Гречкин шёл медленно, он заново узнавал город. Как изменилось всё. Снега как и не было. От камня домов веяло уютным теплом. Важно расхаживали по газону грачи. Звенели трамваи. Толстая тётка в трико тёрла окна тряпкой. Шумной кучкой бежали мальчишки.
Спешить было некуда. К старику в пять, сейчас пол второго. Пойду к Неве, к мёртвым сфинксам. Он свернул с Литейного, по давней непонятной причине Гречкин не любил его, за исключения места пересечения с улицей Белинского, где чудно выходить к цирку, и мимо Михайловского замка в Летний сад. Но сейчас к сфинксам. Их пронзительное молчание, с застывшей болью, всегда возбуждало его сознание, задевая некие струны в душе. О многом подумать надо, они помогут. Грудь сдавило непонятной тревогой, навалилось крепко, уж не ждали. Какого чёрта! Ведь ушёл, оставил! Нет же, за шкирку назад к вонючей куче дерьма, где правых и виноватых то нет, где я то уж точно лишний. Спасибо, старик, хоть ты ясность вносишь в эту путаницу.
Они познакомились в палате. Дмитрий Григорьевич лежал с «переломом задней конечности», как он сам шутил. Лежал давно. – Мои костёночки стары, маловато клею в них, вот и жду звёздного часа, как лапы окрепчают, вновь на охоту соберусь. – Оправдывал старик своё лежание. В палате любили его, за добродушные шутки, весёлый нрав, и звали почему-то Димычем.
Лежал старик напротив. Они жили в одной тумбочке, если опять таки воспользоваться, выражениями Димыча. И старик волей неволей стал свидетелем событий вокруг Андрея, а после, естественно их участником.
Андрей сидел на ступеньках гранитного спуска к Неве. Тихо плескалась вода. Плавали одинокие льдины и мазутные пятна. Смотрел на сфинксов, закурил, ласково пригревало солнышко. — То, что нужно. Разберусь. И не в такое влипал.
Потерянная во время скитаний по городу к Андрею вернулась великолепная способность думать. Обогретая на больничной койке, она была как нельзя кстати.
Необходимо решить не решаемое – как уйти оттого, что оставил год назад. Да и куда теперь податься. Конечно, возвращаться в мёрзлое объятие питерских улиц, в вечный голод и вечное унижение он не собирался. Но и оказаться в том мире, где был раньше… Не-е-ет! Уж хватит, досыта! Кому он там на хрен нужен. Ну если только деньги и сделки добывать. Кому нужен Гречкин Андрей?! Эй, вы! Кто ещё помнит меня, просто человека, без этих фишек престижа?! Эй, вы, кто ещё хочет, кто знает меня?! Алло! Тихо, да! Да пошли вы все!
Уйти он решил внезапно. Собрался и вышел на улицу. Примерно понимая, что ждёт его, прихватил немного денег. Помогли первое время. Потом пошли в ход часы, штаны, свитер. В замен он покупал у старьёвщиков на раскладушках более или менее подходящее.
Привыкал постепенно, и забыл совсем прежний мир. Выдернули его резко, разом перемешав всё в голове. Металось теперь внутри два Гречкина, один преуспевающий коммерческий директор, эдакий гений финансов. Другой же бродяга, вечно голодный и униженный, с глазами побитой собаки, раздёргивая его на части. И Андрей как маятник болтался из одного в другое, скребя когтями, пытаясь зацепиться хоть где-нибудь. А ещё старик. Нет спасибо, хоть он привносит какую-то ясность в эту неразбериху.
Димыч посеял что-то новое, нет, скорее разбудил старое, забытое. Что было давно ещё до Игоря и Гали. Наверное, когда он вернулся из армии, может раньше. Такое свежее-свежее, такое манящее, щемящее душу, рвавшее покой на части, словно росли крылья.
Андрей спустился ближе к воде, с криком в воздухе носились чайки. Волны бросали солнечные зайчики, слепя глаза. Шуршали машины где-то вверху.
Первым в палате появился Игорь. Как всегда безукоризненно одетый, всё в тон, всё в цвет.
Привет, бродяга! Головушка шумит?
— Шумит. – Буркнул Андрей.
— Да-а-а, Андрюха, заставил ты нас поволноваться. Ну да бог с ним, потом расскажешь. Как чувствуешь себя.
— Да так, ничего, спасибо.
Игорь был напряжен, неестественен, слова звучали фальшиво. Нервничал, мял руки.
— Да ты не дёргайся, со мной всё в порядке. Спасибо, что пришёл.
— Не за что. Я как узнал, сразу рванул к тебе. Народ шумит, все уже знают. Ждут возвращения. Обсуждают.
