ОХОТА НА ЛИС
Выдуманная история,
герои которой очень реальны и знакомы автору.
Он вдруг вспомнил фразу, которую читал где – то. Фраза о том, что в лесу после дождя всегда бывает свежо и пахнет озоном. Ничего подобного. Только, что прошел кратковременный, теплый дождь, но в этом лесу, в котором он петляет, как заяц уже добрых сорок восемь минут пахнет чем угодно только не озоном. Пахнет гарью. Смок этот тянется из труб, что стоят на территории заводских корпусов. А, пробегая по краю большой поляны, рядом с которой высилась огромная свалка мусора, дохнуло такой затхлостью и падалью, что Давид даже заткнул нос. Только углубляясь в лес, иногда он различает запах раздавленных кем – то сыроежек и пряный запах хвои. Сломанные грибы портят настроение. Потому что они говорят ему о том, что кто-то уже опережает его. Этот «кто – то» ориентируется лучше. А значит: у заветной цели будет раньше. В подтверждение своих не очень веселых размышлений Давид слышит в наушниках то потрескивание, то возникает какой – едва различимый фон. Помехи, одним словом. И никакого самого слабого намека на то что, где – то здесь, может рядом, а может далеко, запрятано то, ради чего десяток здоровых мужиков, как угорелые кружат по лесу. А про его рацию вообще с большим натягом можно сказать, что это рация. Скорее прибор чуть-чуть сложнее чайника. Но, тем не менее, в глубине души он рассчитывает на него. В последних республиканских соревнованиях с этим «чайником» он вышел победителем. Сегодня же красный глаз его индикатора не моргнул Давиду еще ни разу. Похоже, что с ним в сговоре и наушники. Потрескивают до противного. Играют в молчанку.
Он бежит, не чувствуя усталости. Лишь это замкнутое, как ему начинает казаться, ориентирование без самого слабого ориентира изматывает его и быстро утомляет. Неожиданно едва видимая тропинка в траве оборвалась, под ногами зачавкала грязь. Он оказался у крохотного болотца. Несколько высоких кочек с осокой и еще какой – то болотной травой. В траве Давид увидел пронзительно желтые бутоны лилий. Они безмятежно торчали из нескольких зеленых луж, которые образовали это малюсенькое, аккуратненькое болотце. «А где же здесь жабы? Почему не квакают? — подумал он. — Непременным атрибутом любого лесного болота должны быть пузатые, зеленые твари. Но, елки-палки, как эти лилии красивы! Застыли здесь, как сама тишина. Я раньше видел лилии только белые, а тут — желтые!?». Огибая это место — не отрывал от них глаз.
Из-за этой желтой ассоциации стал вспоминать, как ввалился домой к Лее с букетом цветов такого же пронзительно желтого цвета. И пока бежал уже не мог ни о чем другом думать. Желтые цветы и вся его личная драма как будто неотступно задышали ему в спину.
* * *
Он даже не знал, как эти цветы называются. Его это тогда особенно не интересовало. Его просто распирало от обиды и горечи. Без всякой надежды хоть как-то утолить свои вероломно попранные чувства и утешить задетое самолюбие — купил цветы. Выбрал исключительно желтые. «Знаешь, почему я пришел к тебе с желтыми цветами? — особо не церемонясь, даже не поздоровавшись, спросил он у нее напрямую, перешагнув порог. Лея непонимающе вскинула брови. — Это цвет измены. Такие не скоро завянут. Желтые цветы быстро вянут, если смотреть на них и испытывать вину за свою измену, испытывать сильное угрызение совести. Эти будут стоять долго. Им увядание не грозит». «Зачем ты так?» – иронично улыбаясь и спокойно нюхая их лепестки, она подняла на него свои смеющиеся, лукавые глаза. Давид бесцеремонно прошел на кухню, достал из пакета водку, смахнул с полочки чашку и забулькал туда из початой уже бутылки. «Давид, спасибо за цветы и уходи, — она налила в вазу воды, опустила туда букет и поставила его в центре стола. – Ты, что пришел сюда водку пить?». «Будешь? — у него вдруг шевельнулось желание сделать ей больно. Просто стало сводить с ума от этого идиотского желания. Прямо зашкаливало от собственного бессилие перед невозможностью этого. Тогда он, не придумав ничего лучшего, стал доставать ее следующими предложениями:
— Никогда не занимался любовью под стучащий в окна крупный град. В этом, наверно, что – то есть? Да, Лея? Как вам было?». Лея молчала. Смеха в глазах немного поубавилось. Давид взглянул на чашку с водкой и лихо опрокинул ее. «Я не собираюсь перед тобой оправдываться. У нас ничего не было». Она села за стол и потянула из пачки сигарету. Давид как будто не слышал. «Ты уж прости мне мое вероломство, но так и подмывает спросить тебя что-нибудь из вашей интимной жизни. На пример это: как полковник в постели? Настоящий полковник? Или не очень? Демонстрировал тебе высший пилотаж? Да? Демонстрировал?». «Какой ты, все — таки, дурак! Я тебе уже все сказала, — затянулась Лея сигаретой. — Он поиграл с папой в карты и ушел, понятно тебе? Я не желаю тебя больше слушать. Иди домой». Давид налил себе еще водки. «Есть такое выражение, — мелькнуло у него в пьянеющей голове, — требовать сатисфакции. Это то, что сейчас происходит со мной. — Нет и все — таки, Лея, как вы полетали? Град не отвлекал? С ритма не сбивал?». Его меньше всего интересовало, что она ответит. Устраивало, что уязвленное самолюбие укрощала прямота этих дебильных вопросов. Он приблизился к ней вплотную. Стал рассматривать ее слегка потрескавшиеся губы. Затем взял у нее из пальцев тлеющую сигарету и затянулся глубоко. Совсем недавно это докуривание ее сигарет было обеим в удовольствие. Теперь же этой вчерашней привычкой он как бы акцентировал их разрыв. Больше того — остервенело, тыкая в пепельницу окурком, хотел сказать, что навсегда ставит точку в их отношениях. Но, кажется, немного опоздал. Точку ставит она. «Ну, и на посошок, не возражаешь? – он стряхнул в чашку последние капли водки». «Хватит пить. Ты ведь на машине». Вдруг почудились в ее голосе отголоски недавней теплоты.
«Это не должно тебя особенно волновать. Об этом пусть заботиться моя жена». Про жену вспомнил нарочно. Сказал про нее специально зная, как Лее было всегда неприятно всякое упоминание о его Инне. Вдруг он услышал: «Ну, раз ты заговорил о ней, так я тебе скажу. Лея задумчиво провела по цветам рукой. — Я устала прятаться и жить с ощущением, что я что — то краду. Понимаешь? Я чувствую себя воровкой. А мне ворованного не надо. Ворованное счастье меня счастливой не сделает. Мне от такого счастья только больно. Я хочу жить ни на кого не оглядываясь! Ничего не боясь. Понятно тебе? У меня больше нет сил жить в сплошном обмане! Хватит, Давид. Я не могу больше слышать не скучные рассказы о том, как ты вешаешь ей лапшу на уши. Я не хочу больше делить тебя ни с кем. Тебе не придется больше изменять. Я встретила человека разведенного и мне с ним хорошо». Давид спокойно смотрел через желтые цветы на эти еще совсем недавно такие родные, подкрашенные тушью глаза. «Стерва» — подумал он. А «стерва» продолжала: «Какой я была наивной дурой, полагая когда – то, что ты разведешься! Сегодня для меня это уже не имеет никакого значения».Теперь в ее глазах мелькнуло самодовольство, некое торжество даже. Давид почувствовал, что он пьян. Ничего не выяснил, не узнал ничего нового, а главное не услышал никаких слов раскаянья. А так надеялся на это. Пора было уходить. Уходил ли он когда-нибудь вот так? Никогда. Направляясь к дверям — услышал: «Ты, значит, можешь изменять мне со своей женой, а я безропотно всегда обязана тебя ждать? Лея поднялась из-за стола и пошла за ним. — Нет. Больше так не будет. Я должна думать о своей личной жизни. Может быть, я снова замуж выйду». «Ну, дай тебе бог не последний! — съязвил Давид. — А со мной как же? С родной женой трахаться таможня добро не дает?! Ну, разреши, ну, пожалуйста, — его окончательно повело. Он раскуражился. — Ну, хоть разочек! По четвергам, например! Жена ведь как никак! Ну, раз в неделю! Ах, нельзя! Да что ты говоришь! Воровать надоело! Замуж еще раз приспичило! Ну, сходи, конечно, кто ж против! И заживи честно! Обернулся, посмотрел в глаза пристально. Неожиданно представил, как чужие руки раздевали ее под мелодию их песни, которую они любили слушать в салоне машины. Стало совсем не в мочь, стало тошно. Поиграл ключами от своей девятки, не зная, что еще обидное сказать на прощанье. — Счастливых, головокружительных полетов тебе с твоим летчиком! Как налетаетесь — сразу в загс! А я теперь тебе позвоню, только когда с женой разведусь! То есть – никогда!». Хлопнул дверью и вышел.
