Антон даже не ожидал, что она так обрадуется его звонку.
— Почему ты ушла, не предупредив? Я ведь мог и не разыскать тебя.
— Найти меня оказалось нетрудно. Правда?
И вновь была ночь на его Чердаке. И её тёплые губы. И глаза, влажнеющие от его взгляда.
Они пили вино из подаренных Темеревым бокалов, когда Нина вдруг напомнила:
— Ты обещал рассказать про остров…
— Про какой остров? – не сразу сообразил Антон.
— Который открыл какой-то бельгиец…
— А-а-а…, — рассмеялся Нечаев.
Он положил ей голову на колени. В проёме распахнутой балконной двери виднелась яркая звезда. «Денеб – альфа Лебедя», – машинально определил Антон и тут же вспомнил, как давным-давно, когда он был ещё студентом, Витька Аргеландер во время их первой морской практики увлёк его путешествиями по звёздному небу. «Будешь ухаживать за какой-нибудь девчонкой, Антоха – блеснёшь эрудицией: женщинам это нравится», — смеялся тот, и оказался прав: первый раз он, Нечаев, поцеловал Ирину, когда показывал ей три ярких звезды летнего треугольника на августовском небе Питера…
— Парень, обнаруживший этот остров, был обычным картографом, повёрнутым на картах, — начал Антон, стараясь прогнать не к месту появившийся Иркин призрак, — Этому бельгийцу никогда не доводилось далеко уезжать из своего родного города. Но бывает так, что открытия делаются и за письменным столом… Так и с ним: не выходя из дома, ему удалось открыть остров. Точнее, сам остров открыли, конечно же, до него, но бельгиец обнаружил, что остров — ничей… Представляешь? БЕСХОЗНЫЙ! В нашем, двадцатом веке, когда на Земле уже, вроде бы, каждый метр суши и моря находится под чьей-то юрисдикцией, этот чудак обнаружил целый остров, абсолютно никому не принадлежащий…
Как-то раз, — продолжал Антон, — Сличая между собой листы карт, выполненных англичанами и французами на один и тот же участок океана, он заметил, что один из островов архипелага на английском листе отмечен как французский, а на французском – наоборот, обозначен британским. И тогда он решил вплотную заняться этим вопросом…
Широко раскрытые глаза Нины стали совсем огромными…
— Ему удалось выяснить, что по нелепой случайности остров не внесён в реестры ни одной из стран…
— И что? – вырвалось у девушки.
— А то, что этот чудак-бельгиец решил отправиться на край света, высадиться на остров, объявить его своей собственностью, а себя вместе с ним – отдельным государством…
— Это возможно? – ахнула она.
— Такие казусы известны, — подтвердил Антон, — Находились авантюристы, пытавшиеся провозгласить своё государство, к примеру, на заброшенной платформе, или на рифах в нейтральных водах. Такую попытку в шестидесятые годы предпринял брат Хемингуэя: с несколькими приятелями он высадился на небольшом рифе в Карибском море и объявил себя президентом независимой республики Новая Атлантида. Несколькими годами позже аналогичная история произошла у берегов Британии: некто то ли Ральф, то ли Рой Бейтс с женой и детьми поселился на заброшенной платформе для зенитной артиллерии, объявив её независимым государством, а себя – правителем, то бишь – князем. Этот ловкач быстро наладил выпуск почтовых марок, торговлю дворянскими титулами и принялся засыпать письмами ООН, требуя признания своего новоиспечённого княжества… Примерно в те же годы в Адриатическом море один итальянец, кажется его звали Росси, возвёл платформу и тоже провозгласил государство, назвав его Республикой Роз. А в Тихом океане, на рифах, возникла республика Минервы, княжество Свободы – в Южно-Китайском море… Правда, долго все эти мини-государства не продержались…
— Почему?
Нечаев пожал плечами.