— Сплетен, небось, куча.
— Это уж да.
— Что там главный?
— А, ну этот как всегда. Мыслищи «умные» всем и каждому. И конечно только он прав.
— Что хоть говорят?
— Ну об этом позже… Позже, друг.
При слове «друг» Андрея передёрнуло. Захотелось потрясти задней лапой, как кошка, ступившая в лужу.
— Ты давай быстрей выздоравливай.
— Уж как смогу.
— Ну конечно, конечно, не обижайся.
Оставлены на тумбочке бананы, виноград, апельсины. Зачем? «Не обижайся» — к чему? Совсем не в тему. Не нравиться мне всё это. Ну теперь началось, все знают. Галка, небось, припрётся. Блин, выкинь я паспорт, век бы не видал всю эту шушеру.
Галка и вправду припёрлась, точнее, впорхнула, осветив палату своей волшебной улыбкой. Внимание палаты сразу переключилось на неё. Кинув в пустоту смущённое «здрасте», она кинулась к нему, и защебетала: «Ой, Андрюшечка, что с тобой?! Как ты?! Не очень болит?» – Глаза прятала, суетилась.
Гречкину было душно, душно. Душно от её навязчивой заботы, от запаха дорогих, но совершенно не знакомых ему духов. Душно от слов её. Душила она его своим присутствием. – Уйди же скорей — думал он.
Галя словно не замечала реакции Андрея, продолжая трещать, о том как его искали, ждали, беспокоились. Как плохо было без него.
— Андрюшечка, я тебе тут курочки принесла. Без чеснока, как ты любишь.
— Спасибо.
Он слабо улыбнулся. Курицу он, конечно, любил, без чеснока, но с помидорами и зеленью. Но улыбался он оттого, что Галка сама напоминала сейчас клушу. Кудахчет, кудахчет. — Подожди, на кого она сейчас похожа? А, точно «Карнавальная ночь» — «Я Вам сосисочек принесла с макаронами, а то бутерброды сквозь решётку не лезут». — Точно, от туда. И Андрей улыбнулся ещё шире.
— Помидорки тут, салатик. Фрукты Игорь обещал принести, так я не стала. – Улыбку Галя восприняла на свой счёт, и в ответ то же улыбнулась, даже немного расслабилась. Перестав теребить носовой платок в руках, сложила ручки на коленях. Замолчала.
— Спасибо, Галка. Ты всё такая же красивая. Наверное, даже лучше. Что за духи то.
— Игорь подарил на день рождения. Нравятся? Он их из Финляндии привёз
— Хорошие. Тебе идут.
— Ну я побегу. Выздоравливай скорей. Ждём.
Ушла. По палате пролетел дружный вздох. Мужики были явно очарованы гостьей. Полетели вопросы: — Кто, жена что ли? Везёт тебе. Андрей не слушал. Закрыл глаза, делая вид, что устав уснул. От него быстро отстали, ведь он тяжелый. Шутка ли — три ребра сломанных, да череп треснувший.
Андрей лежал и думал. Мысли плохо вязались одна с другой. Голова непрестанно ныла. Пытался сообразить от чего они такие фальшивые. Как роль по бумажке играют. Что скрывают? Чего боятся? Да и курицу, зачем притащила, всё равно нельзя. Впрочем, это не проблема, отдам ребятам, или вон Димычу. Им то хоть из дому носят, а он на казённых харчах дни коротает.
От сырого невского ветра Андрей продрог совсем. Медленно встал и, кинув прощальный взгляд на Неву, молча, попрощавшись со сфинксами, побрёл в поисках кафе.
Напившись желаемого, вновь стал вспоминать события минувшие. – Да, три месяца назад я и не мечтал о таком. И «Винстон» конечно не «Беломор».- Чиркнув зажигалкой, подумал Гречкин.
Ноги занесли во Дворец цветов, говорят в ней ананасы вызревали. Усевшись на скамейке среди пальм и роз, он вновь затянул свою грустную мыслительную песню.
На следующий день припёрся главный. Как всегда шумный и заносчивый. Верной спутницей собачкой, была с ним конечно Элла Петровна. – Волосы у неё, однако, уже жёлтые. Так, а в последний раз она их красила, по-моему, в фиолетовый. Да, уже не помню. – Про себя отметил Гречкин, с интересом наблюдая разворачивающуюся перед ним комедию.