* * *
Вначале Давид услышал его звук, а затем увидел летящий довольно низко над лесом вертолет. Он летел так низко, что при желании можно было рассмотреть белые цифры на его борту. «Случайно ли он здесь или за охотой нашей следят с воздуха, — из тесноватой прихожей Давид моментально вернулся в неаккуратный лес, к своему маршруту. Несмотря на эти сбитые грибы во многих местах ему стало казаться, что он тут не один. Может потому, что это было спортивное ориентирование, где каждый охотник на лис выступал сам за себя. В этих соревнованиях не было общего результата команды. Потому что и команды не было. Каждый представлял самого себя. Как и все спортсмены, Давид был лишен возможности в случае случайной встречи с членом своей команды, перекинуться парой-тройкой фраз.
Уточнить с ним координаты возможного местонахождения лисьей норы, да мало ли… В конце концов, просто убедиться, что не один он терпит фиаско на этих лесных тропах. В командном зачете он ни разу не проявил себя, как какой-нибудь следопыт из книг Фенимора Купера. Всегда находился кто-либо, кто раньше его прибегал к заветной цели. Объяснялось это элементарно – чьим-то более профессиональным уровнем ориентирования. И что считалось среди спортсменов далеко не последним делом это обостренное, очень развитое чувство интуиции. Вот в личном первенстве один бог знает, что ему помогло. Полтора года назад он стал абсолютным победителем на республиканских соревнованиях. На чужой, толком неизведанной местности, где до этого ни разу не охотился он пришел, ведомый неизвестно какой силой, неизвестно какой интуицией к заброшенному, заросшему травой деревянному колодцу. Просто нутром почуял удачу. Очень слабый сигнал в наушниках он услышал на приличном расстоянии, еще далеко от межи, где стоял колодец. Но с каждым шагом, сокращая между собой и ним лесные версты, дальние гудки становились все явственнее, четче и набирали силу. А уже на самых подступах к деревянному срубу — сигнал слился в один длинный, уверенный зуммер. Оставалось только поднять высоко голову, чтобы обнаружить ее. Это была рация, то есть источник устойчивых звуковых сигналов, которые он успешно принимал. Она была подвешена на задранном к небу журавле. Так в народе называют внушительных размеров бревно, посредством которого черпают воду из колодца. С наименьшей потерей времени пришел он тогда к этой заветной цели.
В больнице коллеги в главном вестибюле повесили плакат огромных размеров со смешным, поздравительным текстом и дружеским шаржем – Давид в хирургической маске склонился над огненно-рыжей лисой. А он у себя в кабине зацепил на стену золотую медаль чемпиона республики в спортивном ориентировании. Рядом — почетную грамоту республиканского оргкомитета. «По-моему я уже здесь пробегал, — подумал Давид, оборачиваясь на огромное, поваленное дерево. — Выходит, я бегаю по замкнутому кругу, как пони в цирке. Это потому что факт Леиной измены не идет у меня из головы».
* * *
Прошел почти месяц после его пьяного визита к Лее. Они не встречались, не звонили друг другу. Как-то у него на приеме была пожилая еврейская женщина с бытовой травмой – вывих бедра. Она высказала ему одну мудрую мысль. В догонку своим каким-то рассуждениям о неблагодарных детях. Сказала как раз в тот момент, когда он смотрел в окно, залитое дождем, и готов был завыть от одиночества. «Иногда мне кажется, вздохнула она, — что зло, которое мы причиняем другим, навлекает на нас меньше ненависти и преследований, чем наши достоинства». «Что же за достоинства у Леи раз я до сих пор забыть ее не могу? – подумал Давид и не смог найти ответа. Тем не менее, потеря Леи буквально угнетала его. Такое плачевное состояние души, а она металась и ныла, вытеснило даже моральные угрызения совести. Угрызения совести по поводу измены собственной жене. Хотя надо сказать это предательство не особенно тревожило его и раньше. Его более всего заботило только сохранение тайны от Инны. Теперь же он был всецело погружен в собственное разбирательство анатомии этой неожиданно нагрянувшей, коварной измены. Работа не спасала.
