Комната Димыча поражала чистотой, что было удивительным для мужика его возраста. Мебель старая, начала века, может раньше. Много книг, названия которых было трудно разглядеть из-за тёмных стёкол. Совершенно контрастно смотрелся на комоде телик «Sony» с видиком, и подле музыкальный центр «Kenwood». Наличие современной аппаратуры приятно поразило Гречкина, — Ну, если он ещё и в технике рубит…
Что-то ещё необычное было в комнате старика, точно – запах, напоминающий индусские благовония. После он заметил ещё одну особенность, совершенно отличающую комнату старика от типичных квартир и комнат жителей города, а именно отсутствие всевозможных безделушек в виде статуэток, игрушек, картинок и фотографий. В комнате вообще было много свободного пространства, что тоже понравилось Андрею.
Встречая Гречкина, старик улыбнулся, обнял гостя, похлопал по плечу, и усадил пить чай. – Я тебе свой сделаю. Я этот в коробочках не пью, не люблю я цейлонское сено. — Чай и вправду был вкуснющим, и совершенно не походил на «цейлонское сено». Видать старик заваривал его из трав.
Постепенно беседа разворачивалась. Гречкин немного освоился, преодолев первое смущение и неловкость. Старик непрестанно балагурил, не задавая вопросов, давая возможность придти в себя. Ещё бы, его дом стал первым, впустившим Гречкина за свои двери. Конечно, Андрей волновался, ладони покрыли капельки пота, а кончики пальцев слегка дрожали.
Когда слова Андрея перестали быть сбивчивыми, и уже стройненько ложились фразы, Димыч неожиданно спросил, -А что ж, Андрюшечка, домой-то идти не хочешь?
Гречкин замялся, не зная, что ответить, — Ну, не знаю, — попытался отмазаться он.
— Знаешь, знаешь. – Оборвал Димыч, — только как белка про запас держишь. Да только пришло время, вынимай. До коли прятать будешь? Неровён час, так и с голоду помереть можно. Без труда – душа пустышка, кузовок без ягод в малиннике.
— Да, Димыч, не знаю! И знать не хочу, более того. И домой не пойду. Что мне там делать?! Ты скажи что?! Ах, здравствуй жена возлюбленная, уж простите, что заставил Вас ждать в разлуке долгой. Но длинные пути странствий, наконец, поворотили меня к отчему дому. И вновь я у ног Ваших, так примите же покорного раба Вашего, и пользуйте как прежде по полной схеме. Что же не хватает для Вашего сытого благополучия?! Нового сраного пылесоса?! Извольте, он Ваш. Может путёвочку на Канары?! Ах, на Ямайку! Будьте любезны, распишитесь. Твою мать! А Вам, Григорий Данилыч?! А-а-а, новую сделочку организовать, ну конечно, конечно. Я к Вашим услугам. А тебе, Игорюша?! Протекцию? Пожалуйста. Ну, как же я забуду любимого друга. Сию минуту, извольте. Кому что ещё?! Утешить, сопли подтереть?! Андрюша – вот он ваш, берите, пользуйте, вкушайте! Пожевав, выплюньте, можете не вспоминать после. Ни к чему. Спасибо.
Андрей замолчал. Молчал и Димыч. Андрей встал, с шумом придвинув к столу стул. Прошёлся по комнате, не забыв пнуть подвернувшийся под ноги табурет, и театрально раскинув руки продолжил. – Димыч, я понимаю – это удобно по щучьему веленью, по моему хотенью! Но мне то с того что, мне то радость, какая?! Не-е-ет дорогие мои, шоу отменяется! Кинщик заболел, умер, дорогие мои, намедни грибков съел, и скончался.