Приколы не заставили себя ждать. Сначала главный споткнулся о табуретку. Чуть не упал. Опрокинутая табуретка застряла под кроватью. Главный с треском вынул её. Сел, вытер пот со лба. Резко вскочил, ну как же, дама стоит, садитесь Элла Петровна. Посуетившись, он пристроился на тумбочке, опрокинув стакан с нарциссами, давеча принесёнными Галочкой. Вода ручейком потекла Андрею на подушку, за одно подмочив брюки главному. Цветы на месте, главный пристроился на кровати у Димыча, который любезно отвёл ему кусок своих владений.
— Ну как дела, Андрюха?!
— Спасибо, как в сказке.
— А, чем дальше, тем страшнее. Помню, помню. Нет, ты мне честно скажи, как есть. Ты вот работать сможешь? Мы тут взяли парнишку по конкурсу. Он, конечно, ничего, но тебя не заменит. Не то это, да! Тебя не хватает. Никто не заменит.
— Посмотрим, Григорий Данилович, рановато пока говорить об этом.
— Да, я понимаю
— Ты знаешь, говорил я тут с одним врачом, хороший мой знакомый, клиника там у него своя. Так вот он сказал, что травма не повлияла на (главный постучал себя по черепу), а остальное подлечить надо…
— Григорий Данилыч, у Вас встреча через пол часа. – пискляво влезла Элла Петровна.
— А, да, почти забыл. Так что давай, он тебе мозги поправит, там у него свои методы, без лекарств. Ну, пойду я.
— Андрюшенька, мы Вас очень ждём, помним, выздоравливайте поскорее. – Заверещала Элла Петровна.
Главный на прощание пожал Андрею руку, заодно, снизойдя, Димычу, зацепился пиджаком за кровать, снова опрокинул табуретку, порвав Элле Петровне
колготки. После чего они, наконец, ушли.
— Новая загвоздка, к чему это о моих мозгах такое беспокойство. Что это они меня за психа держат? – Про себя удивился Андрей, отдыхая от визита.
Ситуацию прояснил Игорь. Он сказал в фирме, что выяснил причину ухода Андрея. Типа от переутомления, и накопленного психического перенапряжения, произошла потеря памяти. Такие случаи известны. Идёт себе человек по улице и вдруг теряет память, и не помнит от куда он и как. В результате сильного стресса, или травмы головы память может вернуться, что и произошло. Но сейчас больного нельзя волновать, напоминать о прошлом. Говорить только приятное и подбадривающее, создать, так сказать, положительный эмоциональный фон.
— А ты сам что думаешь. – Спросил Андрей.
— Я… Знаешь, не хочу сейчас об этом.
— А что так?
— Ну. Понимаешь, здесь… Да и ты…
— А что я? Видишь. Говорю, соображаю. Узнаю всех.
— Не прикалывайся, Андрей. На фиг, выйдешь поговорим.
— Ладно, согласен. Галка придёт?
— Нет, больше двух посещений нельзя.
— Понял. Что там на воле?
— Завтра расскажу. Спешу, дел много.
— Ладно, иди. Принеси курить.
— Тебе нельзя.
— Знаю. Принеси.
— Уговорил. До завтра.
По уходу Игоря, доселе молчавший Димыч, наконец, попытался завести разговор. До этого они, конечно, общались, но так, дежурными фразами, по мере необходимости. Хотя наблюдал за происходящим вокруг Андрея старик с большим интересом.
— Да брат, интрига у тебя!
Андрей удивлённо, слегка раздражённо уставился на старика. – Ещё один – подумал он. – Блин, да что они ко мне все лезут.
Старик понял его настроение. Сочувственно подмигнул. – Скажи, и так все обложили, да ещё и это козёл старый прицепился. Продолжил Димыч.
— В точку бьёт. Прикольный старик. – Про себя заметил Андрей, и добавил вслух – точно так — и вымученно улыбнулся.
Старик сел на кровати и свесил ноги. – Ну что, курицу то жрать будем?
— Так она что, сохранилась?
— Дичь, как известно не улетит, она жареная. – И ловко вынув костыли из-под кровати старик поковылял в коридор, где стоял холодильник, для приносимой сердобольными родственниками больных снеди.
— Да мне нельзя! – Запротестовал Андрей, когда старик протянул ему отломанную «лапу» со свисающими жилками и поджаристой «шкуркой».
— Да ты трескай! Это врачам нельзя, у них там свои понятия о нас. А у тебя кишка есть, уж коли, просит чего, так ты не отказывай. Просит кишка?
— Просит. – Андрей улыбнулся.
— Так вот ты кишку и слушай, а то нельзя, ха! – И старик с аппетитом стал обсасывать крылышко, от удовольствия покачиваясь и причмокивая. Андрей не отставал.