На врачебных обходах мог по два, три раза считывать показатели больного, прежде чем «въезжал» в их смысл. Все это время — ходил, как потерянный. Однажды наступила пятница. Не находя себе места, набрел на какого-то приятеля, с которым резался в бильярдном зале, проигрался и пил с ним на поставленное бренди. Потом приятель угощал его водкой «Немиров». Рука все время тянулась к мобильнику позвонить ей, но он все искал, придумывал ситуации, которые мешали бы этому. Собственно, это безостановочное потягивание спиртного, этот бестолковый день и все последующие, напрасно пытались отвлечь от желания набрать ее номер. Но сколько бы он ни пил, саднящая душевная боль от вероломной измены и задетое самолюбие, тем не менее, преобладало над алкоголем. Он не звонил. Вдруг когда Давид ступил на эскалатор, собираясь ехать электричкой в Колпино, (его машина тогда была на техосмотре) она позвонила сама. Для него этот звонок был равносилен выстрелу Авроры. Он расценил, воспринял его, как сигнал. Но не к штурму Зимнего, а как сигнал, говорящий ему, что Лея срочно хочет его видеть. Что она уже неизлечимо скучает. Хочет сказать о том, что ему нет никакой равноценной замены. Что вообще без него все плохо. Более того — она поняла всю глупость, все безрассудство и опрометчивость своей измены. Осознала глубину своего падения, хочет просить прощения. Она полна раскаянья перед Давидом. Как ему было приятно это треньканье сотового телефона! Лея безостановочно звонила ему, пока он спускался по эскалатору, до самого прибытия вагона метро и уже сидя в нем, настойчивые звонки ее не нравились пассажирам — мешали спать. Давид решил не отвечать. Насколько его хватит – он не знал. Но пусть пока помучается неизвестностью, приливами ревности, если таковые она испытывает, как совсем недавно мучился и ревновал он. Сегодня ему несравненно лучше. Все ее звонки для него теперь – отрезвляющая анастезия. Они его здорово обезболивают. Возвращают после реанимации к нормальной жизни. Похоже – прогнозы его начали оправдываться. Скоропалительные, совместные полеты очень быстро заканчиваются! Он предупреждал ее об этом. Горючее в моторе иссякло! Но что самое неприятное и отвратительное – это когда наскучили и приелись фигуры их совместного пилотирования! В постели! Все! У командира экипажа наступила нелетная погода! Ему, видать, хочется сменить курсантку. Приехали, точнее прилетели! А запасной аэродром не принимает! Диспетчер глух к сигналам о помощи. У него на переправе летчиков не меняют! Для живущего эмоциями, непредсказуемому члену говняного экипажа наступило время собирать камни. От этого Давид почувствовал немалое удовлетворение. Но еще он ожидал от себя какого-то действенного, конкретного поступка. Специальное, нарочитое утаивание от Леи возможного, небрежного флирта на стороне возвысило бы его в собственных глазах. А если не возвысило то, хотя бы уравнило с Леиным предательством. Он был бы отомщен. Это еще более стало подстегивать его к акту мщения. Так он обозначил про себя задуманный визит к Рите. По дороге к ней заехал к другу Аркадию. Торопливо попил у него кофе. И только. Ему удалось уйти от назойливых расспросов, что да, как и почему случилась размолвка с Леей. Аркадий всегда любил принимать их вдвоем, а тут – какие-то намеки и сплошная конспирация. Прощаясь, Давид попросил его в случае Леиного звонка сказать ей, что он уехал к какой — то девице. Пусть ее женское, гипертрофированное воображение вообразит себе не весть что. Рита жила в Колпино. Работала там же натурщицей.
