автоматы.
— Сереж! Привет!
— Привет! Ты где?
— На «Незнамовской». Вчера сняла полдома. Дрова даже купила, перевезти надо.
— Понял, понял. Говори: откуда и куда.
Ленка назвала адреса.
— Сегодня возьму машину и переброшу, с работой ничего еще не узнавала?
— Только иду, поругай меня, на удачу.
— Звони, если что.
— Пока.
«Если что?» Хоть бы советом помог. Но надеяться на кого-то было не в ее
правилах. Весь день она ездила по объявлениям, и везде одно и то же. Без прописки не брали, или брали на низкооплачиваемый, неквалифицированный труд. Ленка совсем не желала садиться Сергею на шею. Она должна была суметь прокормить семью сама. Шел январь девяностого года. Никто тогда еще не знал, что трудности, кажущиеся временными, растянутся на долгие годы.
Энск поразил Ленку мрачными лицами. Все поголовно были одеты в шубы и полушубки «из чебурашек» черного или темно серого цвета, и шапки-«формовки». Остановки были заплеваны семечками и забросаны окурками. В лицах людей редко можно было прочесть приветливость. В глазах горожан озлобленность, безнадега или равнодушие. Живые лица встречались крайне редко, словно Ленка попала на другую планету. В своем пальтишке с асимметричным воротником, туго стянутым ремнем, в норковой шляпке, Ленка обращала на себя внимание. Но, замерзнув до чертиков, она решила, что отличается от местных жителей красным носом и обмороженными ушами. Прикупив на бегу у бабульки ажурный шарфик, Ленка одела его под шляпку, как дореволюционная барышня, что делало ее еще забавнее.
Устав от бесполезной беготни по городу она ехала в троллейбусе, не зная, куда и зачем едет. Пыталась вспомнить, кто-то советовал пойти в ПТУ, там иногда дают общежитие, на что Ленка отвечала, что с жильем у нее вопрос решен. Но работа в ПТУ с ребятами ей казалась более приемлемой, чем мыть посуду, или крутить сардельки. Но где эти ПТУ искать? Все надо завтра начинать сначала. А сегодня почему-то не хочется возвращаться в эту мрачную избушку с низким потолком и обшарпанным, полу-провалившимся полом.
Троллейбус, плавно описав круг, развернулся и остановился в кольце конечной остановки. Все вышли. Вышла и Ленка. Огляделась по сторонам. Это совсем рядом с предприятием Сергея. А что это за здание из серого кирпича? На крыше красуются огромные красные буквы «СПТУ – 5». «Как нарочно», подумала Ленка и пошла на разведку. Она так устала от переживаний за последние дни, что уже ни на что не надеялась. Шла, потому что так надо.
В училище Ленка вежливо поинтересовалась у секретаря насчет работы. В это время из кабинета директора вскочил вертлявый рыжий мужичок с цепким, острым взглядом.
— Кто такая?
— Работу ищу?
— Семья есть?
— Муж офицер, служит не здесь. Двое детей школьного возраста.
— Профессия?
— Учитель пения.
— Ба! На ловца и зверь бежит!.
Ленка не успела опомниться, как оказалась в кабинете директора.
— Вот, Борис Петрович! Жена офицера. Педагог. Ищет работу.
Директор, очень представительный симпатичный мужчина, с одной только
особенностью. Его взгляд был неуловим. Он смотрел с прищуром, внимательно, изучающе, но встретиться с ним глазами было невозможно. Позже Ленка поймет, что это есть суть этого человека. Неуловимый взгляд профессионального жулика.
— Мастером на группу пойдете? — спросил директор.
— Я вообще-то никогда в профтехобразовании не работала.
— Группу дадим хорошую. Художники-оформители. Почти все девочки. Первый
курс.
— Когда-то я работала художником оформителем на Дальнем Востоке, но
в детском саду. Я только любитель.
