Лето девяносто пятого выдалось странное: переменчивое и непредсказуемое. Погода, словно отчаянная кокетка, по нескольку раз на день меняла наряды, сбивая с толку жителей Петербурга. Вроде бы и солнце палило нещадно, но вдруг откуда-то с залива налетал ветер — и тогда город наполнялся шумом деревьев, вскипающих от его порывов. Хлопали окна. Звякали выбитые стёкла. А на взъерошенной Неве громко всплескивали волны, танцуя у гранитных парапетов. То вдруг средь солнечного дня обрушивался ливень, обильный, по-летнему тёплый и стремительный, и улицы на какое-то время превращались в бурные потоки. Но дождевые тучи рассеивались, и город вновь погружался в жаркую дремоту до следующего нашествия.
Таким застал его Нечаев, вернувшись из трёхмесячного рейса в Арктику. За двое суток, прошедшие с момента, как Антон сошёл с борта корабля в Бергене, он так и не привык к ощущению твёрдой земли под ногами. Перед глазами всё ещё стояли чистенькие улицы родины Грига, сбегающие дощатыми мостовыми к Бю-фьорду, и ставшая привычной за время рейса картина: линии сейсморазрезов на светящемся экране монитора и физиономия усача Вилфреда Шредера за соседним столом в корабельном вычислительном центре.
С Вилфредом, немцем-геофизиком из Бременхафена, они несли на пару долгие двенадцатичасовые вахты на борту «Поларбэра», тот – оператором, а он, Антон, обработчиком сейсмических данных. Вместе с этим улыбчивым парнем, уже по дороге от полигона к Бергену, они в полном цейтноте готовили отчёт, шутливо подбадривая друг друга словами, единственными, известными немцу на русском: дед Вилфреда во время Второй Мировой попал в плен на восточном фронте, откуда и привёз домой эту странную для немецкого уха фразу — «давай-давай».
Вспомнив о Шредере, Нечаев затянулся сигаретой, и тёплая улыбка осветила его лицо.
— Эй, ты меня слушаешь, Антон? – словно издалека донёсся до него голос уже успевшего захмелеть Сысоева.
— Извини, старик, у меня всё ещё голова кругом, — виновато признался Нечаев, усилием воли возвращая себя к разговору. Вдвоём с Димычем они вышли на балкон перекурить, и тот с присущей ему страстностью тут же обрушил на вернувшегося из рейса приятеля последние институтские новости.
— … Так вот… я Сане и говорю: давай, организуем выпуск полярного альманаха. Подключим норвегов, немцев… Тогда уж Лавренёв со своими фиксистскими бреднями не сможет заказывать музыку. И мы, — он многозначительно поднял вверх средний палец, — Сделаем этого мудака!
— А финансирование? – попытался урезонить полёт Димкиной фантазии Антон.
— Была бы идея! — отмахнулся тот, — Я уже закинул её Рудакову, он одобрил. Кстати, ребят из AWI это тоже должно заинтересовать.
Антон представил увлекающегося и безалаберного Сысоева, вечно носящегося с какими-то проектами, среди собранных и пунктуальных немцев из AWI, Института Альфреда Вегенера, знакомых по «Поларбэру», и улыбнулся: Димка – славный парень, толковый геофизик, но совершенно ясно, что организатор из него никудышный.
К счастью, в это время на балкон выглянула раскрасневшаяся Тонечка Скворцова и, стараясь перекричать гремящую за спиной музыку, сообщила:
— Антон, на выход! Там Темерев со свитой прибыл…
Юрий Петрович Темерев, научный руководитель Антона, а по совместительству и вечный оппонент в вопросах реконструкции Канадской котловины, уже пожимал руки высыпавшим в прихожую коллегам.
— Так где тут блудный сын, вернувшийся, наконец, в родные Пенаты? – сквозь гвалт голосов, рокотал в прихожей густой темеревский бас.
— Приветствую вас! – широко улыбаясь, проговорил Нечаев, пожимая руки Юрию Петровичу и его спутникам – ребятам из нефтяного отдела.
Визит Темерева явился для Антона неожиданностью, и он был рад, что старик решил-таки заглянуть к нему на привальную. В кругу их шумного братства морских сейсмиков было принято «проставляться» по возвращении из рейсов, но, как правило, гулянка на дому устраивалась для молодёжи, а для «стариков» накрывался стол уже в Институте.