— По разным причинам. Насколько я помню, у княжества Бейтса проржавела опора и оно опасно накренилось. Князь с семейством был вынужден срочно эвакуироваться на берег и просить политического убежища. На Росси, превратившего свою платформу в увеселительный центр, наехало правительство Италии и быстренько положило конец его государственной независимости. Примерно та же судьба постигла и других «правителей».
— Жаль… – вздохнула девушка.
— Жаль? Отчего же?
— Мир был бы интересней, если бы у этих людей всё сложилось…
Антон с улыбкой взглянул на её погрустневшее лицо.
— Ты думаешь, они были романтиками, все эти Бейтсы и Росси? – он покачал головой, — В большинстве случаев ими двигал обычный расчёт. Такие государства, несмотря на свои ничтожные размеры, юридически могут обеспечить «прописку» флотов, контроль за акваторией, морским дном, воздушным пространством… Хотя вся их территория – это всего лишь несколько торчащих над волнами камней в нейтральных водах и воткнутый в эти камни флаг…
— А тот бельгиец, о котором ты рассказывал?
— Вряд ли его мотивы существенно отличались. Но всё же, этот случай был особым: тут на кону стоял настоящий остров…
И вот этот парень, — продолжал Антон, — Продав всё своё имущество, чтобы собрать деньги на экспедицию, оправился туда…
— И он нашёл его?
— Нашёл… Но, увы, ему не повезло. Он разбился при высадке. У острова не было удобной бухты, и лодка незадачливого бельгийца перевернулась на прибойной волне…
Похоже, рассказ произвёл на Нину сильное впечатление, и она никак не могла успокоиться:
— А где находится этот остров? Как называется архипелаг?
— Не помню. Где-то в Тихом, а может, в Индийском океане…
Антон был уверен, что их отношения ограничатся несколькими встречами, в его планы совсем не входило завязываться с кем-то надолго. Но неделя сменяла другую, и встречи с Ниной вошли в привычку. Часто, перед тем как набрать её номер, Нечаев задавался вопросом, чем он может быть интересен этой совсем ещё молоденькой девушке? «Ни рожей, ни достатком я похвастаться не могу, — размышлял он, — Да и занят вечно по горло. Даже развлекать её у меня нет возможности. Ей должно быть со мной скучно».
Но Нина, похоже, совсем не скучала. Она умела великолепно слушать. И Нечаев, никогда не мнивший себя хорошим рассказчиком, сам увлекался…
Позже он сотни раз пытался вспомнить, о чём же он рассказывал Нине. Но в памяти всплывала всё какая-то ерунда…
…Про самый настоящий берег скелетов на Южной Георгии — одном из островов в Атлантическом океане. Их корабль как-то зашёл туда для бункеровки и двое суток стоял в бухте у заброшенного посёлка Грютвикен. Его основали когда-то норвежские китобои, но потом китов стало мало, и китобои ушли, оставив усыпанный гигантскими костяками берег и дома, которые к моменту захода их корабля уже почти развалились. А посреди этой мрачной картины смерти и запустения – маленькая, сияющая белыми стенами церковь. Рядом с ней, на небольшом кладбище — могила Эрнеста Шеклтона — английского мореплавателя, дважды безуспешно штурмовавшего Южный полюс. Там же, в горах Южной Георгии, они с ребятами наткнулись на сбитый аргентинский вертолёт, лежащий со времён Фолклендской войны, с невесть откуда взявшейся надписью на русском: «Зенит – чемпион!».
… Про повадки пингвинов-аделек на берегах Антарктиды, отчаянно сражающихся друг с другом за камешки для постройки гнезда, и французского исследователя Дюмона Д`Юрвиля, назвавшего этот самый многочисленный пингвиний вид в честь своей возлюбленной жены Адель, вместе с которой он путешествовал по свету, и вместе с которой погиб в самой первой из железнодорожных аварий под Парижем.
… Про немецких байкеров, носящихся по ночному Ганноверу. И как он, Нечаев, своими глазами наблюдал как на совершенно пустынной улице, на которой не было ни единой машины и ни одного прохожего, эти ребята, вздыбив свои ревущие «харлеи», замерли на перекрёстке, пережидая красный сигнал светофора…
… Про городское кладбище в далёком Пунта-Ареносе, с холма которого синеет Магелланов пролив, и про то, как он неожиданно наткнулся там на целое захоронение своих однофамильцев.
