Шабаш

(Из цикла «Проклятый век»)

— Мама, а почему мы гадаем всем, кто дает нам монетки, но никогда не гадаем себе?
— Ты не поймешь, Гета. Ты еще маленькая…
Пальцы мамы ласково расплетают спутавшиеся кудри девочки.
— Ну мне-то погадай!
— Нет, нет… я уже гадала тебе однажды, смотрела твою судьбу… Больше нельзя.
— Ну мама! Дай, я сама себе погадаю!
— Не смей! — резкий голос отца обрывает спор, и Гета испуганно жмется к цветастому подолу мамы.
— Уходим, — говорит старый гитан. — И здесь это проклятье — вся христианская земля словно сошла с ума. Все охотятся друг за другом, убиваю чужих и своих… Не успеешь уйти, как тебя догоняет пламя христианских костров. Женщина, поднимай ребенка! Мы уходим.

1.

Острая травинка сунулась в нос, дразнит, щекочет, и пошевелиться, чтоб избавиться от негодяйки, боязно, а чихнуть еще страшнее.
А внизу — страсть и похоть, срам и бесстыдство, а ты лежишь и молишься, и с ужасом чувствуешь, как под шепот святых слов гнусно затвердевает плоть и суть, и в твои двенадцать лет это страшно и стыдно, а внизу идет пир…
… Говорили же Шарло — нельзя ходить ночью в лес в Вальпургиеву ночь. Нет, понесла нелегкая, что зовется неуемным любопытством, на чертово место Дикий Овражек. И вот теперь Шарль лежит, и смотрит на непотребство, на того, чье имя нельзя произносить вслух, на лицо знакомое и лица незнакомые, на полуголые груди и обнаженные ноги. Громко закричала ночная птица, и потонул вопль в чарующих звуках дьявольских инструментов, что звал и манил, и будоражил юношескую плоть, и голос юной ведьмы очаровывал, но Шарль глядел во все глаза и потому видел, что не все ведьмы прекрасны, другие черны и с бородавками, и ужасен лик того самого, и безумным потоком льется красная влага, окропляя и оплодотворяя грешную землю. Старая беззубая карга смеется, и обнимает ее греховная юная ведьма, и обоих прижимает к себе черный и страшный, как сама тьма в глубинах души.
Ведьмы, шабаш — и страшно так, что не пошевелиться. Шарло напряженно застыл, и жутко болели окаменевшие мышцы, а пошевелиться не было мочи. «Околдовали, в соляной столп обратили», — мелькала мысль. Страшная синяя рожа промелькнула на той стороне оврага, и мальчик от ужаса едва не потерял сознание. Что-то липкое и темное сползало по ноге.
— Господи, я хочу отсюда уйти! — молча кричал затаившийся в душе страх.
Удушливо пахла весенняя зелень, и Шарло задыхался в первом остром наслаждении и страстно молился одновременно.

2.