— А я смотрю, ты неплохо устроился, парень! – произнёс Юрий Петрович, когда пригладив перед зеркалом всё ещё густые, хоть и поседевшие, волосы, прошёл в комнату. Впрочем, слово «комната» совсем не подходило к просторному помещению, служившему Нечаеву кабинетом, гостиной и кухней одновременно, — Что ж это за апартаменты такие, а, Антон? – удивлённо оглядываясь, спросил Темерев.
С «апартаментами», куда переехал Нечаев два года назад, после того, как Ирина, его бывшая жена, потребовала развод, Антону, и правда, повезло. По проекту это чердачное помещение под крышей шестнадцатиэтажного точечного дома на Васильевском предназначалось для собраний ЖСК. Но, поскольку члены жилищного кооператива не отличались большой активностью, правление, сделав небольшую реконструкцию, стало сдавать несостоявшийся «зал заседаний», или попросту Чердак, в аренду. Друзья помогли разжиться Нечаеву мебелью. Её было немного, лишь самое необходимое. Книжные стеллажи Антон смастерил сам. И Чердак стал его домом.
Именно о таком доме всегда мечтал Нечаев: просторном, не разгороженном на клетушки комнат, в которых не продохнуть из-за шкафов и ковров на полу и стенах. Ему хотелось быть уверенным, что даже глубокой ночью, если пришли друзья, соседи не начнут стучать по батарее, требуя выключить музыку и угомониться. И ещё Антон мечтал, чтобы из окон обязательно было видно море. А балкон Чердака выходил на залив…
Разыскав взглядом купол Морского собора над далёким Кронштадтом, Юрий Петрович с улыбкой повернулся к Нечаеву:
— Да… Хорошо у тебя! – констатировал он и, хитровато подмигнув своим спутникам, добавил: — А мы ведь к тебе не с пустыми руками, Антон! — с этими словами, Темерев с ловкостью фокусника извлёк из полиэтиленового пакета какую-то коробку и, требуя внимания, обвёл взглядом присутствующих, – Мы вот с ребятами по дороге сюда ломали головы, чтобы тебе подарить…
— Причём здесь подарки? – опешил Нечаев, — Это же привальная…
— А у кого на днях был день рождения? – в глазах Темерева мелькнули лукавые искорки и он, успокоив жестом заволновавшихся гостей, торжественным голосом продолжил: — У тебя впереди ещё много морей, Антон. И чтобы там не говорили о перспективах геологии, пока мир будет нуждаться в нефти, её будут искать — и искать не столько на суше, сколько в океане. А потому очень скоро, помяни моё слово, морские сейсмики будут нарасхват в любой нефтяной компании. Такие специалисты как ты, Антон, станут штучным товаром. Ты уже — дока…
Взрыв хохота прервал пафосную речь Юрия Петровича: «докой» Нечаева прозвали друзья, после того, как Антон заснул на защите собственной кандидатской во время процедуры оглашения отзывов и выступления оппонентов. И в тот момент, когда Учёный совет обсуждал предложение вместо степени кандидата присвоить ему, Нечаеву, степень доктора геолого-минералогических наук, он крепко спал. Антон оформлял диссертацию в полной запарке, и перед защитой провел несколько бессонных ночей. Доктором наук он так и не стал: это требовало дополнительной волокиты с бумагами, Нечаеву же нужно было уходить в рейс. А вот прозвище «дока» с тех пор к нему прочно прилипло.
— … Так вот, — продолжал Темерев, — Не сомневаюсь, Антон, что твой нон-стоп по морям будет долгим. Ещё не в одном море ты размотаешь косу. Попрошу не путать с девичьей, — с улыбкой уточнил Юрий Петрович специально для присутствующих девушек, возможно не знающих, что коса для морских сейсмиков — это многокилометровый оснащенный датчиками кабель, который корабль во время сейсморазведки тянет за собой, — Даже когда у тебя поседеют виски, Антон, без моря ты не сможешь, это ясно. А потому подарок нам с ребятами хотелось сделать тебе особый… Если б могли – подарили бы яхту. Но, увы, мы не так богаты. А потому решили подарить тебе… — хитро улыбаясь, Юрий Петрович сделал многозначительную паузу, — ИН-СТРУ-МЕНТ… Да, да, попрошу относиться к нашему подарку именно как к инструменту! Инструменту «виртуальных» путешествий… — с этими словами Темерев извлёк из коробки серебряный бокал… — А поскольку виртуальные путешествия не рекомендуется совершать в одиночку, держи, Антон, и второй ИНСТРУМЕНТ! — под громкий хохот присутствующих добавил он.