… Про высокогорный ледник в Альпах, рассечённый глубокими трещинными, на который их вывезли на неделю во время его стажировки в Германии, чтобы обучить пользоваться ледорубами и «кошками». И про шумную компанию швейцарцев, остановившуюся с ними в одном отеле. Те проходили там ежегодные военные сборы. Швейцарцы их обожают, ибо сборы выливаются для них в весёлые недельные пирушки, оплаченные государством. «Может потому Швейцария и имеет одну из мощнейших авиаций в Европе», — со смехом говорил он.
… Про британских морских десантников, которых они повстречали на всё той же Южной Георгии, и с которыми гоняли мяч, соорудив ворота из китовых рёбер. Уже после матча, за кружкой пива в кают-компании, эти ребята, оказавшиеся шотландцами, с энтузиазмом исполнили для них национальную песню, смысл которой сводился к одному: «возьмёмся за руки, братья шотландцы, и набьём морду наглым англичанам!».
В рассказах Антона не было ни героики, ни даже романтики. В большинстве случаев они представляли собой просто анекдоты из его жизни…
— Это был мой первый выезд за границу, — смеясь, вспоминал он, — Конференция проходила в Париже. Один из французских коллег, Ален Дюфур пригласил меня к себе на домашний ужин. Я пришёл, и как это принято у нас, разулся в прихожей. Тапочек мне не предложили. «На всех не хватило», — рассудил я, услышав доносящиеся в холл голоса. Захожу… Мама дорогая! Светский приём со шведским столом. Дамы в декольтированных платьях. Мужики чуть ли не во фраках… А посреди зала – я в носках…
— Во время стажировки в Германии, каждый уик-энд я старался использовать, чтобы посмотреть страну, — рассказывал он, — Услышав, что в ближайшую субботу я намыливаюсь на остров Зюльт, (до него можно было добраться на поезде, а мне страшно хотелось побывать на каком-нибудь из Фризских островов), один из немецких коллег, Франц Пейх, с улыбкой похлопал меня по плечу: «Антон, когда мне было семнадцать, я тоже мечтал побывать на Зюльте…». Только оказавшись на месте, я понял причину смешливости Пейха: весь остров представлял собой огромный нудистский пляж.
— Какое-то ходил с нами в рейсы Серёга Волков, – вспоминал Антон, — Редкостный филон! Вечно торчал на верхней палубе: заберётся на самый верх, разденется догола и жарится весь день на солнце. К середине рейса он уже напоминал обуглившуюся головешку. В тот раз мы заходили в Мапуту. И надо же такому случиться, чтобы во время нашего захода в городе произошёл теракт. Волчара оказался неподалёку, и его, в числе других зевак, замели в полицейский участок. Пока он бесновался за решёткой, вопя «I am Russian scientist!», мозамбикские полицейские озадаченно вертели в руках его паспорт моряка. Их очень смущал цвет кожи этого «российского подданного». Один из них учился когда-то в Союзе, но таких темнокожих никогда там не видел. И даже отдельные русские слова, которые этот негр разбирал в потоке извергающейся брани, его не убеждали. Разобрав среди ругательств знакомое, особенно часто повторяющееся выражение: «черножопые обезьяны», негр решил провести экспертизу… И с Серёги стащили штаны… История эта могла бы закончиться для Волчары совсем плохо: задница-то у него тоже от загара была чёрная-чёрная. Но во время экспертизы он поливал полицейских таким отборным матом, что главный эксперт решительно заявил: «Так говорить по-русски может только настоящий русский».