— Ты знаешь, – продолжал старик, — я чувствую сейчас себя королём Бургундии на пиру. Вот так! – И он со смачным треском отломал вторую лапу. – Однако так и кишку заморозить можно. – Старик достал из тумбочки банку с водой и кипятильник.
— А что никто к тебе не ходит, Димыч?
— А что знаю? Я как, значит, сюда ехал, так и позвал всех, так они не идут черти.
— Кого ж всех то.
— Да кто мимо шёл, кого ж ещё?! Да пока с машины сгружали, то же, стало быть, позвал, но видать напрасно.
— Ну ты и трепач, а если серьёзно.
— Серьёзно… так ведь нет у меня никого, Андрюша. История долгая, нудная. Да и к чему сейчас.
— Понял, молчу.
— Давай уж лучше продолжим пир Бургонского короля, — и Димыч достал из-под подушки печенье в целлофановом пакетике. – Вот, сам делал! Думал праздник себе устроить, да сюда угодил. Держал до случая.
— А, по-твоему, случай?
— Случай! Да ещё какой случай. А вот причину не скажу, хоть вторую конечность мне сломай. Ты просто пируй и радуйся. — Старик пригнулся пониже к Андрею, и тихо добавил, – я для тебя сигаретку стрельнул, так то.
Ну что причину веселья от старика не добиться, Андрей понял сразу, предложение повеселиться – это здорово, но к чему забота такая. Опять загадки. Когда же кончится это всё. Андрей загрустил.
— От чего закручинился?
— Да так, о своём.
— Сходим покурим, – предложил Димыч, — а то клетки твои к дыму попривыкли, уж не обижай их. Но и много им нельзя, ленивые, засиделись.
— Ты что, то же куришь?!
— Не, я с этой поганкой уж лет тридцать как расстался.
Забота старика стала постоянной, что вызывало законное недоумение Гречкина. Хотя и была она ненавязчивой, деликатной, но всё же смущала. Своей настойчивостью что ли. Старик стал и в разговорах участвовать с посетителями Андрея, так же деликатно, с юморком своим. Удалялся, когда нужно, поскрипывая своими костылями. Постепенно так случилось, что он стал для всех почти родным, ему даже стали гостинцы носить.
Пирушки вечером на тумбочке стали традицией. То они вместе болтали о ерунде, то вдруг разговоры перерастали в серьёзные. Гречкин и ждал, и боялся вечерних посиделок. Заботы старика импонировали ему, но как и прежде смущали. Гречкин тщетно силился понять их причину, а на вопросы старик отвечал уклончиво, шуткой. Но надо признаться, что это была единственная интрига не раздражавшая Андрея. Наоборот, к старику очень тянуло, хотелось быть с ним ближе, так чисто по-человечески.
Доедали Галкины котлеты. Старик, в который раз нахваливал кулинарию жены Андрея, — да, хозяйка из неё отменная, в этом отношении тебе с ней везёт. Да и красивая такая, заботливая, и одеялко поправит и бельё чистое принесёт, всё помнит, внимательная.
Андрей слушал молча, внезапно сердце охватило непонятное, жгучее чувство, забилось внутри тёплым зверьком, и разорвалось, стянув грудь жгучей болью, вырвалось лёгким стоном, по щекам побежали робкие слёзы.
Старик вылез из своей постели, и присел на краешке кровати Андрея. – Эх, милый, эко ж сжало тебя. Пойдём-ка в коридор поворкуем, да вывалишь, о чём слезу роняешь.
Гречкин в ответ замотал головой, нет, сдерживая рыдания, выдавил он.
— Нет! Что значит, нет. Ты пойми, – загнёшься так. Сердцу песня нужна, не может оно за заслонками жить. Нельзя держать его так. – Старик смотрел светлым, ясным, чистым взором, словно освещая им всю палату. И такое близкое, родное, домашнее было в нём, словно говорил он глазами толи отца, толи матери: «Хватит, пришёл домой ты! Обида не властна, горе чуждо, ушёл страх». Взгляд его как одеялом накрыл, согрел, убаюкал.
— Пошли, пошли, — позвал старик.
На диванчике из кожзаменителя со скрипучими ножками, кутаясь в больничную пижаму, Гречкин поведал свою историю старику. Легко как-то вышла она, как река текла в благодатную почву. Старик замечательно слушал, не перебивал, не спрашивал, не поддакивал. Почти молча, но такое участие и сопереживание Андрей встретил впервые. Его слушали и принимали! Его, просто так! По сути, чужой ему человек.
Через неделю Димыча выписали. Андрею осталась бумажка с адресом и телефоном. Прощальное «очень жду», вперемежку с доброй улыбкой и немного грустным взглядом.