— Зато педагог, а это, прежде всего. Практику у них будет вести художник, а ваша
задача, чтобы ребятишки не пропускали занятия, уроки учили, не нарушали дисциплину, так сказать, Где устроились? Может комнату в общежитии дать?
— Нет, спасибо, я уже нашла жилье.
— Вот и хорошо. Завтра с утра представим вас вашим воспитанникам.
Ленка не успела опомниться, как оказалась на работе. Где же телефон-автомат?
На здании учебного корпуса, как по заказу.
— Привет, Сереж!
— Привет! Ты обедала? Где ты?
— Я работу нашла. Мастером в ПТУ-5, рядом с тобой, представляешь?
— Подходи к пельменной, — голос его звучал сдержано, но ласково.
— Уже бегу, — обрадовалась Ленка.
Сергей опасался всерьез, что она просто свалится от всей этой беготни, и
старался , по возможности ее отловить , чтобы накормить.
— Дрова тебе перевез, а вечером из дома мне не уйти, сама-то сможешь
перетаскать?- он смотрел на нее испытующе, словно не знал раньше. — Полмашины! Домишко никудышный, чем ты смотрела?
— Все нормально, ты лучше расскажи, кто тебя так разукрасил, женщины меж
собой делили?- отшучивалась Ленка.
— Да мать. Она за Татьяну готова глаза выцарапать. Как будто она ее дочь, а не
невестка.
— Заслужил?
— Ну да, запил слегка. Татьяна пожаловалась матери.
— Да, здесь тебя есть кому в руках держать и без меня. Из-за тебя от общежития
отказалась.
— Зря. Замучаешься со своей избенкой.
— Все, пора дрова перетаскивать, уже темнеет. Адрес мой знаешь, где работаю,
знаешь. Бежать надо.
Вот уж когда Ленка вспомнила бурлаков. Нагрузив доверху хозяйское старое корыто дровами, она за проволоку тащила его во двор, а затем складывала в поленницу. Давно уже работала она при свете луны, но завтра надо было на работу. Хозяин сказал, что дрова могут украсть. И Ленка возила корыто до поздней ночи. В поленнице их оказалось не так уж и много. Сегодня она сама топила печь, своими дровами. Опять наспех мылась в тазу. Засыпать все равно было тошно. Лица детей стояли перед глазами. Уткнувшись в подушку, Ленка дала волю слезам. Когда она их сможет забрать? Здесь такой мороз. Они такие хрупкие. Избенка и правда никакая. Чуть печь остынет – холодно.
На какое-то мгновенье ей стало страшно. Она внезапно ощутила, что разрушила все, что было у ее детей: дом, семью, налаженный быт, а взамен нет ничего и неизвестно когда будет, и будет ли? К сердцу подступил неприятный холодок. Но приступ прозрения длился недолго. Усталость взяла верх? и Ленка выплакав свое горе, забылась тяжким тревожным сном.

…

Группа художников состояла из 39 подростков пятнадцати лет. Половина
Мальчиков. Несколько человек из области, живут в общежитии. Это удобно: на 4 этаже общежитие, на первом мастерские художников, рядом учебный корпус, и отдельно производственные мастерские, где практикуются оебята с заводскими специальностями. Основная масса детей из города. Кто-то учился в художественной школе, кто-то поступил учиться, потому что училище на гособеспечении. Детей кормили обедами бесплатно, выдавали форму, платили тридцать четыре рубля стипендии. Это были крохи, но многие и этому были рады. В маленьком рабочем городе, где перестали существовать почти все предприятия, большинство населения бедствовало. Были и «блатные». Два мальчика. Один тихушник, белобрысый прыщавый подросток. Очки придавали ему вид задумчивости. Но никто так за три года и не узнал, были ли там вообще какие-нибудь мысли. Мать его когда-то была заместителем директора по воспитательной части одного из училищ, и теперь ее любимое позднее чадо держали в группе из жалости к матери, которая сидела дома на инвалидности, а отец производил впечатление глубокого беспомощного старца. Ходил
Костя каждый день без учебных принадлежностей, и не раньше, чем ко второй паре. Даже на практику приходил без всего. Никакие уговоры не помогали. Он просто тупо молчал.