— Матерь Божья, да шоб я хоть раз поперся на Дикий Овражек, — на сизой харе Пропойцы Пьера отражалась искренняя убежденность в силе своей клятвы. — Шоб мне провалиться, и в жизни не пить!
— Никак, папаша пожаловал, — выглянул в окно Франсуа Жардин. — Гляди, почти тверезый. Хотя изгваздался — свинья свиньей. Словно в луже ночевал.
— Лю-ди! Люю-ди! — Пьер встал посреди улицы и теперь голосил, покачиваясь, с пустой бутылкой в руке. — Восславим Господа нашего! — Жардин воздел руку с бутылкой на манер распятия. — Будить кюре! Ибо узрел я диавола со всеми чертями и развратными ведьмами… ик…
— Ах ты старый черт, опять нажрался, скотина! Ну, я тебе покажу чертей, хрен лысый! — почтенная супруга Пьера Жардина выскочила на улицу в одной сорочке, накинув только изрядно рваную шаль. — Что ж ты, наглая ты харя, меня перед людьми позоришь! Что вопишь, словно прут каленый в задницу вставили!
— И совсем не лысый! — вступился за честь своей натуры Пьер. — Клянусь Мадонной и всеми святыми! Как есть видел!
— А то святым есть дело, лысый или не лысый! — возмутилась супруга.
— Да я не про то! Я про то, что видел!
— Вот слава те, Господи, что зеньки не повыкалывал! Где ж ты шлялся, свинота, что рубаха, почти новая, как колючками изодрана? Я тебе ее для того шила?! Никак, в терновнике с бутылкой обжимался!
— Да видел, говорю ж тебе! И диавола, и ведьм, и младенца нехрещеного…
— Что видел? Что ты видел, пьяница? Чертей на дне бутылки ты видел?!
Народ стал просыпаться и выглядывать в окошки. На небе осталась только одна утренняя звезда, и спать хотелось гораздо меньше, чем принять участие в семейной драме. Позевывая, общественность стала подтягиваться к месту скандала.
— Тетя Полетт, да что вы не верите, он, конечно же, не только чертей видел, но и с самим нечистым пил! — кинул какой-то остряк.
— Ни боже ж мой, — заверил Пьер. — Я, как только их увидел, сразу бросился бежать. Они мне вслед кричали: «Стой, стой! Иди к нам, нальем!» — а я так сразу повернулся — и ну бежать!
— Ну, это либо подвиг, либо явное повреждение ума, — развел руками трактирщик Жак.
— Либо заливает, — высказал еще одно предположение сын Пьера, Франсуа. — Чтоб папаня да от халявной выпивки отказался?
— Никакого почтения к батюшке, — хихикнула его невеста Анетт.
— Ты, скотина, сколько еще будешь кровь мою пить? Сколько ты еще будешь семью перед людьми позорить, пьянь?!
— Полетт, голубушка, да я ж побожусь! Как есть своими глазами видел: сидит бабье, как есть ведьмы! Черные и голые!..
Народ загоготал, Полет побагровела.
— Ну, не то чтоб совсем голые, — смутился Пьер. — Но так, сиськи из корсажа торчат. У некоторых с сосками…
— А у некоторых без сосков! — заржал Франсуа. — Отрезали! Ну, папаня, ты нажрался!
Трактирщик, тот уже сидел, прислоняясь к плетню, и всхлипывал, держась за живот. А вот супружница Пропойцы, видать, не оценила эротических видений мужа. Влетев во двор, она повела взглядом, что б схватить — ухватила метлу, выскочила на улицу и начала обхаживать супруга и древком, и прутьями под хохот толпы.
— Ой, ой! — причитал Пьер, кружась волчком. — Да я ж ни боже ж мой… я ж ни одним глазком… и ни в одном глазу…
— Эй, дядя, а там, среди ведьм, твой жены не было? — поинтересовался кто-то из соседей.
— Кажись, не было, — нахмурился Пьер, припоминая, и тут же присел под новым ударом. — Ой, женушка, клянусь, не было!
— А то с такой метелкой только по шабашам летать, — подмигнул Рыжий Жан Косому Жану.
— Не, тетю Полетт и три метлы не поднимут, — рассудил Косой, и тут же заверещал: — Ой, тетушка, я же не ваш муж!
Скандал, похоже, разбудил кюре. Неслышно он подошел к толпе и, прочистив горло, начал негромко, весомо и внятно стыдить Пропойцу:
— Вы бы, уважаемый, постыдились бы появляться на людях в столь непотребном виде. Виноградная лоза создана Господом для увеселения нашего, но не для постыдного времяпровождения…
— В кругу голых баб! — выкрикнули из толпы.
— Клянусь, не было! — плюхнулся на четвереньки Пьер — то ли перед кюре, то ли перед запыхавшейся от нанесения побоев женой.
— Каких голых… женщин? — нахмурился кюре.
— Как есть побожусь, — торопливо забормотал Пьер. — Сидят ведьмы, одна другой краше… тьфу! Ой, Полетт! Черные, у некоторых ноги, у других сиськи…
— А у других ни того, ни другого!
— Гагага! — ответила толпа.
— … неприкрытые, и пляшут, и тоже ноги всякие видны…
— И срам, — глубокомысленно заметил трактирщик.
— Срам! — поддержал Пьер. — То есть срама-то не видал, но стыдоба. Ну вот, танцуют они, пьют из кубков, а посреди сидит черный такой — ну сам сатана…
— Ты это что ж, пьянчуга, так подробно рассказываешь? — прищурилась Полетт. — Это, значит, ты, кобель, сидел и рассматривал, как они ногами сисястыми размахивают? Ах ты мерин кастрированный! Туда же еще! Как жену, так не помню в который раз, а как чужие сиськи, так он всегда горазд!..
— Подождите, тетушка Полетт, дайте дорассказать! Любопытно страх!
— Давай, дядя Пьер! Вон даже кюре интересно…
— Да, да… я ж и говорю: сижу, я смотрю… Полетт, я ж от страха к земле прирос! И вижу, диавол как есть нашу Марго обнимает…
— Кого?! — мать Марго, жена не последнего в околотке человека — управляющего баронским имением — угрожающе надвинулась на Пьера.
— Ха, Изабель — а говоришь, дочка-то невинная? — заржали в толпе.
— Тихо, тихо! — поднял руки кюре. — Вы бы, Пьер, перестали уважаемых людей оскорблять. И так уже до чертей договорились…
— Как есть было, ни боже ж мой! — заверил Пьер. — Девку видел… ну точно — вылитая Марго… Ну, похожа так…