Нечаев тут же предложил опробовать «инструменты». В них налили коньяк — пустили по кругу, и… вечеринка, прерванная появлением Темерева, стала вновь набирать обороты…
Загремела музыка. На импровизированном танц-поле в центре зала закружились пары. Несколько человек во главе с Димычем погрузились в жаркий спор у огромной карты, украшавшей стену нечаевского Чердака. Гравик Петрунин из-за малого роста и высокоширотного расположения объекта, о котором шёл спор, вынужден был даже залезть на табуретку и теперь, рискуя свалиться с неё, водил вилкой над районом подводного хребта Книповича к западу от Шпицбергена, с жаром доказывая что-то своим собеседникам. Потом за столом затеяли петь. А петь Нечаев любил. Ему передали гитару… «Давай, Антоха, нашу, любимую!»
А мне не Тани снятся и не Гали,
Не поля родные, не леса.
А в Сенегале, братцы, в Сенегале
Я такие видел чудеса…
Хор нетрезвых мужских голосов подхватил песню. Танцующие подтянулись к столу. Вновь полилось вино по бокалам…
Эй, моряк, ты слишком долго плавал!
Я тебя успела позабыть…
Этот коронный номер под грохот там-тама, купленного Антоном на Столовой горе в Кейптауне у старого седого негра, исполнялся в компании Нечаева на каждой вечеринке, когда необходимая стадия опьянения была уже достигнута и пойман кураж…
Мне теперь морской по нраву дьявол…
Лишь его хочу любить!
На балконе, куда вышел перекурить Антон, сильно захмелевший Шурик Малютин обнимал за плечи двух незнакомых девушек, очевидно пришедших на вечеринку вместе с этим бородатым Казановой. Не желая нарушать их уединения, Нечаев прошёл в дальнюю часть балкона, благо она и правда являлась дальней. По сути, балкон Чердака представлял собой даже не балкон, а огромную, тянущуюся вдоль всей стены точечной шестнадцатиэтажки, лоджию. «Аллея раздумий» — так Нечаев с друзьями в шутку окрестили её.
В ту часть «аллеи», где остановился Антон, уже не выходили окна, и потому здесь было почти темно. Он чиркнул зажигалкой и с наслаждением затянулся, подставляя разгорячённый лоб свежему дыханию августовской ночи.
— Наверное, это здорово, когда твоя профессия связана с морем, — вдруг услышал он рядом с собой негромкий женский голос.
Вздрогнув от неожиданности, Антон оглянулся: в нескольких шагах от него, положив локти на перила, стояла незнакомая девушка.
— Ты кто? – удивился Нечаев.
— Я — Нина.
Антон попытался, но так и не смог припомнить ни одной Нины среди сотрудниц Института, а также среди подружек или жён приятелей.
— Откуда ты взялась?
— Ветром занесло, — улыбнулась она.
— Ах, вот оно что… А почему стоишь тут одна, в темноте?
Девушка по имени Нина продолжала задумчиво глядеть на россыпь кронштадтских огней вдали.
— Тут хорошо…
Они замолчали. Нечаеву было легко молчать рядом с незнакомкой, глядя на ночной залив. Нина заговорила первая:
— Где-то я читала, что когда путешествуешь, в организме вырабатывается какое-то вещество… Вещество, типа морфина. Оно образуется из-за смены зрительных образов и даёт ощущение кайфа.
Усмехнувшись, Антон затянулся сигаретой. Ему вспомнилось одно из писем бывшей жене:
«Я живу в каюте с видом на закат. Да, да, Иришка, не удивляйся. Мы работаем сейчас над небольшим рудным полем, и корабль вот уже несколько недель почти стоит, удерживая нос против ветра. А нынче сезон пассатов, ветры дуют в одном направлении, и закат – единственное, что разнообразит картину в иллюминаторе…»
Мысли об Ирине заставили Антона нахмуриться. Его мучило подозрение, что она специально уехала с Митькой к родителям в Белгород за неделю до его возвращения, чтобы он, Нечаев, не смог встретиться с сыном.