Давид познакомился с ней в травматологии, когда она лежала с многочисленными переломами, полученными в результате дорожной аварии. Вся мужская ординаторская повадилась ходить с ним, когда он осматривал ее красивые ноги. Они у нее действительно были, что называется точеные, как, собственно, и вся фигура. Не зря она нашла себя в интерьере бесконечных мастерских разных художников. Слава богу, травмы оказались сравнительно не тяжелыми и вскоре ее выписали. Натурщица только сильно переживала за длинный шрам на левом бедре. Незаметно их отношения перевалили за стены процедурной, где ей делали перевязки, а он изучал ее ренгенснимки. Перевалили настолько, что Рита однажды позволила доктору не ограничиться только просмотрами снимков. Поглаживая ее шрам в постели, Давид как-то заметил в утешенье ей, что след скальпеля заметен только с внутренней стороны ноги. «Этот росчерк ножа нисколько не принижает красоту твоих ног. Скорее наоборот я старался придать шву некий сексапильный шарм, чтобы он возбуждал меня еще пуще»,- шептал он ей на ушко подобные глупости и растворялся в тонком запахе русых волос.
Сидя у Аркадия, он пил кофе и ему не терпелось провести ладонью по своей уже давнишней работе точно так же, как это он делал много ранее.
Поздно вечером Давид сошел с электрички и тут же на платформе, в киоске, купил коробку конфет и бутылку сухого «Рислинга». «Давидик!» — завизжала Рита и бросилась к нему на шею, едва он переступил порог ее квартиры. Далее все проходило по сценарию, утвержденному самой жизнью: скромное, обязательное застолье, тосты друг за друга и разговоры-страсти по надеждам и мечтам, которые не очень-то спешат сбываться. Потом Рита притащила какой-то этюд, чтобы он посмотрел, как тонко, как изысканно художник нарисовал ее голое отражение в зеркале. «Это высший китч в самом высоком смысле этого слова! — пристроила она картину прямо на край стола. Тебе нравится? Художник Костик долго бился с этими бликами на зеркале, которые играют у меня на плече и немного на груди. Видишь? Они играют?» — трясла она его за рукав джемпера. «А король-то голый, — думал Давид, глядя на желтые пятна, размазанные повсюду, как яичница по сковородке и соглашался с ней. — Еще как играют!».
Но не это показалось ему несколько неожиданным. Он оказался не готовым к следующему.
Чем стремительнее и неотвратимее приближалась логическая развязка их вечера, с такой же скоростью таяло почему — то, как снег в марте его желание в отместку Лее лечь с Ритой в постель. Последний раз это уже было давно. В то время он еще не знал Лею, а приехал по приглашению юной натурщицы в Петродворец, что рядом с Колпино на торжественное открытие фонтанов после их зимней спячки. Главный фонтан «Самсон» выстрелил в небо своей мощной струей, дружно забили все прочие, а у них потом была шальная, сумасшедшая ночь. Утром он поднялся в часу шестом. Тихонько оделся, поцеловал ее в плечо и выскользнул за двери. Надо сказать, что ни он, ни она никогда потом не обменивались звонками. И не были за это невнимание в обиде друг на друга. «Почему же меня не тянет к ней? Что случилось со мной? Я вдруг не почувствовал никакого влечения ни к ее красивым губам, ни к ее классической груди, ни к прочим волнительным местам!»- поймал Давид себя на мысли, тупо переводя взгляд с натуры на картину. «Я, пожалуй, сегодня не останусь у тебя, Ритуля»,- сказал он ей, когда она вышла, приняв душ.
«А чего ж приезжал?» — влажная она приблизилась к нему и склонила голову ему на плечо. «Сегодня просто, как врач убедиться, что реабилитация после курса лечения проходит просто прекрасно»,- выкрутился он. «Ты меня передумал»,- выдохнула она. Потом повернулась и пошла босиком, оставляя мокрые следы на полу. Доктор не стал ее переубеждать в этом. Тем более что это была правда. Затренькал его сотовый. Он щелкнул крышечкой. Это был звонок от нее. «О — о, — сообразил он пристегнуть этот звонок к своему желанию уйти, — мне звонят из клиники. Срочный вызов». Рита даже не обернулась. «А король-то действительно голый»,- он отключил пелефон и, плотно закрыв за собой дверь, застучал туфлями вниз по лестнице.
