Красивое, очаровывающее своей красотой, бирюзовое небо над головой. Ярко палящее солнце. Выкрикивающие что-то, летая высоко-высоко, под облаками, птицы.
Вот так лежишь, смотришь ввысь и кажется, что ты дома, где-нибудь в степи или тундре, что ты совершенно свободен. Беги за ветром, куда он подует, и не думай о том, что стоит лишь повернуть в сторону голову и увидишь крашенную в какой-то грязно-желтый цвет решетку изгороди. Печальна правда жизни: свобода не вечна, все белое когда-нибудь сменяется черным.
Что это? Рядом на траву что-то упало, опять эти странные создания кидаются. Ведь написано же, кажется где-то, что это запрещено. И все-таки любопытно, что это такое? Хм, всего лишь хлеб… Ничего занимательного. Ой, что-то попало мне по ноге, теперь по спине. Да сколько же можно кидаться!!!
Как странно, что люди никогда не думают о том, что нас, волков, может быть, огорчает и оскорбляет то же самое, что и их. Вот посадить бы человека в клетку и посмотреть, как ему это понравится. Клянусь хвостом вожака моей прежней стаи, будь моя на то воля…
Опять кто-то швырнул в меня сухарем. Ну все! Я никогда не отличался спокойным характером, наоборот, всегда легко раздражался, вот и теперь не выдержал. Тихо зарычав, я бросился к изгороди. Сотни смеющихся лиц, красных, загорелых, бледных, даже болезненно-желтоватых. О, как мне все это надоело!
А эта породистая собачонка на поводке у той толстой дамы в розовом, пекинес какой-то. Что она смотрит на меня своими выпученными глазами, позор всему волчьему роду! А эта рыжая? Чау-чау, так их называют, кажется. Что за глупое название… А как она себя держит? Вы только посмотрите на этот хвост! Волк никогда не закручивает хвост кольцом, а держит его опущенным вниз или вытянутым параллельно земле. О господи, как эти собаки суетливы, не осталось никакого следа от нашей сдержанности в движениях. Позор!
Я все еще грозно рычал и метался вдоль ограды. Но здесь мне пришлось себя одернуть. Я начинал придираться к мелочам, не стоило так нервничать. Довольно того, что я день и ночь с упреком наблюдаю покорность своих собратьев, безропотно принимающих пищу (хотя кто теперь от нее откажется) и спящих в тени деревьев рядом с искусственным прудиком. Почему они так спокойно относятся к неволе? Разве им не хочется обратно, домой?
Я остановился, стараясь подавить эмоции и перестать рычать. Глупо, действительно нам всем оставалось лишь привыкнуть к этой крашенной решетке и постоянному надзору; надеяться на чудо и внезапное освобождение было бы просто бессмысленно. Я мрачно посмотрел еще раз на толпу людей перед нашим «загоном», сейчас они все разойдутся: кто к медвежатнику, кто к конюшням.
Уйду. Я спокойно отошел от изгороди и, упав на траву, перевернулся на спину. Небо, солнце, птицы и мечты о свободе.