— С тем же Волковым произошёл ещё один забавный курьёз. Во время захода в Перт, это в Австралии, он набрался в каком-то кабаке, и по пьяни вместо порта забрёл на территорию завода, где и отрубился. На борт корабля его доставили полицейские. Протрезвевший Волчара принялся оправдываться перед капитаном: что-то плести про то, как его избили местные хулиганы, а потом завезли и бросили на этом заводе. Полицейские, когда им перевели, добродушно захохотали: «Последняя драка в нашем городе произошла пятьдесят лет назад…».
В конце сентября Нина совсем переехала к Нечаеву. Занятий в институте у неё не было: шёл последний, дипломный семестр, и девушка была почти всё время свободна. Антон же, наоборот, с головой погрузился в обработку материалов, привезённых из рейса на «Поларбэре». Да и пошедшему в первый класс Митьке хотелось уделить внимание. Случалось, что, появляясь на Чердаке уже затемно, он просиживал за компьютером до глубокой ночи. И хотя Нина не обижалась, Нечаев чувствовал себя виноватым. «В конце-концов, это был её выбор, — уговаривал он себя, — Я не собираюсь перекраивать свою жизнь! Надоест – съедет».
Иногда Антон с удивлением задавался вопросом: чем же занимается она в его отсутствие? Ей не приходилось вести хозяйство: переехав на Чердак, Нечаев свёл быт к минимуму. Мебели у него имелось так мало, что уборка не составляла труда. Да и готовить Нине практически не приходилось: убегая на работу, он довольствовался чашкой кофе, а обедал в Институте. И потому из кухонных принадлежностей на Чердаке имелись лишь джезва, электрический чайник и сковородка для яичницы. Нина легко переняла его стиль жизни, и Антон был благодарен, что она не делала поползновений что-то изменить из заведенного им на Чердаке порядка.
За всё это время, Нечаев узнал о ней немногим больше, чем рассказал ему когда-то Аверченков, и не потому, что Нина что-то скрывала. Просто она была молчаливой и замкнутой. К тому же они принадлежали разным поколениям, и общих тем для бесед находилось немного. Наверное поэтому их общение чаще всего сводилось к его рассказам, которые девушка по-прежнему слушала с широко раскрытыми глазами…
— После симпозиума в Сиене, надумали мы с Игорёхой Тагуновым пошататься по Италии. А поскольку с деньгами было не густо, решили: чёрт с ними, с гостиницами! В конце концов, климат в Италии мягкий: как никак – субтропики. Прихватили из дома рюкзаки, спальники. А когда симпозиум закончился — вперёд… Флоренция, Венеция, Сан-Марино, Рим, Неаполь… Италия – страна маленькая. И вся у наших ног!» — смеясь, рассказывал Антон.
И хотя в присланном нам циркуляре утверждалось, что дожди в начале сентября случаются в Италии крайне редко, той осенью они лили не переставая. Поэтому наши с Игорем «итальянские ночи» оказались не менее яркими, чем дни.
Из Флоренции в Местре, небольшой городок близ Венеции, мы приехали уже затемно. В планах у нас было переночевать где-нибудь на берегу, а утром двинуть в саму Венецию. Но из-за накрапывающего дождика ночёвка на пляже потеряла свою привлекательность. И мы устроились спать под каким-то автобаном. Просыпаемся… Мать твою! Спальники – сплошь в голубином помёте. Отмыли их в море, сдали вещи на вокзале в камеру хранения и, уже как белые люди, отправились в Венецию… .
Собор святого Марка… Дворец Дожей… Мост Вздохов… Гран канал… Отели и рестораны, с причалами вместо крыльца… Мальчишки, играющие в футбол в тесных венецианских двориках, и гондольеры, с невозмутимыми лицами вылавливающие из воды падающий туда мяч…
А потом ещё одна ночь… Уже в Римини…
Тут уж, думаем, проблем с ночлегом не будет: — смеясь, рассказывал Антон, — Морской курорт, как никак: море, пляж, шум прибоя, грибочки от солнца… Мечтать не вредно, но… Прошли километров пять вдоль берега — повсюду частные, закрытые на ночь пляжи. И, как назло, снова дождь… Наконец, обнаружили какую-то дырку в ограде — вышли на берег. В поисках вожделенного грибочка, протопали ещё километра полтора, уже по пляжу. Наконец заметили какой-то баркас. Хоть какое-то укрытие! Расстелили спальники: Игорёха – под одним бортом, я — под другим. Не успели глаза закрыть, как вдруг — голоса. И не просто голоса, а отборнейший мат… Представь: глухая дождливая ночь. Пустынный итальянский берег. И вдруг — встреча земляков: два продрогших российских учёных под баркасом, и три ничего не подозревающие челночницы, решившие искупаться в ночи…
Тётки разделись догола и полезли в воду, а одежду побросали чуть ли не нам на головы.