Второй был посложней. Высокий, симпатичный, бойкий, и очень активный во всех шалостях и глупостях, на которые способны подростки. Учиться не желал, на занятия ходил кое-как, уроки и вовсе не учил. Повлиять на него было невозможно, а группу баламутил он изрядно. Родители Алеши были какие-то шишки из директорского окружения, и Ленке сразу дали понять, что эти мальчики «хорошие», т.е. трогать их нельзя. Были дети одаренные и не очень. Смышленые и трудолюбивые смешались с бездельниками, которых надо было заставить учиться.
Только что закончился первый семестр, а уже побывало на группе 4 мастера-воспитателя и все ушли, не выдержав этой термоядерной смеси их шустрых, лукавых, готовых каждую минуту высмеять любого, подростков. Брешь необходимо было закрыть, вот почему так обрадовался рыжий мужичонка Ленке. Он был замом директора по воспитательной работе, пьяницей, бабником и плутом.
Мастер, который вел практику, был старый дед, он умел хорошо сколачивать и обтягивать ватманом стенды, писать рубленым шрифтом и рисовать кривые деревья. Они у него получались яркие, романтичные, влюбленные. В них Степан Аркадьевич выражал все свои эмоции. Говорить он не умел, и объяснял это тем, что художники выражают свои мысли кистью. Практика проходила удивительно плодотворно. Дети разбредались по всему первому этажу, носились по улице. Кого-то удавалось отловить и заставить делать что-нибудь полезное. Кто-то пытался сам выполнять задание. Были и целеустремленные дети. Им приходилось нелегко.
Живопись и материаловедение читал молодой учитель Геннадий Петрович, который уже лет пять привозил справку о том, что учится на третьем курсе художественно-графического института. Уроки вел честно, но работу свою, конечно, не любил. Был он добрый, но какой-то бесхребетный. Любой мог его отчитать, как мальчишку, и часто незаслуженно, но он только оправдывался, отчего выглядел еще более нелепым.
Общеобразовательные предметы велись в училище по-разному. Программа ПТУ упрощена до предела. Были учителя-трудяги, они могли научить любого и делали это добросовестно, были халтурщики, или просто горемыки, которые по разным причинам тащили воз, потому, что не было выбора у них в этой жизни.
Ленка впервые попала в столь сложную для нее ситуацию. Начала она с посещения уроков. Посмотрев пару дней на все это, пообщавшись с ребятами, поехала по квартирам знакомиться с родителями, чтобы заручиться их поддержкой. Ни о ком не сказав плохого слова, она выразила пожелания, чтобы ребята занимались серьезно, не забывали необходимые принадлежности, не опаздывали, готовились дома к занятиям. Большинство родителей откликнулись на ее призывы. От «блатных» потянуло душком высокомерия и нежелания снисходить до уровня какой-то мастерицы.
Понятие дисциплины в группе отсутствовало. На уроках Ленка, как могла, вынуждала ребят заниматься делом. Учителя почти все охотно пускали мастеров на уроки. Дело делали общее, все это понимали. А, когда мастер в классе, меньше хлопот.
Урок физики. У доски Николай Васильевич. Это невысокий, худой, очень усталый человек с добрыми и умными глазами. Много лет он преподавал в институте, печатал научные статьи, но в связи с происходящими переменами в стране попал под какое-то сокращение. Скорее всего, его место кому-то приглянулось, и оказался он здесь, где ни предмет его, ни он сам, ни для кого не представляли интереса. Говорил он тихо. В классе стоял откровенный ор.