* * *
«Когда вертолет кружит и кружит на одном месте это, кажется, называется словом «барражирует», — оторвал от мыслей Давида глухой и равномерный рокот. — Может пожар где — нибудь. Тогда вертолет должен быть красный, как пожарная машина. А этот голубой, будто из песенки про крокодила Гену. Да и гарью никакой нигде не тянет, не пахнет». Чем глубже вторгался он в лес, тем желания отыскать этот долбанный, но вожделенный тайник у доктора становилось все меньше. Рация по — прежнему молчала. Это настолько угнетающе действовало на него, что он в какой — то момент перешел на шаг. И даже засвистел. « Нельзя войти дважды в воду одной реки, — подумал он. Дважды стать победителем в этом виде спорта с учетом своей задрипанной экипировки было бы для меня незаслуженной роскошью. И вообще спорт ли это? Так, утренние прогулки по лесу под девизом «Пойди туда – не знаю куда, возьми то — не знаю что». Часы показывали без четверти час. Очень хотелось пить. Да и от обеда он не отказался бы. Где – то рядом неожиданно затрещал можжевельник. Из его кустов появился человек в джинсовой куртке и в высоких резиновых сапогах. В руках у него был небольшой рюкзак. «Все бегаете? – спросил он у Давида так запросто, как будто они только что расстались. Тот сдернул с ушей наушники, чтобы слышать. — А я вот пол рюкзака грибов собрал. Белые грибы пользительней, чем гоняться за собственной тенью. Вот если дадите мне прикурить, тогда я точно покажу в какую сторону вам надо», — мужик вытащил из кармана пачку сигарет. «Извините, спичек нет. Курить я бросил, — Давид нагнулся, засовывая шнурки в кроссовки, — придется рассчитывать только на себя». «Ладно, так и быть, — улыбнулся человек, — подскажу вам направление. Сейчас держитесь все время вправо. Километра через полтора будет небольшой участок выженного леса, там целая поляна горелая. Вот когда на эту поляну вылетите – наушники ваши скоренько запикают! Ну, а там, я думаю, вы не заплутаете!». «Спасибо за информацию, — без всякого энтузиазма, — сказал Давид. Желаю вам грибов больших и много». Поправил на плече ремень рации и зашагал решительно. «Только поторопитесь, — закричал ему в след человек, — а то один ваш спортсмен раньше вас дал мне прикурить!». «Какой – то ненормальный шантажист из леса. За возможность прикурить этот Сусанин показывает всем верную дорогу»,- подумал про него Давид, беря вправо, как подсказывал ему незнакомец. В лесу пели птицы, сквозь густые ветви деревьев пробивались лучи солнца, а в наушниках, как прежде, кроме потрескивания эфира ничего не было слышно. Он снова подумал о том, что в этот раз ему не светит стать чемпионом, как в соревнованиях прошлых.
Возможное поражение он примет спокойно. Наверное, надо учиться в жизни относиться ко всему с неким чувством равнодушия, непосредственности даже, беря примеры у наших несколько инфантильных детей. При том при всем, что они, к примеру, знают уже все о клонировании и массу времени пропадают в мировой компьютерной паутине. Давид стал вспоминать, как недавно он явился случайным свидетелем разговора мальчика с девочкой. Они стояли перед картиной, на которой были изображены Адам и Ева, пребывающие в раю. «А кто из них муж?» – спросила девочка. «Не знаю, — ответил мальчик, — они ведь не одеты!». «Как это мудро, — улыбнулся своим мыслям Давид, — пока влюбленная пара голая, они менее всего похожи на мужа и жену. Кто может определить, кем они приходятся друг другу? У меня все несколько иначе. Как абсолютно отрешенным, совсем потусторонним взглядом смотреть, как любимая женщина предает тебя, а вместе с тобой весь необъятный космос, который ты по крупицам собирал и носил ей в ладонях!? Она практически пила его звездочки из твоих рук. Вдруг так запросто, не задумываясь, променяла космические дали на плотские и потные полеты над смятой простыней с каким — то провинциальным, Нижне — Новгородским летчиком в звании полковника. Что их сблизило? Неужели только потому, что Лея — начальник таможенного контроля огромного аэропорта у полковника появилась возможность, беспрепятственно протаскивать какой угодно товар без пошлинного налога? А может, я зря на него грешу. Вдруг у них чувства!». Снова не заметно для самого себя мысли Давида переключились на его непростые взаимоотношения с Леей, которым, как ему казалось, наступил конец.