Выйдя из дворца цветов, он пошёл в Таврический сад. Сквозь него до дома Димыча совсем близко. С детства знакомые дорожки радостным хрустом отозвались своему старому приятелю. Через дворы на Красную конницу, или как там её теперь, так, почти пришёл. Ага, вот эта улица, вот этот дом. В парадной привычно пахнуло кошками и чьей-то стряпнёй. По обитым ступеням Гречкин поднялся на второй этаж, найдя нужный звонок, нажал кнопку.

Гречкин шёл медленно, он заново узнавал город. Как изменилось всё. Снега как и не было. От камня домов веяло уютным теплом. Важно расхаживали по газону грачи. Звенели трамваи. Толстая тётка в трико тёрла окна тряпкой. Шумной кучкой бежали мальчишки.
Спешить было некуда. К старику в пять, сейчас пол второго. Пойду к Неве, к мёртвым сфинксам. Он свернул с Литейного, по давней непонятной причине Гречкин не любил его, за исключения места пересечения с улицей Белинского, где чудно выходить к цирку, и мимо Михайловского замка в Летний сад. Но сейчас к сфинксам. Их пронзительное молчание, с застывшей болью, всегда возбуждало его сознание, задевая некие струны в душе. О многом подумать надо, они помогут. Грудь сдавило непонятной тревогой, навалилось крепко, уж не ждали. Какого чёрта! Ведь ушёл, оставил! Нет же, за шкирку назад к вонючей куче дерьма, где правых и виноватых то нет, где я то уж точно лишний. Спасибо, старик, хоть ты ясность вносишь в эту путаницу.
Они познакомились в палате. Дмитрий Григорьевич лежал с «переломом задней конечности», как он сам шутил. Лежал давно. – Мои костёночки стары, маловато клею в них, вот и жду звёздного часа, как лапы окрепчают, вновь на охоту соберусь. – Оправдывал старик своё лежание. В палате любили его, за добродушные шутки, весёлый нрав, и звали почему-то Димычем.
Лежал старик напротив. Они жили в одной тумбочке, если опять таки воспользоваться, выражениями Димыча. И старик волей неволей стал свидетелем событий вокруг Андрея, а после, естественно их участником.
Андрей сидел на ступеньках гранитного спуска к Неве. Тихо плескалась вода. Плавали одинокие льдины и мазутные пятна. Смотрел на сфинксов, закурил, ласково пригревало солнышко. — То, что нужно. Разберусь. И не в такое влипал.
Потерянная во время скитаний по городу к Андрею вернулась великолепная способность думать. Обогретая на больничной койке, она была как нельзя кстати.
Необходимо решить не решаемое – как уйти оттого, что оставил год назад. Да и куда теперь податься. Конечно, возвращаться в мёрзлое объятие питерских улиц, в вечный голод и вечное унижение он не собирался. Но и оказаться в том мире, где был раньше… Не-е-ет! Уж хватит, досыта! Кому он там на хрен нужен. Ну если только деньги и сделки добывать. Кому нужен Гречкин Андрей?! Эй, вы! Кто ещё помнит меня, просто человека, без этих фишек престижа?! Эй, вы, кто ещё хочет, кто знает меня?! Алло! Тихо, да! Да пошли вы все!
Уйти он решил внезапно. Собрался и вышел на улицу. Примерно понимая, что ждёт его, прихватил немного денег. Помогли первое время. Потом пошли в ход часы, штаны, свитер. В замен он покупал у старьёвщиков на раскладушках более или менее подходящее.
Привыкал постепенно, и забыл совсем прежний мир. Выдернули его резко, разом перемешав всё в голове. Металось теперь внутри два Гречкина, один преуспевающий коммерческий директор, эдакий гений финансов. Другой же бродяга, вечно голодный и униженный, с глазами побитой собаки, раздёргивая его на части. И Андрей как маятник болтался из одного в другое, скребя когтями, пытаясь зацепиться хоть где-нибудь. А ещё старик. Нет спасибо, хоть он привносит какую-то ясность в эту неразбериху.
Димыч посеял что-то новое, нет, скорее разбудил старое, забытое. Что было давно ещё до Игоря и Гали. Наверное, когда он вернулся из армии, может раньше. Такое свежее-свежее, такое манящее, щемящее душу, рвавшее покой на части, словно росли крылья.
Андрей спустился ближе к воде, с криком в воздухе носились чайки. Волны бросали солнечные зайчики, слепя глаза. Шуршали машины где-то вверху.
Первым в палате появился Игорь. Как всегда безукоризненно одетый, всё в тон, всё в цвет.