Какого чёрта, Димыч! – Добавил он, подойдя к столу и уперевшись об него руками, – Что?! На хрен, а! Гречкина захотели?! Вот вам Гречкин – показал Андрей средний палец на кулаке. Ладно, гнилой это базар. В жопу, блин. Вот, мать вашу так! Нет, Димыч, ты смотри…Нет, ты же видел, — Андрей плюхнулся на стул и закинул ногу на ногу, – Всё перед тобой было. Видать, как жопа на снегу. Слова ни одного правды. Интрижки одни. Да ты глянь, хоть бы взгляд в глаза. Всё поверх очков, ниже радаров. Сам Бог, твою мать, не разберёт, что затеяли. Роли как на бумаге писаны. Сыграны так, что в Кировском позавидуют. – Андрей забарабанил пальцами по столу и уже совсем тихо и спокойно добавил, – Я ж потому и ушёл, что идти мне было некуда. Да и потому мне возвращаться тоже не-ку-да, – по слогам отчеканил последнее слово Андрей. Так что, Димыч, уходя, уходи, так, по-моему, мудрость народная гласит. Идиоты… Что скажешь, да вот не молчи только. Или опять чаю нальёшь, – с ехидцей закончил Андрей.
На счёт чаю, ты хорошо сказал, а то моё пузико тоже горячего просит, аж плачет. Да и молчать не буду, коли просишь. Димыч включил чайник, подсыпав в вазочку печенья, и поставил перед Гречкиным пепельницу, открыл форточку. Сел, забавно почесал затылок. – Да, и молчать не буду. Ну и трус же ты, Андрюшечка!
Андрей остолбенело, уставился на старика.
— Да, мой милый.
Гречкин слегка оправившись от шока, открыл, было, рот, чтобы изречь что-то, но Димыч остановил его, – Не говори, проглоти. Всё одно не то ляпнуть хочешь. Пусть полежит, переварится. До головы дойдёт, сообразишь. А трус ты от того, что бежишь горемычный от бедушек своих. Жизнь она вон ломом по башке шарнула, а ты опять стрекоча, задал. Убьёшься эдак, дружочек.
— Подожди, Димыч, это как бегу…
— Как зайчик трусишка, аж пятки сверкают, эдакого, стрекоча, задал. Да и бежал бы себе на здоровье, коли проку было в том. Так и забава вся в том, что бежать то тебе некуда, а он всё одно, – старик хлопнул себя по коленке, вновь улыбнулся, хитро подмигнул, – гляди, страхи так хвост откусят.
— Так, что, как…
— Как, как — с маком. Поменяйся с ними местами. Пусть они теперь побегают, а ты посмейся им вслед.
Димыч налил чай. Андрей машинально начал пить его, не чувствуя вкуса. Сердце бешено билось. Появилось чёткое предчувствие, что произойдёт что-то важное. И от чего он так доверяет старику?
— Андрюша, всё банально, как кочан капусты. Ты умный человечище, и сам, небось, знаешь, что пока страху в глаза не посмотришь, так и будет он тебя гнать. Так ты ж ещё на людей обижаться вздумал. Они то уж явно не причём…
Гречкин поперхнулся, выплюнув чай в чашку. Открыл, было, рот, дабы изречь нечто, но Димыч остановил его жестом.
— Тихо ж ты, гусь лапчатый, опусти градусы. От тебя ж только и слышно: я им, они мне; я им вот, они мне нет. Тьфу, хныкалка эдакая. Что ж себя так не ценишь, родной? Уж если и сделал чего путного, так и оставь на том. Что ж носиться с этим, как клуша. Ежли ты постель мягкую стелешь, так найди чудака, чтоб не лёг на неё. Ну, а уж «спасибо» – это как получится.
— «Спасибо!» да, Димыч, мне насрано на их спасибо, – Андрей вскочил, заходил по комнате. Не «за», не «для» я всё делал и делаю. И не спасибо мне надо! На черта мне их вшивая благодарность. Без неё обойдусь. Единственное что я хотел, и, кстати, до сих пор хочу, и, чёрт возьми, буду хотеть… Блин! – Табуретке опять достался пинок. Гречкин сунул руки в карманы, замолчал на мгновение, и уже другим тоном продолжил, — Да, Димыч, уж если я чего и хочу, так это быть нужным. Понимаешь, по настоящему нужным. Нет, ну конечно, я нарасхват, сам видел, какой ажиотаж вокруг меня. Разница лишь в том, что хотят с меня попусту денег, а на меня им, извини, насрать. И беда вся в том, что… Да ведь и было так раньше.