— Продолжай, Пьер! — клубничка понравилась почтенному собранию, и появился повод неделю чесать языки вокруг известной всем особы, благочестивой до тошноты в пятках.
Воодушевленный Пропойца продолжал:
— Тот, значит, приобнял Марго, а рядом такая карга сидит — тьфу! Вся в бородавках, и уродина же! Лет сто! Я б на такую и не глянул, лучше Полетт… Ой! Я же говорю: лучше Полетт никого нет!..
— Писарь Лурье рассказывал, что в одном городе ему один писарь говорил, что как-то одну ведьму судили, а он там в одно время в суде служил и записывал, — подал голос Франсуа. — И записал, что она говорила, будто на шабаше диавол всех баб берет — только молодых спереди, а уродин — сзади…
— То есть Марго брали спереди! — радостно заключил Рыжий Жан.
— Закрой рот, — посоветовал кюре. — Хватит. Пошли все по домам. Развели непотребство. Чтоб все завтра же пришли ко мне на исповедь. А вас, юный Жардин, я бы желал подробно расспросить, где вы понабрались этих похабностей…
— Что, интересно, падре? — подмигнул Франсуа.
Кюре негодующе развернулся к наглецу, но толпа заглушила слова святого отца:
— Так давайте же дослушаем! Пьер, скажи — что там еще делали? Диавола в зад целовали?
— Чего не видел, того не видел. Младенцев нехрещеных видел…
— А откуда знаешь, что нехрещеных?
— А что ж они, хрещеных на шабаш понесут? — логически заключил Пьер. — Ели, пили, песни пели, жарили мясо…
— Нехрещеных младенцев!
— Не, нехрещеные младенцы живые были… орали.
— Дык правильно, их, небось, на мясо резали!
— Не видал… может, потом и резали. А только я не досмотрел. Тут эта девка… как есть Марго…
— Ах ты пьянь!
— Молчи, Изабель! Небось сама рядом с дочкой сидела! Только ты, конечно, зад подставляла…
— Ах ты тварь!
— Изабель, что споришь — не молодка, поди…
— А ты, Жанетт, раскрасавица! Все черти под юбку лезут!
— Да уж не то, что ты, соседушка! Ко мне лезут, а тебе и завидно!
— Да я женщина приличная, ко мне, может, еще больше, чем к тебе, лезут!
— К тебе? Косорылая!
— А твоя курица в мой огород залезла! Вот пойдет еще раз — топором перешибу!
— А твой боров еще раз в капусту сунется — на сало пойдет!
— Тварь!
— От твари слышу!
— Тихо! — заорал кюре.
— Тихо, падре интересно! — заверещал Косой Жан.
— Тьфу! — кюре развернулся и пошел домой.
— Ну, позвала меня Марго, — продолжил Пьер, когда толпа немного стихла. — И тут самый главный черт вскочил и закричал: «А позвать его сюда! Пусть чарку с нами выпьет!» Ну, тут я так и обмер, подскочил было — ан в штанах-то запутался…
— Папань, ты что, штаны-то за большим спустил? Места больше не нашлось? — хмыкнул Франсуа.
— Да тебе ж сказали — там баб было-то! И все голые! — заржал Жан Косой. Толпа повалилась в истерике, а Пьер покраснел.
— Ах ты позорище… ах ты стыдобище… — Полетт, наоборот, побелела от ярости и надвигалась с метлой на Пропойцу. Тот плюхнулся на зад прямо в пыль и медленно отползал от надвигающегося возмездия. — Ах ты рукоблуд несчастный! Ах ты потаскун ходячий! Где кюре?!
— Кюре!!! — заорал народ.
— Что такое? — кюре вернулся с полдороги. — Что еще у вас случилось?
— Да что ж это такое? — возмущалась Полет. — Я требую, чтобы ему церковное наказание понести! И в тюрьму посадить!
— Да за что?!
— За рукоблудие!
— О Господи…
— До чертей допился и на ведьм глазел! — не унималась Полетт.
— О Боже… — возвел кюре очи горе. Второй раз за день упоминает он имя Господа всуе. Довели… Что за неграмотный, бестолковый народ! Что за нелегкая принесла его в этот несчастный приход? Эх, поднакопить деньжат да прикупить хорошее место… Решено: с завтрашнего дня поднимает таксу пожертвований вдвое.
— … Ты посмотри — чертей с Марго он видал! Да, а кстати, где эта потаскуха? — опомнилась Полетт.
— Да, где Марго? — взревела толпа.
— Дома спит! Чего девке по ночам шататься! — рявкнула Изабель.
— Ага! Дома она, значит! — заорала Полетт. — А как чужих мужей совращать, так она на Диком Овражке, да?!
— Да ладно вам, Полетт, — начал увещевать супругу Пропойцы трактирщик. — Ну с чего вы взяли, что ваш муж говорит правду? Да упился он — чего с пьяных глаз не привидится! Помниться, давеча он Людовика Благословенного в огороде узрел… Чучело оказалось! Так и тут: нализался до чертей да чертей и увидел…
Народ еще малость пошумел. Полет повизжала, Франсуа поотпускал шуточки насчет развратной натуры своего папаши… занялся рассвет, пора бы в поле. Толпа начала сама собой утихомириваться и расходиться, только Полет Жардин еще бухтела, а Пьер божился… Кюре зевнул.
На дороге, ведущей к лесу с Диким Овражком, поднялась пыль. Через секунду стало видно, это бежит мальчишка Шарло, да так, словно за ним гонится тысяча чертей.
— Сынок?.. — вгляделся трактирщик Жак.
Шарло подлетел к собранию, рухнул на колени перед кюре.
Тот мигом посерьезнел. Раздраженность сменилась тревогой.
— Что произо…
— Шабаш, падре! Шабаш! На Диком Овражке всю ночь гулял сатана!
Толпа замерла. Одно дело — когда несет ахинею известный сельский пьянчуга, которого тверезым с полвека не видели, а другое — когда вот так, два человека, не сговариваясь…
— Так у нас ведьм отродясь не бывало… — обескуражено сказал кто-то.
Кюре поднял руку, призвав к вниманию.
— А скажи, отрок… Не видал ли ты на сем богомерзком сборище кого-то, кто показался тебе знакомым?
Все, от мала до велика, затаили дыхание.
Шарло облизнул губы.
— Видал. Марго… рядом с самим сатаной.
Минуту стояла напряженная тишина.
— Так где, вы говорите, Марго? — угрожающе спросил кузнец…