Привет, бродяга! Головушка шумит?
— Шумит. – Буркнул Андрей.
— Да-а-а, Андрюха, заставил ты нас поволноваться. Ну да бог с ним, потом расскажешь. Как чувствуешь себя.
— Да так, ничего, спасибо.
Игорь был напряжен, неестественен, слова звучали фальшиво. Нервничал, мял руки.
— Да ты не дёргайся, со мной всё в порядке. Спасибо, что пришёл.
— Не за что. Я как узнал, сразу рванул к тебе. Народ шумит, все уже знают. Ждут возвращения. Обсуждают.
— Сплетен, небось, куча.
— Это уж да.
— Что там главный?
— А, ну этот как всегда. Мыслищи «умные» всем и каждому. И конечно только он прав.
— Что хоть говорят?
— Ну об этом позже… Позже, друг.
При слове «друг» Андрея передёрнуло. Захотелось потрясти задней лапой, как кошка, ступившая в лужу.
— Ты давай быстрей выздоравливай.
— Уж как смогу.
— Ну конечно, конечно, не обижайся.
Оставлены на тумбочке бананы, виноград, апельсины. Зачем? «Не обижайся» — к чему? Совсем не в тему. Не нравиться мне всё это. Ну теперь началось, все знают. Галка, небось, припрётся. Блин, выкинь я паспорт, век бы не видал всю эту шушеру.
Галка и вправду припёрлась, точнее, впорхнула, осветив палату своей волшебной улыбкой. Внимание палаты сразу переключилось на неё. Кинув в пустоту смущённое «здрасте», она кинулась к нему, и защебетала: «Ой, Андрюшечка, что с тобой?! Как ты?! Не очень болит?» – Глаза прятала, суетилась.
Гречкину было душно, душно. Душно от её навязчивой заботы, от запаха дорогих, но совершенно не знакомых ему духов. Душно от слов её. Душила она его своим присутствием. – Уйди же скорей — думал он.
Галя словно не замечала реакции Андрея, продолжая трещать, о том как его искали, ждали, беспокоились. Как плохо было без него.
— Андрюшечка, я тебе тут курочки принесла. Без чеснока, как ты любишь.
— Спасибо.
Он слабо улыбнулся. Курицу он, конечно, любил, без чеснока, но с помидорами и зеленью. Но улыбался он оттого, что Галка сама напоминала сейчас клушу. Кудахчет, кудахчет. — Подожди, на кого она сейчас похожа? А, точно «Карнавальная ночь» — «Я Вам сосисочек принесла с макаронами, а то бутерброды сквозь решётку не лезут». — Точно, от туда. И Андрей улыбнулся ещё шире.
— Помидорки тут, салатик. Фрукты Игорь обещал принести, так я не стала. – Улыбку Галя восприняла на свой счёт, и в ответ то же улыбнулась, даже немного расслабилась. Перестав теребить носовой платок в руках, сложила ручки на коленях. Замолчала.
— Спасибо, Галка. Ты всё такая же красивая. Наверное, даже лучше. Что за духи то.
— Игорь подарил на день рождения. Нравятся? Он их из Финляндии привёз
— Хорошие. Тебе идут.
— Ну я побегу. Выздоравливай скорей. Ждём.
Ушла. По палате пролетел дружный вздох. Мужики были явно очарованы гостьей. Полетели вопросы: — Кто, жена что ли? Везёт тебе. Андрей не слушал. Закрыл глаза, делая вид, что устав уснул. От него быстро отстали, ведь он тяжелый. Шутка ли — три ребра сломанных, да череп треснувший.
Андрей лежал и думал. Мысли плохо вязались одна с другой. Голова непрестанно ныла. Пытался сообразить от чего они такие фальшивые. Как роль по бумажке играют. Что скрывают? Чего боятся? Да и курицу, зачем притащила, всё равно нельзя. Впрочем, это не проблема, отдам ребятам, или вон Димычу. Им то хоть из дому носят, а он на казённых харчах дни коротает.
От сырого невского ветра Андрей продрог совсем. Медленно встал и, кинув прощальный взгляд на Неву, молча, попрощавшись со сфинксами, побрёл в поисках кафе.
Напившись желаемого, вновь стал вспоминать события минувшие. – Да, три месяца назад я и не мечтал о таком. И «Винстон» конечно не «Беломор».- Чиркнув зажигалкой, подумал Гречкин.
Ноги занесли во Дворец цветов, говорят в ней ананасы вызревали. Усевшись на скамейке среди пальм и роз, он вновь затянул свою грустную мыслительную песню.