— Видишь ли, Димыч, приходя, домой, я хочу, чтобы мне открыло дверь родное существо, милое, любящее. Я не буду спрашивать, я просто знаю, она ждала меня. Я не стану спрашивать «как дела». Я знаю, она сама расскажет, потому что знает, что это мне важно, как и важно мне знать, что с ней. Мне не нужно говорить, что со мной, что чувствую, – она понимает это, и она хочет это понимать, как и я хочу этого. И любит она меня просто потому, что это я. И если есть друг, то с ним всё так же. И я не пойму, почему это так просто, и так невозможно далеко и не доступно. Димыч, я так устал, и не хочу уже ничего. Я не в праве, да и не в силах, заставить их жить по-другому. И я хочу, чтобы меня просто оставили в покое. Мне бесконечно трудно, мучительно, и невыносимо быть с ними. Я понимаю, – они такие, и это их право, их выбор жить так, как они живут. Хорошо, но я то тут причём. Это их игры. Оставьте меня… Нет же…
Ты прав, я бегу. И прав в том, что не хочу этого видеть, ты во многом прав. Но, Димыч, милый, а иначе как?! Там такая колбасня намешана, что вовек не разобрать. Как гнойная флегмона, чуть тронь, зальёт дерьмом, хрен выплывешь. Правых виноватых нет. Но за кусок тебя клочками сожрут. Да, Димыч, я боюсь. Боюсь и бегу. Тебе просто не представить, сколько говна там намешано. А бежать всегда есть куда. Хотя конечно и не хочется. – Андрей замолчал, опустив голову.
Подняв глаза, Гречкин обнаружил, что Димыча нет в комнате. Тихо тикали часы. Из окна слышался чей-то мат. Подойдя к окну и, отодвинув занавеску, он увидел двух пьяных мужиков во дворе. Кричали они, зовя Лёшку, твою мать. Кидали в окошко камешки, изредка в него попадая.
— В кепке твой тёзка, он с третьего этажа, раздался за спиной голос Димыча. – Дядько он интересный. Закончил Л.И.А.П., поступил в аспирантуру. Несколько годков спустя, стал ведущим инженером в одном Н.И.И. остался без работы, спился. Дружки его учёным зовут. Умный, порой такие речи заведёт, заслушаешься. Ну всё, пошли водку пить. А мы с тобой, Андрюшечка, тоже брюху покормим. Водовки нет у меня, но я думаю, мы и картошкой управимся со смаслой. Любишь?! – Димыч хитро подмигнул. — Люблю, — отозвался Андрей.
Картошка была изумительной, с необычным ароматом, нет, скорее привкусом, а может и всё вместе. Добавленные к ней огурцы, делали блюдо совершенно шикарным. И конечно неизменные шуточки старика сопровождали трапезу. Впрочем, Андрей отзывался на них вяло. По прежнему не покидавшее его некое тягучее беспокойство не давало разгуляться веселью. Он хмурился, и иногда дежурно улыбался очередной остроте старика. А за чаем, старик опять сбил его с толку.
— Ты что гудишь как генератор. Не работай в холостую. Зачем зря мысль гоняешь, ты ей течь давай, следи за ней. Не размышляй, пусти. Она сама выведет куда надо, и тебя к ответу приведёт.
Андрей поднял глаза. А ведь и вправду, так оно и было всегда. Он давно использовал этот способ, причём весьма успешно. Но вот сейчас это было сложно, липучая карусель внутренней болтовни надёжно затягивала его в свою бесконечную кутерьму. Он обречённо развёл руками, и полез в карман за сигаретами. Старик, допив чай, поставил чашку, — и всех, чего боишься ты, кормилец мой яхонтовый.
