Загадай на медунице

На берегу реки на старом мосточке сидят два мужика Один лет сорока, с иссиня черными волосами, и чертами лица обрусевшего кавказца, невысокий, с продолговатым шрамом на правой руке. Другой намного моложе, ярко-рыжий, небольшого роста, но плотный, жилистый. Оба свесили босые ноги в воду, расстелили между собою газетку, на которой поставили стаканы, бутылку водки, положили несколько огурцов, помидоры, хлеб. Рыжий смотрит на черного с некоторым испугом и тихо, словно разговаривая сам с собой, ноет:
— Слушай Артурый, а может не будем, уже вторую неделю пьем, детей не вижу, а вчерась полбани раскатал по бревнышку- все спички искал, а потом в огороде пугалу морду бил и кричал на всю деревню, откуда у него мои кальсоны ?
— Не гнусавь, без тебя тошно.
— Да я то, что из дому вышвырнут, кому я нужен, да и перед детьми совестно…
— Нашел когда о детях помнить, ты же давеча орал, что они не твои, а рыжие оттого, что твоя баба их с мальства втихаря подкрашивает, маскирует.
— А ты не брешешь, не мог я такого наговорить.
— Клянусь мамой! Или ты мне ни веришь?
Рыжий ничего не ответил, откупорил бутылку и, налив полстакана, залпом выпил. Черный усмехнулся.
— Ладно, не дергайся. Ты у нас парень – хоть сейчас на подиум, вышвырнут, через час другую найдем. Вон Ленка — продавщица, как глаза на тебя пялит! Не успеешь за пузырем войти, она сразу же: «Коленька, Колюшечка, тебе беленькую али красненькую, с закусочкой али без…» А сколько раз в долг давала. Ну чем не баба для настоящего мужика, и душу понимает и наши потребности…
— Вот именно, потребности… Твою Ленку только ленивый не тискал, перед каждым мужиком с улыбочкой, да в стойку, не зря ее шоферня за свою держит, безотказна, что бензин, была бы спичка.
— Ну ладно, что шалава, то шалава…А вот Клавка, учетчица, не баба, а ураган. А какие телеса, какая мощь! Таких и в округе то — раз, два и обчелся.
— Этот ураган по тебе прокатит, не икнет. Вспомни как она своего бывшего харей в поросячье корыто тыкала, когда он напарывался.Ты мне тоже такую славу сватаешь? Моя, хоть и шумит за пьянку, да ни разу рукам волю не давала…
— А чем Наташка Налимова плоха, и молва о ней добрая, не из гулливых.
— А ты дома у нее был? Пока до кровати дойдешь, три раза спотыкнешси, у моей в сарае чище, чем в ее в хате. Нет! Я к порядку привык, а хлеб брать с чистых тарелок.
— Слушай, да ты капризней любой девки будешь, на тебя угодить, что поле тенью измерить. А чем библиотекарша Лидка плоха, и чистюля, и гуляет только с интеллигентами. А их у нас в деревне не больше, чем страусов.
— А ты с ней разговаривал? У нее же на всю жизнь два предложения. А вы читали, а вы читали, а вы читали, а вы читали… Я ракомендую, я ракомдую… Как то зашел на бутылку у нее одолжить, так она битый час мне мозги чесала, как водка пагубно влияет на индохренную систему…
— Какую, какую?
Рыжий, замялся, понимая, что сказал, что то не то.
— Ну, ту самую, что в организме человека обменом веществ заведует.
— Мы, что с тобой склады ходячие, а еще техникум кончил. Система называется не индохреновая, а индокреновая, то есть не позволяющая организму свалиться, понял.
— А ты откуда знаешь?
Черный почесал затылок.
— Хотел тебе соврать, да не буду. Тоже как-то к Лидке зашел на поллитру стрельнуть, да на такую же лекцию нарвался.
Мужики замолчали. Черный разлил водку, нарезал крупными кружочками огурцы, поднял стакан.