Ленка вошла в класс, когда урок уже шел. Встала сзади ребят, облокотившись на стену. На предпоследней парте заводил всех озорного вида белобрысый мальчишка в веснушках, Сашка Белоусов. Он выстукивал ручкой на парте ритм популярной песенки, и все веселились. Ленка подошла сзади, мягко забрала ручку, раскрыла тетрадь и показала глазами на доску. Сашка пригнулся к парте и, оглядываясь, то на ребят, то на Ленку, снова начал стучать. Теперь уже вся группа следила за тем, что будет дальше. Ленка снова поправила тетрадь и ручку и отошла на место. Учитель у доски продолжал что-то объяснять. Сашка повторил свой маневр, только теперь с оттенком наглости, т.к. зрители ждали, как выбежит из класса очередная «мастачка». Страсти накалялись. Ленка понимала, что если сейчас не заставит его заниматься, то станет пятым сбежавшим мастером. Внутри нее поднималась волна злости. Сердце стучало у самого горла.
В общем гуле голосов, она слышала только ровный стук своих каблуков. Они стучали во всем теле, в висках. Несколько шагов и Сашка, крепко ухваченный за шиворот, повис, как котенок в руке Ленки. Резко выдернув его из-за парты, она швырнула его прямо в дверь, которую он с шумом распахнул, вылетев в коридор. Крепко сжав губы, Ленка так же размеренно четко вышла в коридор, и схватив за грудки растерявшегося Сашку, прижала его в угол, встряхнув, что было силы. Голос стал низким и злобным, слова звучали медленно и угрожающе:
— Если ты, мразь, не прекратишь выпендриваться, раз-дав-лю, как гадину, понял?
Сашка понял, но показать откровенно, что проиграл, не хотел, кроме того, от
унижения едва сдерживал слезы. Был он всего лишь шкодливым ребенком, которому еще не было пятнадцати. Он попытался одернуть пиджак, но Ленка держала его цепко:
— Ты понял меня?
— Понял, понял – отступил Сашка, но Ленка не дала ему опомниться. Прием был
жестокий, но необходимый. Таким же броском Сашка влетел в класс и, недовольно озираясь, сел на свое место. Голова Ленки разрывалась от бешеной пульсации. Она ровным четким шагом зашла в класс и встала на прежнее место с мрачным, даже злобным выражением лица. Сашка склонил голову над тетрадкой. В классе стояла полная тишина. Николай Васильевич, оценив обстановку, стал продолжать урок, как будто ничего не произошло. Ребята и девчонки постепенно выходили из шокового состояния и принимались за работу. Хрупкая на вид «мастачка» , показавшаяся сначала безобидной и даже доброй, оказалась настоящим чудовищем. Что тогда подумали ребята, она не узнала, только после этого, начали ее признавать. Она никогда не напоминала о случившемся и вела себя приветливо, как обычно, но стоило ей нахмуриться , ребята понимали, что что-то не так. Иногда внушением, иногда уговорами или нажимом, ей удавалось кое-как справляться с текущими заботами. Хотя этот случай она запомнит на всю жизнь. Это единственный случай в ее многолетней практике работы с детьми. В тот день Ленка слегла. Приступ головной боли в результате перенесенного стресса терзал ее два дня. Хорошо, что это были выходные. Было время прийти в себя.
С Сашкой они подружились, т.к. пакостить он перестал, но училище все- таки не закончил. Стал отпрашиваться из общежития с ночевкой к брату. Ленка сначала отпускала. Потом стал возвращаться с опозданием, а потом и с запашком спиртного. Ленка забила тревогу. Обложила запретами, не пускала к нему друзей и брата. Ничего не помогало. Мальчишка не злой, не хулиганистый, но шкодливый. Пришлось мать вызвать.
— Забрали бы Вы его Любовь Михайловна. Научат его глупостям, что потом
делать будете? Непоседа он, возле родителей надо подержать, пока повзрослеет.
Семья у Сашки трудовая. Мать не сразу решилась забрать сына, в селе учиться негде. Но позже устроили его на МТС, и стал наш Сашка не клубным художником, как мечтала мать, а механиком, зато все у него в жизни сложилось, как надо.

…

В обязанности группы художников входило ухаживать за зелеными насаждениями в училище и вокруг него. Как-то Ленка копалась с девочками на четвертом этаже учебного корпуса в декоративной клумбе.