3.

Никогда еще не было здесь, на юге, таких пожарищ, созданных специально для ведьм. Жгли еретиков, жгли семьями и селеньями — но ведьмы и колдуньи — штучный товар в этих краях. Сожгут одну в год — и разговоров на пять. А тут жгут и жрут их языки пламени десятками, будто не юг, а Бавария или швейцарские кантоны. Словно сумасшествие рухнуло с небес на этот благодатный край и покрыло село пеленою безумия.
Королевский судья смотрел на затухающие костры, и думал о судьбе. Знала ли эта Полетт — как ее? Жардин? Знала ли она, что, обвиняя перед трибуналом Марго и еще трех дочерей Изабель, через день сама будет визжать и корчиться на костре? У каждого из нас есть враги. И страшное дерево лжи и клеветы, проклятий и огульных обвинений, разрастаясь ветвями, охватывало одну семью за другой… Полетт обвинила Марго и ее сестер, Марго обвинила Анетт, Симону и Жаклин, те обвинили Николь, старуху Мари, Жанетт, Изабель… Изабель отомстила Полетт, а та, корчась на дыбе, назвала еще с десяток имен…
Толпа уже не безумствовала, как в первые дни казней, а, поредев и оставшись почти без женщин, бездумно слонялась от одного пепелища к другому…
Зажгли три новых костра, уже с девочками десяти — двенадцати лет, потому что уже почти не было, кого жечь, и осколки толпы, как пьяные, шатались по опустевшим улицам.
Никто и не заметил, как в сухом весеннем воздухе огонек от костра перескочил на чей-то овин, и через несколько минут горели уже три соседних дома; в каком-то из них надрывался младенец, оставшийся без матери, сгинувшей во всеобщем безумии и шабаше. Через час пылала вся деревня, а потом занялись поля.