— Димыч, я ж говорю, нечего в этом говне ковыряться, — снова заводясь, ответил Андрей. Он хотел ещё что-то добавить, но его остановил старик. — Да нет, дорогуша, стоит! Уж постращал ты меня речами пылкими, так и я тебя потешу на славу, друг сосиска. Наколбасили, говоришь, не без тебя ли. Ты, мой сладенький, эту потеху брось, головушкой на окаянных кивать, они до тебя дела не имеют, и ты про них заботы оставь. Жизнюшка одна тебе дадена, уж коли ты себя по ней человеком не видишь, так и бегай по норам. Но на всяк мыша ловушка есть, и ей тебя не миновать, она уж и сыр для тебя заготовила. А по человечески жить хочешь, с коленушек вставай, грудь колесом и хвост трубой. В жизни нет такого, чтоб человек горы своего мусора сдвинуть не мог. Сила по силе дадена. В природе лишнего не бывает. И ты, голуба душа, противен мне такой, сопли вон по всей квартире намотал. Умнющий, молодой, сильный мужик сидит тут как мальчик мерзавец, стянувший конфету. Ты за себя ответь, и неча на зеркало пенять, коли рожа крива.
— Твою мать, Димыч! — взорвался Андрей, — Ты мне…
— А эту мать оставь в покое, ей и без тебя житья не дают. А по совести – бери лопату в руки и вперёд. Сдюжишь, я тебе подмога. Не серчай, дело говорю.
— Какое дело?, — с тихим раздражением отозвался Андрей.
— Да вот какое. Слушай сюды. Тебе, как и всякому человеку, кто в переплёт попал, тишины не хватает. Ты бы в сторонку отошёл, да глянул. Тебе как на ладошке всё бы и легло. А будешь за бороду себя хватать – век с повинной ходить. Так вот и скажи мне, как поступишь – могилку себе отроешь, иль же орлом в небо.
Андрей охватил голову руками. Поднял её, с силой стал тереть ладонями лицо. Откинул волосы, посмотрел на старика. – Как ты себе это представляешь? Веришь ли, я выхода не вижу, и слабо верю в то, что это возможно. Всё рассказать, суток не хватит, да даже и если, сомневаюсь, чтобы это помогло. Не знаю, Димыч. Знать где выход, тогда что ж. А так… Лентяем никогда не был, да и трусом тоже. Сделать можно всё, когда знаешь, что делать.
— Я тебя понял, Андрюша, но ты мне коротенько одним словом ответь. А там уже как судьба разложит. Решайся, милый. Терзать и ждать уж непотребно.
Андрей вдруг рассмеялся. – Когда решили быть или не быть, остаются чисто русские вопросы – «Что делать?» и «Кто виноват?». Димыч только улыбнулся в ответ. Помолчали, потирая подбородки. Андрей похрустел печеньем, не зная как
продолжить разговор дальше. Димыч как будто ждал чего.
— Продолжим тему русской классики, – неожиданно изрёк он, — «Накануне» и «Вновь». Андрей с интересом поднял глаза, в коих промелькнуло и сверкнуло искоркой восхищение.
— Хорошо, Димыч, «Словом и делом», возможно «Пером и шпагой», но всё же начнём с «Что делать?».
— Рановато, хороший мой. Дров не нарубишь, пока в лес не пришёл. Начинать с «Накануне» надобно, а после по тропинке в чащобу.
— А что ж в этом «Накануне», Димыч?
— Так то ж тебя спросить надо, это ж ты « Что делать» не знаешь.
— Но ведь известно всё. Я тебе рассказал, да ты и сам видел.
— А тут «Вновь» начинается, – улыбнулся Димыч. Ну не буду я тебя мучить, а то твои мозги и так репейником поросли. А вот ободрать его и есть «Что делать».