— Слушай, Рыжий, по-твоему, выходит во всей деревне и путной бабы не сыщешь. Ну так вот, я пью за ту кандидатуру, что сейчас обозначу. Уж против нее, ты точно возражать не будешь. Молода, красива, всегда по моде одета, в маникюрах, а ходит-то как, ходит! Плывет, всем лебедям на зависть.
— Это ты про Людку бухгалтершу?
— Про нее, а ты как догадался?
— Да из молодых, только она одна в девках засиделась, все прынцика дожидается. А у самой под маникюрой ногти черные. Да и потом, что связываться, с молодухой, ей же семья нужна, дети. Это же вроде как по второму кругу жизнь начинаешь. Пеленки, распашонки, опять не спи ночами, новый дом заводи, родня еще неизвестно какая попадется… Нет! Молодые меж собой пусть сами разбираются, а нам нужна, что посолиднее, понадежнее…
— Да, тебе подавай с квартирой, машиной, да еще и с детьми готовыми и, естественно, твоими.
— А к чему с чужими связываться, свои и роднее и теплее, и милее, а чужой, он и целует чужим.
— Ну ладно философствовать, Диоген из бочки местного разлива, давай за нас, за мужиков, за нашу мужскую дружбу, настоящую, что бабам и не снилась.
Черный поднял стакан и, прищурив глаза, выпил. Рыжий пить не стал.
— Ты чево? А ли тост не по нутру?
— Сам не знаю, видно за эту неделю упился здорово, такое ощущение, что в душу помои лью, а не водку.
— Куда?
— В душу.
— Ну, ты даешь, это же надо, о душе вспомнил, а ты часом не поэт?
Рыжий посмотрел на небо, затем на реку.
— А что, поэты не люди? Ты сам то песни поешь, а кто их сочинял — поэты.
— Выходит, и ты, стишки пишешь.
-Я не пишу, они у меня как бы сами в душе рождаются, и живут сами по себе.
-Ну ко, почитай, что ни будь из незаписанного.
Рыжий достал сигареты, закурил.
-А ты поймешь?
— Постараюсь.
— Ну, тогда слушай:

И умирая — люди не уходят,
И обрывая фразы — говорят,
И в очень малом, — многое находят,
И, скованные холодом — горят!

Черный аж присвистнул.
-Слушай Колян, а ты не дурак. Это ты лихо про слова, что оборванными достают.
Черный налил себе, поднял стакан:
— Ну, давай за твои неумирающее — незамерзающие!
Николай дотронулся до стакана, но снова пить не стал.
— Чего опять не так? — спросил раздраженно Черный. – Небось, вчера от благоверной досталось, да плюнь ты на нее. Таких, как она в городе на каждом перекрестке толпами, и у всех, как у твоей, даже лучше. Сейчас приди домой да кулаком ей по почкам, что б знала, как мужа уважать, а не поймет — не грех и в ухо. Главное, что б следов не было, в милиции, что б нечего показывать. Давай пей, а то я обижусь.
Николай даже не дотронулся до стакана, а, улыбаясь, смотрел на речку. Черный явно злился, он уже не говорил, а кричал на Николая.
— Ты, чего оглох? Говорю, пей, значит пей! И нечего таращиться на речку, в ней спирта нет. Понял! Нет?! Нам пора уже за вторую браться, а мы еще первую не уговорили.
Николай оторвал взгляд от волн и, так же улыбаясь, посмотрел на Черного.
-А чего это ты к моей трезвости так неравнодушен? Пей, сколько влезет, тебе же больше достанется, да и потом, ты, что хочешь, что бы я весь отпуск с тобою пропил?
— Я твой друг, понимаешь, друг, и пить без тебя я не буду, это предательство.
Николай поднял маленький камушек, лежащий на мосточке, и швырнул его в речку. Потом встал и словно туча навис над Черным.