* * *
Он открыл глаза на настойчивое похлопывание по его плечу уборщиков последней электрички. Оказывается он давно уже спит на конечной. Если бы не они — его закрыли бы в вагоне до утра.
На следующий день, а это была суббота, нельзя сказать, чтобы его сотовый раскалялся от звонков, но Лея звонила ему пять раз в разное время дня. Для Давида это была лучшая музыка. За этот короткий промежуток времени он уже научился не бросаться на ее звонки, как бык на красную тряпку, как это было недавно. Ему достаточно было просто не скучно прикидывать: по какому поводу она так настойчиво «бомбит» его. Как — то в одной большой паузе между звонками, подчиняясь интуиции ли, внутреннему ли голосу, а может просто от того, что в тот момент он ничем не был занят, Давид сел в свою девятку и поехал к ее дому, что стоял на Партизанском проспекте. Был теплый августовский вечер. Повсюду было многолюдно. Толпы питерцев праздно шатались по улицам, ныряя в магазины, в многочисленные кафешки и рестораны. Из некоторых окон домов раздавалась музыка и смех. Вот и знакомый перекресток. Припарковавшись на углу, возле нового дома быта Давид вышел из машины. Напротив, через улицу — высокое точечное здание — дом Леи. Задрав голову кверху, он не увидел света в ее окнах, на шестом этаже. «Почему меня, как преступника, которого тянет к месту преступления, тянет к тем стенам, к тому интерьеру, к той большущей медвежьей шкуре, брошенной небрежно на пол? За всем за тем, что спрятано там за легкими, шелковыми шторами,» — вздохнул Давид и полез в карман за сигаретами. На противоположной стороне улицы резко скрипнули тормоза. Остановилось такси. Давид не поверил своим глазам.
Из машины вышла Лея. Она была в длинной черной юбке и такой же черной шляпке. Он сел в машину и стал наблюдать за ней из окна авто. «Еще одна совсем не скучная разновидность ориентирования, но не на местности, а на человеческих чувствах, человеческих страстишках, пристрастьях и страстях, — пришло ему на ум. — На охотника и лиса бежит!». Пока «лиса» расплачивалась с таксистом – появился какой-то мужчина. Он вынырнул, отделился от темных стекол киоска «Спорт — лото». В руках у него была большая круглая коробка. В такие коробки обычно кладут торт. Человек подлетел к Лее и начал что-то горячо говорить ей. Вот они направились к ее подъезду. Лея закурила. Остановились у самых дверей. Мужик активно жестикулировал руками, пытался поцеловать Лею, но та отстранялась. «В чем он ее пытается убедить? В том, что любит?» — распирало от любопытства Давида. Вот человек развернулся и пошел прочь. Лея взялась за ручку дверей, но незнакомец неожиданно вернулся и стал опять что-то кричать ей в лицо. Потом неожиданно подлетел к мусорной урне, швырнул туда торт, но не попал. Коробка, как колесо покатилась в кусты. Лея пожала плечами, что-то очень резкое высказала ему в лицо, повернулась спиной и зашла в подъезд. Хлопнула дверь. «Финита ля комедия, — злорадно улыбнулся Давид, — это, наверное, тот самый летчик». Его фигура растаяла в вечерней тени, за стенами домов. Было начало двенадцатого. Нагнувшись из окна машины, Давид увидел, как вспыхнул мягкий желтый свет в знакомых окнах. Его так и подмывало взлететь бегом к Леиным дверям, но, пересиливая себя, он завел машину и поехал домой. «Сейчас она уже сняла черную шляпку, присела на край тахты и должна позвонить»,- подумал Давид и тут же раздался звонок. «Спокойно, спокойно, Давид, — погладил он себя по груди и чуть не проехал на красный свет. – А может я уже через чур. Может нельзя быть таким мстительным, таким злопамятным. Ведь Лея не пропустила этого крикуна впереди себя, приглашая в дом. Ну и что? Злость бывает разная. Злость на верного коня, что споткнулся и злость на откровенное предательство любимого человека. Человека, вернее которого, казалось, тебе нет. Однако все равно. В этой ситуации мне только торт жалко», — Давид криво улыбнулся и, хлопнув дверью своей девятки, вышел из машины. Он уже приехал домой. Жена Инна сидела на кухне и беспрестанно курила свои тонкие сигареты.