— И вы не обнаружили себя? – хохотала Нина.
— Была такая мысль, подшутить и спрятать их шмотки. Но, честно говоря, мы так устали, что хотелось лишь одного: чтобы нас не кантовали.
— В Риме мы дрогнули, — признался Нечаев, — Но, увидев цены в отеле, смирились с газоном в парке, рассудив, что Неаполь, до которого можно добраться на сэкономленные деньги, стоит номера в гостинице. Устроились в сквере под каким-то платаном и сладко уснули. На утро просыпаемся – бог мой, сколько ж нас тут! Вокруг на газоне — человек двадцать бомжей…».
Бывало так, что проснувшись среди ночи и, увидев, что Антон всё ещё сидит за компьютером, Нина, завернувшись в одеяло, усаживалась рядом…
— Твой сейсмофациальный анализ похож на хиромантию, — как-то заметила она, узнав от Нечаева, каким образом тот читает сейсморазрезы.
— А знаешь, ты недалека от истины! – рассмеялся он, — С той лишь разницей, что хироманты по линиям на ладони пытаются заглянуть в будущее, а я – по линиям разреза – в далёкое прошлое…
Про хобби Нины Антон узнал случайно. Он видел, что на стене Чердака теперь висит её фотоаппарат, и, судя по мощному объективу, очень неплохой, но не придавал этому значения. Как-то раз, вернувшись в неурочное время с работы, Антон обнаружил на столе разложенные снимки и не мало удивился, узнав, что сделала их Нина.
Она обладала счастливой способностью, так необходимой любому художнику, видеть знакомые объекты с какой-то совершенно иной, неожиданной, стороны. Снимок буддийского храма Нечаев даже повесил у себя в рабочем кабинете — настолько он ему понравился. Антон и не признал сразу в этом древнем капище, сложенном из массивных гранитных глыб, знакомого здания на Приморском проспекте. Казалось, храм стоит на вершине горы, где-нибудь в Гималаях. И вовсе не клёны, а искорёженные ветрами тибетские сосны, окружают его стены…
Перед Новым Годом Нечаев улетел в Хаммерфест. Его группу пригласили в трёхнедельный рейс норвежцы, отправлявшиеся на судне «Ван Ньёрд» обследовать обнаруженное недавно на континентальном склоне Баренцева моря интересную округлую структуру, радиусом около полутора километров, получившее название Cow Pie – коровья лепёшка… Рейс оказался результативным. Нечаев подтвердил, что прозвище «дока» ему дано не случайно: его группа теперь вошла в анналы морской геофизики как: «трое русских, превративших коровью лепёшку в огромный грязевой вулкан Ван Ньёрд»…
После окончания работ, уже из Осло, он позвонил Нине и попросил его не встречать: ему не хотелось афишировать перед коллегами наличие молоденькой любовницы, а, кроме того, Антон злился на себя, чувствуя, что начинает привязываться к девушке и всё глубже увязать в этих отношениях. Но, увидев в Пулково-1 на заснеженной стоянке возле зала прибытия синюю «копейку» Нины и её саму, неожиданно обрадовался так, словно это не она, а Ирка с сияющими глазами бежала ему навстречу.
Рождество они провели в Выборге.
