Сон не приходит. Лежа в темноте
Я вспоминаю мальчика с собакой,
Бегущих в лес. Когда-то он хотел
Стать Маугли и распрощаться с бабкой,
Зовущей так не вовремя за стол,
Грозя своей щавелевой похлебкой
И знавшей (вот, колдунья!) на все сто,
Где и когда я мучаюсь с поклевкой.
Они на даче: бабка, мальчик, пес.
Последний – помесь пуделя с терьером
На поле подрывающий овес,
Дрожит всем полукровным экстерьером
В надежде протащить себя в нору,
Где прячутся таинственные мышки,
И принести добычу ко двору
Его Величества хозяина-мальчишки.
Я вспоминаю просеку в лесу,
Где ныне – Симферопольская трасса.
Я снова молодую ель трясу –
Добыть яйцо крапленого окраса,
Зачем – не знаю. Просто подержать.
Не вандализм – азарт натуралиста.
За тем же я срываю без ножа
Колосовик, чтоб рассмотреть землистый
И дивно ароматный корешок,
Не думая о порванной грибнице.
Мне каждую секунду – хорошо.
Но время не смогло остановиться.
Они – на даче. Вместе девять лет.
А на десятый их осталось двое:
Собакой стало меньше на земле –
Сейчас она воистину на воле.
Так он впервые понял слово «смерть» —
Как «навсегда-отныне-безвозвратно».
Мой бедный мальчик! Жизнь – она как медь –
Разменяна по грошику на брата.
Я помню полуночные костры,
Согревшие нам маленькие души,
И всех друзей своей родной сестры,
И запах в деревянном старом душе
С железной черной бочкой наверху,
Приделанной туда, должно быть, дедом.
Я прожил эту сказку, neverhood,
А доживаю повесть, между делом.
Они – на даче. Нет, уже один,
Но Маугли теперь не стать Тарзаном.
В последний путь он бабку проводил,
А с ней и детство. И, покинув залу
Пустого ритуального бюро,
Он ощутил такую боль потери
И пустоты, что потерял перо
Той птицы счастья, что ютилась в теле.
Сон не приходит. Лежа на спине,
Глотая соль, я тем невольно занят,
Что вспоминаю, были или нет
Те миражи, размытые слезами.
А утром я проснусь. Спина болит.
Оденусь и поеду на работу,
Изобретать стальные корабли,
Велосипед и атомную бомбу.