— Елена Петровна! К Вам пришли!
Перед Ленкой стоял среднего роста розовощекий, усатый милиционер и
приветливо улыбался.
Поздоровались.
— Вы ко мне? — спросила Ленка.
— Да…
— Вы чей-то папа? Проходите, слушаю Вас, вот только руки, видите? Извините, — заторопилась она.
— Да тут такое дело… там у меня в машине Сергей.
— А что случилось? — испугалась Ленка.
— Да ничего. Мы хотели вообще-то Вас забрать. Домой подвести.
— А Вы, извините, кто?
— Брат я ему двоюродный, росли вместе. Михаил.
— Очень приятно, а я испугалась. Раз милиция, значит арестовали, — улыбнулась она приветливо.
Сергей был пьян. Первый раз он пришел в жалкую ленкину лачугу почти
невменяемым. Михаил извинился и ушел. За работой Ленка не замечала течения времени. Они давно не виделись с Сергеем, иногда она звонила ему, но на работе голос его был всегда чужим и официальным. Разговаривать не хотелось. Уложив его на древний хозяйский диван, она смотрела на него, и мысли ее были невеселыми. Андрея она не прощала за пьянство, а, по сути, за нелюбовь к ней, за черствость. Хотя он был мужем ей и отцом ее детей. А этот чужой человек завладел ее сердцем и душой. Как покажет она его детям? Когда-нибудь придется им все объяснять. Как спасать его от этой страшной болезни? И вообще, как жить дальше, она не знала.
Было темно, в печке краснели, догорая последние угольки. Становилось прохладно. Сергей проснулся, пошел за дровами. Ворча что-то неразборчивое, он накидал дрова в печь так, что она не стала закрываться, тогда он с размаху ударил по дверке ногой так, что вывернул топку углом наружу, т.е. практически вывел из строя печь. Что-то еще пробурчал и ушел.
Ленка окаменела. Она хотела бы заплакать, но не могла, слез не было. Только
теперь до нее дошло, что за все время, что она прожила здесь, это два месяца, он только один раз приходил к ней. Посмотрел, как устроилась, остался очень недоволен избушкой. Сказал, что общежитие нужно просить, пока не поздно. Ленке не хотелось встречаться с кем бы то ни было на глазах у сотрудников училища, и общежитие она отвергала напрочь.
Кроме перевозки дров, он ничем ей ни разу не помог и даже не предложил помощи. Они изредка встречались в городе. Он был скован, откровенно боялся встретить знакомых. Ей казалось, что она стала для него обузой.
Теперь, после такой выходки, это стало окончательно ясно. «Там, в краю далеком, чужая ты мне не нужна». Больно. Как больно. Неужели это конец. Ленка просидела всю ночь возле сломанной печки, поддерживая огонь так, чтобы она не дымила. Утром, придя на работу, сразу стала звонить Сергею. Кто-то же должен эту печку теперь чинить.
— Его сегодня нет — ответила трубка чужим официальным голосом. Вот и поговорили.
На работе все было неплохо, только Ленкина свободолюбивая натура никак не
воспринимала отжившие порядки, которые еще царили в российской глубинке. Перед каждым уроком она должна была построить группу в две шеренги. Помощник мастера рапортовал:
— Товарищ преподаватель, группа сто десять в количестве стольких-то человек к
уроку спец технологии построена.
— Здравствуйте, ребята.
— Здравствуйте, товарищ преподаватель, — неслаженным хором отвечали ученики.