Заснеженные мостовые старого города. Башня Олафа в Выборгском замке. Скалы парка Монрепо. Драккары викингов под окнами отеля…
Увидев восторженные глаза Нины и то, с каким упоением она щёлкает фотоаппаратом, Антон дал себе слово, что вернувшись из следующего рейса, он обязательно свозит её за границу. Хотя бы в ту же Италию…
На северном Валу они подошли к группе туристов, столпившихся вокруг замотанной шарфом девушки-экскурсовода…
— Выборг – морской порт, — рассказывала та, притопывая ногами от холода, — Если пройти вдоль набережной, в некоторых окнах жилых домов можно увидеть кукол. Это – одна из сохранившихся местных традиций: жёны моряков, когда те уходят в плавание, сажают кукол на подоконник, чтобы мужья, возвращаясь домой, ещё издали видели: дома их ждут…
Нечаев заметил, как у Нины вдруг резко испортилось настроение. Такого за ней прежде не водилась. Она всегда держалась очень ровно, а тут, словно кошка пробежала между ними. Всю дорогу, пока они ехали назад, в Питер, Нина, сославшись на головную боль, молчала. Насупившийся Нечаев сидел за рулём, не отрывая глаз от заметённой снегом дороги, лишь изредка бросая недоумённые взгляды на застывшую на соседнем сиденье девушку.
«Мы должны расстаться! – убеждал он себя, — С моей стороны нечестно, портить жизнь этой девчонке! Что я могу дать ей? Между нами – тринадцать лет разницы. Как любой нормальной женщине ей, конечно же, хочется семьи, ребёнка. Но мой образ жизни исключает это. И отказаться от него я не могу. Да и разве я её люблю?! Я – не только «лётчик-испытатель», но и однолюб — с горечью констатировал Антон. Вспомнив обиду, навсегда застывшую в глазах бывшей жены, он совсем помрачнел: — Одну женщину я уже сделал несчастной, и повторять подобных ошибок не хочу!»
Он решил поговорить с Ниной, как только они вернутся домой. Но приехали они поздно, и Антон отложил разговор на утро. А до утра была ночь. Вероятно, стараясь загладить размолвку, Нина была особенно нежна с ним той ночью, и Нечаев не нашёл в себе сил для разговора. А через месяц, в середине февраля, он улетел в Монтевидео, чтобы сесть на корабль, и так и не собрался поговорить с девушкой.
С борта корабля он писал ей забавные письма о прекрасной столице Уругвая – архитектурном заповеднике модерна. О не менее прекрасных уругвайках, среди которых, к удивлению Нечаева, оказалось множество блондинок. О мутных водах залива Ла-Плата и об огромной надписи на каменистой косе маяка, встречающей корабли у входа в порт: «Yankee, go home!».
Это были контрактные работы на южноамериканском шельфе. Рейс проходил муторно и нервно: из-за постоянных штормов они не укладывались в сроки. Несколько раз пришлось вручную перематывать запутавшуюся косу. К тому же лопнул кабель-трос и на дно ушёл дорогостоящий прибор…
«… Корабельная жизнь однообразна, — писал Нечаев, — Живу как древний звездочет; когда на небе восходит Южная Рыба, откладываю в сторону работу и иду в каюту к Толику пить чай…»
«… Сегодня, во время сеанса подводного телевидения произошёл забавный случай. Трансляция со дна – вообще любопытная вещь, и я, когда опускают камеру, часто заглядываю к телеметристам. Вот и сегодня я зашёл в операторскую как раз в тот момент, когда луч прожектора камеры выхватил из темноты сидящего на дне белого краба. Самое смешное, на экране было видно, как прикреплённый к камере грузик тюкнул этого бедолагу по панцирю. Совершенно обалдев, краб долго соображал, что же произошло, таращась в объектив, а потом, подхватившись, быстро драпанул в темноту. Вышло это совершенно случайно. На глубинах, где ведётся съёмка, а это почти четыре километра, жизнь не очень-то богата. До этого за весь рейс, кроме многочисленных следов илоедов, которыми буквально испещрены все донные осадки, мне всего лишь несколько раз удалось увидеть живых существ. В одном случае это была розовая чашечка губки на тонкой чёрной ножке, в другом – белая морская звезда, а ещё как-то – похожая на ромашку актиния, пристроившаяся на вершине камня. Зато сегодня – гвоздь программы: белый краб! Да ещё получивший от нас по кумполу!»