— Нет, я серьёзно, — проговорила в этот момент Нина, неверно истолковав его молчание, — Ведь не даром в прежние времена доктора при депрессии не выписывали таблеток, а советовали отправиться в путешествие…
У неё был приятный голос, грудной и тёплый, и Нечаеву неожиданно захотелось получше разглядеть лицо незнакомки.
— А давай-ка пойдём танцевать! – предложил он.
Антон не смог бы сказать, красива ли эта, невесть откуда залетевшая на его Чердак девушка: на фоне Ирины все женщины казались ему в лучшем случае «ничего». Но Нечаеву определённо нравилось выражение доверчивой серьёзности на её совсем ещё юном лице.
Тонкие длинные руки почти невесомо легли Антону на плечи. Спина под ладонью показалась хрупкой и гибкой. Нина была почти на голову ниже его, и, танцуя, он мог видеть лишь линию пробора, разделяющего светлые, падающие на плечи, волосы. Антон старательно прокручивал в памяти сегодняшнюю вечеринку, но на её «ленте» не было Нины. Впрочем, он мог просто не обратить внимания на девушку в светлом полотняном костюме, ведь на Чердаке гостей собралось человек тридцать, не меньше, и среди них были и те, кого Антон видел впервые.
— Так с кем ты пришла? – спросил он её тихо.
Нина подняла голову, и в серых глазах её мелькнула улыбка:
— Это имеет значение?
Нечаев усмехнулся.
— А вдруг я хочу приударить за тобой, а ты чья-то подружка… – шутливо проговорил он.
— Я – ничья. Я — сама по себе.
К досаде Антона музыка в этот момент кончилась, и его позвали друзья, часть из которых собиралась уже уходить. Он заметил, что Нину пригласил танцевать кто-то из мужчин, но поскольку стоял спиной к танцующим, вскоре потерял её из виду…
До конца вечеринки Нечаев больше не видел девушку и почему-то был уверен, что она ушла: в его доме было в порядке вещей приходить без приглашения и уходить по-английски. Поэтому, когда проводив последних гостей до порога, Нечаев увидел, что Нина, как ни в чём не бывало, сидит на диване, он даже слегка растерялся.
— Я думал, ты ушла…
— А я осталась. Но если хочешь – уйду. У меня машина внизу…
Антон покачал головой:
— Не хочу!
Под утро начался дождь. Она не позволила ему закрыть дверь на балкон. И потом Нечаев всегда вспоминал эту ночь в шуме ливня и с летящими занавесками на окнах.
— Мне нравится твоя карта! — придерживая рукой сползающую простыню, Нина поднялась с тахты, разглядывая огромною карту Океана, закрывающую одну из стен.
Уже светало. И в бледном предрассветном сумраке худенькие лицо и плечи девушки казались совсем голубыми. А может, это был всего лишь отсвет океанов, изображенных на карте: их насыщенный голубой цвет наполнял всё помещение.
— Мне тоже она нравится, — улыбнулся Антон, остывая от пережитого шторма, — Я вырос под ней.
Нина удивлённо оглянулась.
— Серьёзно? А я думала, ты живёшь здесь недавно.
Он щёлкнул зажигалкой и закурил.
— Ты правильно думала. Просто, когда я был мальчишкой, в моей комнате висела такая же. Мой отец был военным гидрографом, их управление выпустило пробный тираж этих карт, а потом обнаружилось, что вкралась какая-то ошибка, и выпуск остановили. Сейчас они – раритет. Отец оставил себе два экземпляра: один – для меня, а другой – для внука…
— Так это – второй?
Антон утвердительно кивнул и, угадав вопрос, застывший на её губах, пояснил:
— Я в разводе. А сын живёт с бывшей женой…
Он вспомнил, как они с Иркой поругались из-за этой карты. В квартире шёл ремонт, и он, Антон, хотел наклеить карту в комнате сына, но Ирина упёрлась: «Я не хочу, чтобы Митька вырос лётчиком-испытателем!» — заявила она.