Только после этого преподаватель разрешал заходить в класс. Конечно, многие
нарушали эти глупые правила, но в основном придерживались, особенно мастера. Бесило Ленку и то, что детей вынуждали носить кургузую синюю форму. Она плохо сидела, не грела совсем и уродовала детей. Но на этом настаивала администрация. Позже Ленка узнает, какую выгоду черпали из гособеспечения административные деятели. И чтобы оправдать свои интересы, они до хрипоты доказывали нерадивым мастерам вроде Ленки, что форма необходима. Она дисциплинирует и выравнивает всех в материальном плане. А девочкам по шестнадцать лет. Они такие хорошенькие в своих, пусть единственных платьицах, или брючках и джемперах. Особенно суровой зимой девчонки любили носить брюки и джинсы. В юбках из дешевой казенной ткани было холодно. Дети под руководством мастера получали форму и расписывались за нее. И, конечно, все отказывались от мутоновых шапок ушанок. Из этих шапок начальнички шили роскошные шубы своим женам и любовницам. Гособеспечение было бездонным колодцем для жулья.
Финансирование и отчетность были столь гибкими и мутными, что за руку поймать никого было нельзя, хотя все знали, что за десять лет правления Бориса Петровича, училище из лучшего в области превратилось в самое захудалое. А он при этом оставался другом своих начальников профтехобразования города, которые тоже прикармливались у него.
Ленке попадало на каждом педсовете. За то, что детей перед началом урока заводит в класс и заставляет приготовиться к уроку к приходу преподавателя. Надо строить! Надо!
Ленка не понимала, зачем надо ребят строить, и кому это надо. За то, что ходят они в нормальной одежде. Богатых все равно нет. Все одеты скромно, но неплохо. Видеть эти пиджаки синие, особенно на девочках, было невозможно. Заодно влетало и, за все ребячьи проделки, как положено, за двойки и т.д.
Работать было трудно. Люди деликатные знакомились с ней постепенно, кто
понаглей, откровенно приставали с вопросами про личную жизнь. Откуда приехала, к кому, где семья. Ленка выкручивалась и не говорила почти ничего, чем заинтриговывала еще больше. Одежда Ленки, прическа, манеры еще носили тот шарм, который остался в ней от прежней жизни. В мрачном нищем Энске она бросалась в глаза. Через пару лет этот лоск сойдет, но пока…У Ленки не хватило хитрости закосить по серую мышку. Меньше бы ударов приняла. Но она подставляла свой глупый лоб на каждом шагу.
Звонки на работу Сергею ничего не дали. Каждый раз трубка отвечала разными официальными голосами:
— Его нет.
Ленка почувствовала себя брошенной. После всего, что их связывало уже три года,
это было предательством.
Решение созрело мгновенно. Училище – дрянь. Избушка непригодна для жилья. После того, как Ленка ее основательно отогрела, изо всех углов полезли мокрицы, обнаружилось, что между половицами щели законопачены тряпками. На улице туалет стоит значительно выше колодца, и на довольно близком расстоянии. Помойка оттает можно сразу вешаться. Дома эти давно нежилые. В них люди иногда появляются, протапливают и создают видимость, что живут, чтобы после сноса получить жилье.
Ленка написала заявление по собственному желанию, сославшись на семейные обстоятельства, и уволилась в один день. Рыжий сокрушался:
— Надо же, как не везет группе, а? Только привыкать стали.
И опять Ленка спешит. Только бы успеть, чтобы не встретиться с ним. Уезжать
отсюда, из этого мерзкого городишки. К детям, к родителям. Работать можно везде. Она быстро собрала свой нехитрый скарб – отправила маме почтой несколько посылок, собрала вещички и направилась в аэропорт. Билеты зимой свободно. Взяв билет, она долго ходила мимо телефона-автомата. Душа раздваивалась:
— Надо проститься. Он будет искать меня.
— Не будет искать, а если и будет, что с того? «Ты для него – никто!» — эхом
отозвалось прошлое.
— Ну, хоть голос еще раз, на прощанье услышу.
— Дура! Надо просто исчезнуть из его жизни. Ему некого винить, — спорила она сама с собой.
— Да, но он болен.
— У тебя дети, для них надо жить. Отец уже в аэропорт выехал, дети ждут.
Сколько не убеждала себя Ленка, а все-таки набрала еще раз номер:
— Горелов слушает.

( продолжение следует)