-Ты на меня не ори, а то я тебя так сейчас швырну по дружески, что ты эту речку на карачках переползешь, да всех раков на дне перепугаешь. А мне домой надо, понял, домой.
— Коля, ты что, я же за тебя в огонь и в воду, мы же с тобой считай с пеленок вместе, а с женой ты сколько, лет десять не больше. Ты же ее после армии привез, а мы вместе выросли.
Голос Черного слегка дрожал, говорил он, почти шепотом трусливо сжав плечи и инстинктивно заслонив лицо руками. Услышав слова Черного о том, сколько лет прожито с женой, Рыжий аж вздрогнул.
— Слушай, а какое сегодня число?
Черный посмотрел на часы с календарем.
— Семнадцатое, а что?
— А ты знаешь, что ровно девять лет назад я женился?
— Ну, девять, это не десять.
— Ладно, к цифрам придираться, у праздников не только круглые даты. Все, я пошел, бывай…
Николай обулся и пошел к дому. По дороге свернул к соседке, своей бывшей учительнице Дарье Захаровне. Она сидела на крыльце дома и перебирала ягоды крыжовника. Увидев Николая почти трезвым, улыбнулась и пригласила сесть рядом.
-А я думала ты сегодня, как и вчера погонялки устраивать будешь, а ты и не пьяный.
Николай покраснел.
-Да вот слегка пришлось опохмелиться, уж больно тяжко было.
-Понимаю, видела, как ты неделю по деревне с Артуром наворачивал, хорошо, что еще дом по кирпичикам не разобрал, баню-то зачем раскатал по бревнам?
-Да спички искал, курить страсть, как захотелось, а на дворе ночь, а я то в бане уснул, до дома так и не добрался…
— Спички!? Курить!?
Дарья Захаровна, посмотрела на Николая, словно в первый раз его увидела. И так звонко, по детски заливисто рассмеялась, что Николай не выдержал и засмеялся вместе с ней.
Успокоившись, он виновато произнес:
— А Вы мне цветов не нарежете для Ларисы, хочу извиниться перед ней, да и праздник у нас сегодня – девять лет как она меня дурака терпит.
— Это ты вовремя вспомнил, ох как во время, протрезвел. Она ведь уезжать к матери собралась, и не из-за тебя, а из-за твоего дружка Артура. Он ведь для чего тебя поит? Пока ты спишь, пьяный он клинья к ней подбивает, лапища распускает, гаденыш, уехать предлагает. Твоя Лариса уже неделю как у меня по ночам с детьми от этого выродка хоронится, ждет пока ты проспишься. Да видно терпение лопнуло. Пока не уехала, иди, проси прощения.
Но Николай её уже не слышал. Он шел обратно к реке, и Артур, увидев его торопливую походку все понял. Он стал пятиться к реке, упал с мостика, мокрый, в тине, стоял по горло в воде и дико вопил:
-Я твой друг, меня обговорили, клянусь мамой, я не умею плавать, ты же знаешь, совсем не умею…
Но Николай как будто не слышал его, он вошел в воду, но ударить не успел. Артур попятился назад, и скрылся под водой. Его не было минуты полторы, затем резко, отчаянно барахтаясь, он снова появился над водой. Теперь он не вопил. Он уже хрипел: спаси, что хочешь, проси. Только спаси, спаси, спаси!!!
Николай схватил его за рубаху, подтащил к берегу.
— Слушай ублюдок, если ты сегодня же не уедешь из нашего села, ты окажешься там, откуда я тебя выволок, ты понял?!
Артур молчал, то ли нахлебавшись воды, то ли соображая, что ответить. Николай не выдержал и с силой оттолкнул бывшего друга, и тот снова оказался там, откуда едва вынырнул. Николай резко развернулся и пошел к берегу. И снова над рекой раздался дикий вопль Черного:
— Я все, сделаю, как скажешь, только спаси! Спаси!