Взрывоопасный Карабах.
Недавно одно из иностранных информационных агентств официально заявило о том, что после возможного освобождения Нагорного Карабаха, понадобится еще очень и очень много лет для разминирования карабахской земли.
То есть на очищение земель от мин, для их устранения международным компаниям понадобится не один десяток лет. Эту распространенную информацию я вычитал из газет.
Допустим, я прекрасно понимаю, что тема Карабаха закрыта, де — факто ее уже нет, то есть все предельно ясно.
Но несчастные, непосвященные беженцы, которые живут в палаточных городках, в вагонах, лелеют в сердцах надежду на возвращение, и они не подготовлены к такому заявлению, и вдруг им официально сообщают о том, что даже после «возможного» возвращения Карабаха, их туда не пустят в любом случае, ибо земля в Карабахе армянами заминирована. Они должны подождать еще лет скажет 20-25, пока там все не прочистят, не перелопатят.
Что это означает?
Это означает крушение всех надежд. Это совершенная правда, и такой расклад дел еще больше отдаляет беженцев от их заветного возращения в Карабах.
Напредставим, что этот факт я нарочно «вздуваю», но он гораздо серьезнее, чем может показаться.
Ведь в основном азербайджанскими беженцами являются земледельцы, крестьяне, сельчане одним словом. И они после того, как вернутся в свои родные края – скажем, лет через 30 – начнут пахать и сеять, обрабатывать чернозем, почву, и вряд ли они при этом будут спокойны и хладнокровны.
Спешу прибавить, что после каждого удара плуга или косы, они будут чувствовать страшное сердечное движение, пусть даже получат четкую гарантию от иностранных саперов.
Этого недостаточно.
Сын моего друга скончался в Советской Армии на Украине в 1988 году, он подорвался на мине под Киевом. Гитлеровцы зарыли снаряды, и спустя 40 лет они взрывались, унося жизни молодых современных людей.
Кишмя кишат такие факты.
И это еще были советские миноискатели, они очищали и проделывали свою работу на высоком уровне, так как это была их Родина, и они ощущали свою гражданственность, свою горячую деятельность до самой последней черты.
А что говорить об иностранных саперных организациях, которым тут оказывают самый теплый прием, и они едут сюда, на Кавказ на шашлыки и только. Они зверски равнодушны к тому, чего их не касается, хотя и притворяются исполнительными людьми.
Повторяю, это крушение всех надежд. И это надо принять естественно, принять как жертву, как если человек принял законно то, что у него удалили почку, селезенку или аппендицит.
Кстати, недавно я имел беседу с одним из беженцев, он бывший житель Лачинского района.
Он вздыхая, делился, как в детстве наклонялся к роднику и ртом хватал бегущую студеную воду, солнечные лучи игрались своими цветами на разноцветных камешках на дне воды. Как он скакал на коне, ходил с друзьями купаться на речке через гору, с соседскими мальчишками ходил на кражу персиков в соседнюю бахчу.
— Все это было, и боль моя не проходит, так как это моя Родина. Я так понимаю Родину. Но я туда уже не хочу, я боюсь мин. Армяне там зарывают мины, а сами улизнут прочь. Все происходит безвестно, тихо, глухо. А я же точно не знаю, из земли их вытащат всех до единого, или оставят случайно, прошляпят пару мин. Нет, не хочу я такого возвращения, — был его горький ответ с открытым сердцем.
Оно и нормально, как никак, он уже давно живет в Баку, и у него тут растут взрослые дети. А вернуться на Родину, и взорваться на мине – это его не может привлекать, так как ему не чужд инстинкт самосохранения, пусть даже он трижды темная деревенщина.