4.

Балтош недоуменно смотрел на почерневшие остовы домов. Кое-где пробивалась всепобеждающая зелень, болезненно контрастируя с пеплом окружающего мира.
Странно. Будто черная туча прошла над этой дорогой, выжгла целое селение и растаяла в никуда. Пройди немного на запад, на юг, на восток — и везде благодатные цветущие сады, южные поля, звонкие голоса. И гитан встречают радостно, словно прибывают они на свадьбу, а здесь вот пришли на похороны.
Геда тоже с тоской глядела на долину, опустевшую и заброшенную. Словно проклятую и так непохожую на ту счастливую южную французскую землю, где они, уходя от сумасшедшего испанского короля, остановились в каком-то овражке переночевать. Как счастлива была эта земля тогда, три года назад, когда Геда сидела у костра, пела звонкие песни и обнимала радостно седого отца и старуху мать.
Сейчас на лице Балтоша и Марджанджи лежала растерянность. Туда ли они пришли? Сюда ли возвращались?
— Словно проклятая… — прошептала Геда.
Проклятая?..
Старая мать молчала, и не ответила и тогда, когда Балтош сурово обратился к шувихани:
— Ты что-то знаешь? — спросил отец напрямик.
Марджанджа тихо вздохнула.
— Все столетие проклято, Балтош. Сумасшедшие короли, короли-еретики, братоубийственные войны, пожарища из человеческой плоти… Нет уголка, где бы в христианских странах не царило безумие. Мы идем и видим, как сходят с ума народы. Рождается новый мир, а старый корчится в муках.
— Но здесь-то что произошло? — Балтош настойчиво глядел в глаза жены. — Ты имеешь к этому какое-то отношение? Почему молчишь? Что скрываешь?
Марджанджа прикрыла глаза:
— И здесь всего лишь сошли с ума… все умерли, осталась одна Геда. Слушай, дочь… Ты спрашивала меня, почему гитане не любят гадать гитанам. Некоторое время назад, минуло, наверное, с четырнадцать весен — мы забрели в это селенье, где стала гадать я одной женщине, не простой крестьянке, а жене весьма уважаемого человека. Он управлял имением здешнего барона. Гадая, увидела я, что маленькая дочь этой женщины, одна из трехлетних близняшек, сгинет лютой смертью в огне. И так жалко мне стало дитятко, что когда мать отвернулась, я украдкой поманила дитя за собой, и так у нас со стариком появилась дочечка.
Шувихани замолчала, пересыпая монетки: она смотрела в прошлое.
— И что же, мама? Ты спасла меня, но почему же погибли все?
— Нельзя менять то, что нагадали карты, — ответил за мать разом постаревший Балтош. — Эту истину вынесли наши предки из старой родины: судьба дается человеку для испытания, и никто не смеет менять ее. Большая вина на нашем племени: ища тебя, пламя сожгло всех остальных. Твою мать, сестер, теток, кузин, соседок. Судьба не любит, когда ее меняют.
Гета с отчаяньем смотрела на пепелище, где она родилась и где умерли женщины ее кровного рода… чтобы жила она.
А старая шувихани плакала и глядела в землю.
И нельзя было поменять и исправить, потому что нельзя посягать на законы судьбы.
— Потому цыгане не гадают друг другу. Чтобы не знать и не менять, — сурово закончил Балтош.
А может, и ни причем карты. Просто судьба; просто мир издыхает; вьется змеей, меняющей кожу; просто кто-то родился в проклятый и сумасшедший век.

Теплый ветер принес с востока запах цветущих садов. Среди остовов брели несколько человек, высматривая, нельзя ли здесь будет поселиться. Пепел удобрил плодородную землю, и жизнь продолжалась, потому что даже самое страшное рано или поздно проходит… потому что вертится колесо, о котором сохранились воспоминания, вынесенные с далекой родины гитан.
А старая шувихани плакала и глядела в землю.