По правде говоря, Нечаев сочинял эти письма для сына, урывая между вахтами свободные минуты. Нине он копировал из них фрагменты.
Это было время, когда на кораблях ещё не было электронной связи, и потому личную корреспонденцию отправляли и получали в портах захода. Письма из дома ему передали уже на обратном пути, в Лас-Пальмасе.
Вскрывая Митькино письмо, он так надеялся увидеть хотя бы несколько слов от Ирины! Но их не было. Её рукой был подписан лишь адрес на конверте.
А вот Нина сообщала, что защитила диплом и устроилась бухгалтером в какую-то небольшую контору. Что продолжает много снимать, и что какой-то журнал даже напечатал один из её снимков. А ещё — что очень скучает и ждёт его возвращения.
И вот эти слова «я жду тебя» — страшно смутили Нечаева: он не хотел, чтобы его кто-то ждал.
«…Все эти годы я жила в состоянии ожидания…», — два года назад писала ему жена. Ирина была беременной, когда он уходил в море. Беременность протекала тяжело, и она очень просила Нечаева остаться. Но Антон не мог: он шёл начальником рейса, и заменить его было некому.
«…Прежде мне казалось, что я люблю тебя так сильно, что готова перенести любую разлуку. Но вчера мы потеряли ребёнка. Я была одна дома, когда почувствовала себя плохо. Скорая приехала лишь через час, когда помочь малышу было уже невозможно. Я никогда не прощу, Антон, что тебя сейчас нет рядом со мной! Я не хочу больше слышать про твою работу. Это всего лишь удобная отговорка. Ты просто наркоман, Нечаев. И я пишу лишь для того, чтобы ты знал: между нами всё кончено».
Нечаев стоял на палубе с сигаретой в зубах, глядя как слева по борту проплывают знакомые контуры Толбухина маяка. Питерский порт встречал их хорошей погодой. Майское солнце слепило глаза, а в гортанном крике чаек уже давно слышалось нетерпеливое: «Домой! Домой! Домой!».
На обветренных лицах ребят, столпившихся на палубе и жадно вглядывающихся в очертания родных берегов, читалось радостное ожидание. Второй помощник на мостике уже в который раз за день ставил одну и ту же кассету Розенбаума, и Нечаеву казалось, что даже волны за бортом вздымаются в такт несущейся из динамиков знакомой песне:
Я люблю возвращаться в свой город нежданно, под вечер,
Продираясь сквозь толпы знакомых сплошных облаков.
И на лётное поле спускаться, хмелея от встречи,
Захлебнувшись прохладой солёных балтийских ветров.
— Чего такой мрачный, Антон? – пробегая мимо, хлопнул по плечу Нечаева Игорь Тагунов.
— С чего ты взял? Всё путём… — усмехнулся Нечаев, глядя на оживлённое лицо приятеля.
Он щелчком отбросил за борт окурок и достал из пачки другую сигарету…
Я люблю возвращаться в свой город прокуренным гостем,
Сесть в такси на стоянке, которой уютнее нет,
И чуть-чуть тормознуться на улице Зодчего Росси
В ожидании блеска мелькнувших вдали эполет.
Боже мой, как люблю, как люблю я домой возвращаться…
Антон знал, что на этот раз его никто не придет встречать. Их определили на швартовку к закрытому причалу на Канонерском заводе, и он, когда оформляли список встречающих, поставил напротив своей фамилии прочерк. «Открытие границы – штука муторная. Ещё неизвестно как долго таможня будет шмонать корабль. Пусть Нина ждёт меня дома!» – решил он.
Их выпустили на берег уже в сумерки, и когда Антон на такси приехал на Васильевский, было уже совсем темно.
В окнах Чердака света не было.