— То есть…
— Ну, смотри, мил человек, так просто всё, как веник в бане. Жену ты видеть не хочешь, не любишь. На работу идти не хочешь, надоела, не по душе пришлась. С другом встречаться не желаешь. Ну и разведись с женой, найди новую работу, заведи нового друга. Да и всё на этом.
Реакцию Андрея описать трудно. Тут было всё: и изумление простотой, и опять-таки восхищение, не забывшая посетить вспышка гнева, тут же сменилась на раздражение, а выпорхнувшая улыбка, быстренько затмила их, но и она не смогла задержаться на долго, поскольку задумчивость заняла её место, и казалось останется надолго, но дикий хохот победил всё, пробежавшее за мгновение до него. Андрей согнулся пополам. Смеясь, он утирал слёзы и пытался что-то сказать, от чего начал икать, и тем, вызвав новую вспышку хохота. Казалось. Что он вот- вот остановится, но поднятые глаза столкнулись с лицом старика, и хохот по новому кругу.
Ароматный парок струился из чашек. Димыч улыбался. Андрей, почти успокоившись, нарезал сыр. – Развестись, хм, – думал он, — Галка дура что ли, никогда она не согласится. Она может меня уже и не любит, но деньги это точно. Тут у неё любовь вечная, неизменная. Когтями вцепится, не оторвёшь. Так и работа. Хрен главный уйти даст. Такие контакты…
— О чём молчишь, дружочек ситный? – прервал его размышления голос старика.
— Можно было бы так встать и уйти, – я бы встал и ушёл. И не парился бы сейчас. Кто мне даст уйти? Я ж про то тебе и говорил. На меня столько замкнуто, ой-йой. И что год меня не было, мало что изменит. Там такой денежкой пахнет, на ломтики порежут. Это только в кино утюг на живот, могут и паяльник в задницу, и это, впрочем, детский лепет. От чего ты думаешь детей нету, а я с Галькой три года женат. Но причины она не знает, приходилось ссориться, причины искать. Я даже подумывал за кордон податься, но своих деньжонок маловато было. Нет, тут по-простому не выходит, и трепыхаться нечего. Тут ещё интриги эти, в общем… Бесполезняк-с, Димыч. Как оно мне всё!
— Я уж не говорю, — уставшим голосом продолжал Андрей, — о чисто человеческих отношениях. Это были бы копеечки. Тут можно действительно встать и уйти. Врать не буду – мне это не было бы легко, но это было бы возможно. Так что прости, я не вижу ни каких шансов. И виной тому не репейник в моих мозгах. Но если ты знаешь что делать, будь добр, поделись, просвети неразумного.
— Ценю, Андрей, твоё упрямство! – В очередной раз ошеломил старик. Тянешь свою сторону, что вол повозку, ан жаль, что не в ту сторону. Цепляешься за свои страхи, что старый еврей за ермолку. Не ужель жаль расстаться. Коли словам твоим верить, там тебе совсем не мило, а на деле в охотку.
— Димыч, ну сколько…
— Нисколько, а раз и навсегда! Запомни в тебе только дело, в одном тебе. Как скажешь, так и будет. Никто не властен человека сгубить, никто не унизить, ни растоптать не во власти, ежли только сам не позволишь. Но в твоей власти и силе мир перевернуть. И нет на свете сильнее тебя, коли с коленушек встал, и жизни руку протянул. И вот что ещё скажу тебе – надоел ты мне, устал я от тебя! Хочешь жить, скажи да, как, обсудим. Нет, проваливай, и в мой дом дорога закрыта тебе. Не люблю я нытиков и трусов, они мне не интересны. Решай сейчас, а то я спать пойду. – старик притворно зевнул.
Мурлыкающей кошкой Весна тёрлась о стены города, ласкала его своей уютной, нежной шёрсткой, укладываясь спать. И ночь на пролёт лилось по улицам её тихое, влюблённое мур-р-р, не давая прижать голову к подушке. И вот в ещё одних глазах у окошка загорелась трепетная надежда, лёгкая как мечта, пушистая как облачко. Слышен шум у метро – студенты пьют пиво.