На следующий день припёрся главный. Как всегда шумный и заносчивый. Верной спутницей собачкой, была с ним конечно Элла Петровна. – Волосы у неё, однако, уже жёлтые. Так, а в последний раз она их красила, по-моему, в фиолетовый. Да, уже не помню. – Про себя отметил Гречкин, с интересом наблюдая разворачивающуюся перед ним комедию.
Приколы не заставили себя ждать. Сначала главный споткнулся о табуретку. Чуть не упал. Опрокинутая табуретка застряла под кроватью. Главный с треском вынул её. Сел, вытер пот со лба. Резко вскочил, ну как же, дама стоит, садитесь Элла Петровна. Посуетившись, он пристроился на тумбочке, опрокинув стакан с нарциссами, давеча принесёнными Галочкой. Вода ручейком потекла Андрею на подушку, за одно подмочив брюки главному. Цветы на месте, главный пристроился на кровати у Димыча, который любезно отвёл ему кусок своих владений.
— Ну как дела, Андрюха?!
— Спасибо, как в сказке.
— А, чем дальше, тем страшнее. Помню, помню. Нет, ты мне честно скажи, как есть. Ты вот работать сможешь? Мы тут взяли парнишку по конкурсу. Он, конечно, ничего, но тебя не заменит. Не то это, да! Тебя не хватает. Никто не заменит.
— Посмотрим, Григорий Данилович, рановато пока говорить об этом.
— Да, я понимаю
— Ты знаешь, говорил я тут с одним врачом, хороший мой знакомый, клиника там у него своя. Так вот он сказал, что травма не повлияла на (главный постучал себя по черепу), а остальное подлечить надо…
— Григорий Данилыч, у Вас встреча через пол часа. – пискляво влезла Элла Петровна.
— А, да, почти забыл. Так что давай, он тебе мозги поправит, там у него свои методы, без лекарств. Ну, пойду я.
— Андрюшенька, мы Вас очень ждём, помним, выздоравливайте поскорее. – Заверещала Элла Петровна.
Главный на прощание пожал Андрею руку, заодно, снизойдя, Димычу, зацепился пиджаком за кровать, снова опрокинул табуретку, порвав Элле Петровне
колготки. После чего они, наконец, ушли.
— Новая загвоздка, к чему это о моих мозгах такое беспокойство. Что это они меня за психа держат? – Про себя удивился Андрей, отдыхая от визита.
Ситуацию прояснил Игорь. Он сказал в фирме, что выяснил причину ухода Андрея. Типа от переутомления, и накопленного психического перенапряжения, произошла потеря памяти. Такие случаи известны. Идёт себе человек по улице и вдруг теряет память, и не помнит от куда он и как. В результате сильного стресса, или травмы головы память может вернуться, что и произошло. Но сейчас больного нельзя волновать, напоминать о прошлом. Говорить только приятное и подбадривающее, создать, так сказать, положительный эмоциональный фон.
— А ты сам что думаешь. – Спросил Андрей.
— Я… Знаешь, не хочу сейчас об этом.
— А что так?
— Ну. Понимаешь, здесь… Да и ты…
— А что я? Видишь. Говорю, соображаю. Узнаю всех.
— Не прикалывайся, Андрей. На фиг, выйдешь поговорим.
— Ладно, согласен. Галка придёт?
— Нет, больше двух посещений нельзя.
— Понял. Что там на воле?
— Завтра расскажу. Спешу, дел много.
— Ладно, иди. Принеси курить.
— Тебе нельзя.
— Знаю. Принеси.
— Уговорил. До завтра.
По уходу Игоря, доселе молчавший Димыч, наконец, попытался завести разговор. До этого они, конечно, общались, но так, дежурными фразами, по мере необходимости. Хотя наблюдал за происходящим вокруг Андрея старик с большим интересом.
— Да брат, интрига у тебя!
Андрей удивлённо, слегка раздражённо уставился на старика. – Ещё один – подумал он. – Блин, да что они ко мне все лезут.
Старик понял его настроение. Сочувственно подмигнул. – Скажи, и так все обложили, да ещё и это козёл старый прицепился. Продолжил Димыч.
— В точку бьёт. Прикольный старик. – Про себя заметил Андрей, и добавил вслух – точно так — и вымученно улыбнулся.
Старик сел на кровати и свесил ноги. – Ну что, курицу то жрать будем?
— Так она что, сохранилась?
— Дичь, как известно не улетит, она жареная. – И ловко вынув костыли из-под кровати старик поковылял в коридор, где стоял холодильник, для приносимой сердобольными родственниками больных снеди.
— Да мне нельзя! – Запротестовал Андрей, когда старик протянул ему отломанную «лапу» со свисающими жилками и поджаристой «шкуркой».