Сколько раз он убеждал себя, что в любую минуту готов расстаться с Ниной, но, увидев издали тёмные окна на шестнадцатом этаже, вдруг почувствовал, как тоскливо сжалось сердце.
На столе, под одним из темеревских бокалов, лежала её записка
«…Я приняла это решение давно, Антон: ещё зимой, в Выборге. Там, на набережной, я увидела твое лицо. И мне стало ясно, как тебе нужна нормальная семья, жена, которая бы не только любила, но и ждала тебя. А я… Из меня никогда не получится такой жены.
… Я тебе так благодарна, Антон! Если бы не ты, я, наверняка, так и прожила бы, не подозревая, как огромен мир. Вино, что мы пили с тобой из этих бокалов очень хмельное. Я его никогда не забуду! Но мне этого мало. Отец зовёт меня к себе, Антон. Завтра я уезжаю в Штаты…».
***
Стоя перед зеркалом, Нечаев вот уже несколько минут безуспешно пытался завязать узел галстука. Решив, наконец, что эта задача ему не по силам, он в сердцах вытащил его из воротника и швырнул на стул.
— Иришка, а мне обязательно эту удавку на шею одевать? Может, мы без неё обойдёмся? — расстегнув верхнюю пуговицу, Антон довольно оглядел своё отражение, — Слушай, ну насколько так лучше… А, Ириш?
Заметив в зеркало вошедшую в комнату нарядную жену, он негромко присвистнул.
— Вау! Я всегда знал, что моя жена – самая восхитительная из женщин!
— Руки прочь! – рассмеялась Ирина, угадав его намерения, — У меня помада на губах. А гости придут с минуту на минуту… Всё! Давай сюда свою шею… — проговорила она, вырываясь из его объятий.
— Может, всё-таки, ну его, этот галстук? Ведь будут только свои…
— Не выдумывай, Нечаев! В кои веки ты дома в свой день рождения, дай хоть посмотреть на тебя красивого. Да и Митька обещал прийти со своей девушкой…
— С девушкой?! – Антон удивлённо вскинул брови, – А не рано ли ему ещё? Выпускной класс на носу…
Сигнал домофона прервал их диалог.
— Откройте, служба доставки… – раздалось на том конце провода.
Через несколько минут на пороге квартиры стоял курьер:
— Антон Владимирович Нечаев – это вы? Распишитесь в получении…
— От кого это, интересно? – спросила Ирина, когда они остались одни.
Нечаев, бегло пробежал глазами обратный адрес и недоумённо пожал плечами.
— Сейчас узнаем… — разыскав ножницы в ящике секретера, он аккуратно срезал край пакета, — Ничего не понимаю! — проговорил Антон, разглядывая журнал. «National Geography»… И что?
— Ты посмотри, может в пакете письмо… – посоветовала Ирина.
Но письма не оказалось.
Она бросила взгляд на листающего журнал мужа и, оставив его, вернулась к хлопотам вокруг праздничного стола.
С журналом в руках Нечаев подошёл к окну, пытаясь сообразить, кто мог прислать ему странный подарок. И вдруг в его глаза бросилось название одной из статей: «Потерянный остров» — перевёл он с английского и, ещё не понимая, что стоит за этими словами, внезапно разволновался.
«… Меланезия… Государство Вануату… Бельгийский картограф, обнаруживший в семидесятые годы XX века бесхозный остров, затерянный в просторах Тихого океана … Современная экспедиция…» — выхватывал он взглядом отдельные фразы…
А рядом с текстом статьи были снимки — несколько прекрасных фотографий. Кальдера подводного вулкана, выступающая над поверхностью моря. Чёрные базальтовые скалы, и пенистый вал прибоя, разбивающийся у их подножия…
— Антон, ты что?! – возмутилась Ирина, заметив, что Нечаев чиркнул зажигалкой и собирается закурить.
Она хотела прогнать его на балкон, но осеклась…
Ей ни о чём не говорила фамилия женщины с русским именем Нина — автора снимков. Просто она давно не видела у своего мужа таких молодых и взволнованных глаз.