«Лётчик-испытатель» — она его часто так называла…
В ту зиму Нечаев ушёл в рейс в Антарктику, а Ирку как-то раз пригласила на выходные подруга, отдыхавшая на турбазе под Приозерском. Митьке тогда было четыре года. Вагон электрички, на которой они возвращались, был битком набит рыбаками. Увидев вошедшую женщину с ребёнком, несколько мужиков подвинулись и усадили их рядом с собой на жестяные ящики. По Иркиным словам, Митька всю дорогу таращился на этих обветренных, возбуждённых рыбалкой мужиков в брезентовых робах, и ему отчаянно хотелось принять участие в их разговоре. «А мой папа – моряк!», — не выдержал и похвастался он. Чувствуя по одобрительным репликам рыбаков, что они с матерью сразу стали своими в их компании, Митька решил усилить эффект и через какое-то время вновь встрял в разговор: «А мой папа – полярник!». Мужики снова зацокали языками и… вернулись к своим разговорам. Митька, чтобы вновь привлечь их внимание, и тут нашёлся: «А мой папа – геолог!» — заявил он. И, как рассказывала потом Ирина, один из рыбаков вдруг подхватил его на руки и, усадив на колени, сочувственно потрепал по голове: «Ничего, пацан, бывает!».
«Ты представляешь, что они обо мне подумали? – хохотала потом Ирина, — В лучшем случае, что я мать-одиночка, рассказывающая сыну про героического папу, этакого «летчика-испытателя», которого на самом деле не существует…».
Тогда она ещё умела смеяться над такими вещами.
— Я не знала, что на картах бывают ошибки, — словно издалека донёсся до Нечаева голос девушки.
— Конечно, бывают. Кстати, иногда ошибки приводят к интересным следствиям. Географические карты – вообще магическая штука…, — и он рассказал ей о Колумбе, поплывшем через Атлантический океан в поисках западного пути в Индию…, — В основе карт той эпохи лежало представление, что размер земного шара почти в два раза меньше истинного. Не будь этой ошибки, Колумб никогда не отважился бы на такое путешествие. Без пополнения запасов продовольствия и воды преодолеть такое расстояние было немыслимо. Но он этого не знал — и открыл Америку. Так что Америка, можно сказать, была открыта по ошибке…
— А ещё? Расскажи ещё что-нибудь…
Антон на минуту задумался…
— Ты слышала про Terra Australis Incognita?
Он принялся рассказывать, как в южном полушарии несколько столетий искали эту загадочную землю, нанесённую на карту неизвестным средневековым картографом, а про себя, глядя в удивлённые глаза девушки, размышлял: «Сколько ей? Двадцать? Двадцать пять? Nina — по-итальянски — «девочка», «ребёнок», — c улыбкой припомнил он.
— А в наше время? Сейчас возможны открытия в океанах?
— Сейчас всё отснято со спутников…
— И даже самые маленькие острова?
— Конечно.
Заметив, что она разочарована, Нечаев рассмеялся:
— Иди сюда! Я знаю одну историю про чудака, то ли бельгийца, то ли голландца – не помню… Так вот ему удалось открыть остров.
— В наше время?
— Да.
— Расскажи!
У Нечаева слипались глаза, и он покачал головой:
— В другой раз. История длинная. А маленьким девочкам уже давно пора спать. Смотри, уже совсем рассвело…
Проснувшись, Антон обнаружил, что Нины нет. Она ушла и даже не оставила записки.
Несколько дней он старался забыть этот эпизод. За последние два года у него бывали случайные встречи с женщинами, исчезавшими из его жизни на утро, но почему-то эта странная девушка с её расспросами не давала Антону покоя. Досадуя на себя, что не может выкинуть её из головы, он стал исподволь расспрашивать приятелей, побывавших у него на привальной, резонно рассудив, что не ветром же, в самом деле, занесло эту Нину на балкон его Чердака.
Вскоре выяснилось, что её привёл Стас Аверченков. Нина дружила с его женой и в тот день заехала к ней. Не застав подругу дома, она, услышав, что Стас торопится, предложила подвезти его. Тот, в свою очередь, уговорил её подняться к Нечаеву…
Антон узнал от приятеля, что Нина заканчивает какой-то технический ВУЗ, что живёт она с бабушкой, что отец её уехал работать по контракту в Штаты и оставил дочери свою старенькую «копейку». Но главное, что узнал Нечаев – телефон Нины…