— Да ты трескай! Это врачам нельзя, у них там свои понятия о нас. А у тебя кишка есть, уж коли, просит чего, так ты не отказывай. Просит кишка?
— Просит. – Андрей улыбнулся.
— Так вот ты кишку и слушай, а то нельзя, ха! – И старик с аппетитом стал обсасывать крылышко, от удовольствия покачиваясь и причмокивая. Андрей не отставал.
— Ты знаешь, – продолжал старик, — я чувствую сейчас себя королём Бургундии на пиру. Вот так! – И он со смачным треском отломал вторую лапу. – Однако так и кишку заморозить можно. – Старик достал из тумбочки банку с водой и кипятильник.
— А что никто к тебе не ходит, Димыч?
— А что знаю? Я как, значит, сюда ехал, так и позвал всех, так они не идут черти.
— Кого ж всех то.
— Да кто мимо шёл, кого ж ещё?! Да пока с машины сгружали, то же, стало быть, позвал, но видать напрасно.
— Ну ты и трепач, а если серьёзно.
— Серьёзно… так ведь нет у меня никого, Андрюша. История долгая, нудная. Да и к чему сейчас.
— Понял, молчу.
— Давай уж лучше продолжим пир Бургонского короля, — и Димыч достал из-под подушки печенье в целлофановом пакетике. – Вот, сам делал! Думал праздник себе устроить, да сюда угодил. Держал до случая.
— А, по-твоему, случай?
— Случай! Да ещё какой случай. А вот причину не скажу, хоть вторую конечность мне сломай. Ты просто пируй и радуйся. — Старик пригнулся пониже к Андрею, и тихо добавил, – я для тебя сигаретку стрельнул, так то.
Ну что причину веселья от старика не добиться, Андрей понял сразу, предложение повеселиться – это здорово, но к чему забота такая. Опять загадки. Когда же кончится это всё. Андрей загрустил.
— От чего закручинился?
— Да так, о своём.
— Сходим покурим, – предложил Димыч, — а то клетки твои к дыму попривыкли, уж не обижай их. Но и много им нельзя, ленивые, засиделись.
— Ты что, то же куришь?!
— Не, я с этой поганкой уж лет тридцать как расстался.
Забота старика стала постоянной, что вызывало законное недоумение Гречкина. Хотя и была она ненавязчивой, деликатной, но всё же смущала. Своей настойчивостью что ли. Старик стал и в разговорах участвовать с посетителями Андрея, так же деликатно, с юморком своим. Удалялся, когда нужно, поскрипывая своими костылями. Постепенно так случилось, что он стал для всех почти родным, ему даже стали гостинцы носить.
Пирушки вечером на тумбочке стали традицией. То они вместе болтали о ерунде, то вдруг разговоры перерастали в серьёзные. Гречкин и ждал, и боялся вечерних посиделок. Заботы старика импонировали ему, но как и прежде смущали. Гречкин тщетно силился понять их причину, а на вопросы старик отвечал уклончиво, шуткой. Но надо признаться, что это была единственная интрига не раздражавшая Андрея. Наоборот, к старику очень тянуло, хотелось быть с ним ближе, так чисто по-человечески.
Доедали Галкины котлеты. Старик, в который раз нахваливал кулинарию жены Андрея, — да, хозяйка из неё отменная, в этом отношении тебе с ней везёт. Да и красивая такая, заботливая, и одеялко поправит и бельё чистое принесёт, всё помнит, внимательная.
Андрей слушал молча, внезапно сердце охватило непонятное, жгучее чувство, забилось внутри тёплым зверьком, и разорвалось, стянув грудь жгучей болью, вырвалось лёгким стоном, по щекам побежали робкие слёзы.
Старик вылез из своей постели, и присел на краешке кровати Андрея. – Эх, милый, эко ж сжало тебя. Пойдём-ка в коридор поворкуем, да вывалишь, о чём слезу роняешь.
Гречкин в ответ замотал головой, нет, сдерживая рыдания, выдавил он.
— Нет! Что значит, нет. Ты пойми, – загнёшься так. Сердцу песня нужна, не может оно за заслонками жить. Нельзя держать его так. – Старик смотрел светлым, ясным, чистым взором, словно освещая им всю палату. И такое близкое, родное, домашнее было в нём, словно говорил он глазами толи отца, толи матери: «Хватит, пришёл домой ты! Обида не властна, горе чуждо, ушёл страх». Взгляд его как одеялом накрыл, согрел, убаюкал.
— Пошли, пошли, — позвал старик.
На диванчике из кожзаменителя со скрипучими нож%E