Утром следующего дня он бесцельно слонялся по квартире. Его сотовый телефон молчал. Лея не звонила. А сегодня он бы уже не отмалчивался, не игнорировал ее звонки, которые по тональности, с некоторых пор, стали казаться Давиду сигналами «SOS». Он чувствовал, что пауза, натянутая им, затягивается. Давид курил на балконе и перечитывал ее сообщение, посланное сразу после ее знакомства с летчиком. Там даже стояла дата. 18 июля. С тех пор прошел почти месяц, но он до сих пор не решался вытереть это. «Давид, пожалуйста, не надо больше ничего. Мне больно. Я прощаю все и прошу очень понять меня и простить». Сообщение пришло к нему, когда ехал к ней на машине. Тут же прочел. Он никак не был готов к этому признанию. Оно было, как кирпич на голову. Просто оторопел, растерялся, и чуть было не влетел под медленно идущий впереди троллейбус. «Нет! Как вам это нравиться? Она прощает меня! — Давид задыхался от возмущения. Какое великодушие! Какой царский жест! Чтобы случилось со мной, если бы она меня не простила!». Помнится, в тот день он ходил, как невменяемый. Вечером в аэропорту Пулково встретил своего хорошего друга, который в очередной раз вернулся из Израиля и напился у него.
Теперь же, сидя на балконе, Давид смотрел на телефон и гипнотизировал его. Посылал флюиды, давал установку: зазвони, зазвони! И аппарат затренькал. Доктор прикрыл дверь, чтобы жена не слышала их разговор. «Давид, здравствуй. Ты можешь говорить? Ты один? Я не могу до тебя дозвониться в течение трех дней. Почему ты не отвечаешь мне? Что случилось?» — голос у Леи был грустный, в нем звучала какая-то безнадежность. «Рад тебя слышать, Лея, — ответил Давид. У меня все в порядке. Похоже, что случилось что — то у тебя». «Я вчера поздно вечером вернулась из Петрозаводска, — сказала Лея. «Из Петрозаводска, — обалдел Давид и плотнее прикрыл дверь балкона, — что ты там делала?». «Я была на похоронах. У меня умер двоюродный брат». Давид на корточках сполз вдоль стены. «Брат умер! — он готов был услышать все что угодно. Но чтобы это!! — Лея, родная, прими мои самые глубокие соболезнования». Лея молчала. Потом Давид услышал: «Послушай, приедь, пожалуйста, ко мне. Я должна тебе что-то сказать. Мне очень плохо. Я очень хочу тебя видеть. Очень». Далее услыхал, как Лея всхлипывает. «Не смей плакать, Лея. Через минут двадцать я буду у тебя». Он зашел на кухню. За столом сидела Инна и курила свои тонкие сигареты. Точно так же, как вчера поздно вечером. Супругу даже показалось, что она не уходила спать. Была ли она в постели? Он как – то этого не заметил, не обратил на это внимание. Сейчас рядом с ней дымилась чашка кофе. «Даже в выходной нет покоя, — стал доктор выражать недовольство жене. — Опять – срочный вызов! Придется ехать! Там какой-то случай неординарный». «Что ж, давай, давай. Я все понимаю. Случай еще как неординарный», — уставившись в одну точку, она меланхолически стряхивала пепел в пепельницу. Давид настороженно взглянул на Инну, схватил ключи от машины и выскочил из дома. По дороге к Лее, проезжая мимо Московского вокзала, купил ей три больших, алых розы. «Время желтых цветов, похоже, кончается», — отметил он про себя.
Когда приехал и шагнул в ее небольшую прихожую, то в глаза сразу бросилась висевшая на вешалке черная шляпка. Теперь он уж знает, почему Лея вчера была в черном. Сейчас она прижалась к нему всем телом и молчала. Давид тоже молчал. Обнял ее и гладил по волосам. «Как это случилось?» — он поднял ее лицо за подбородок. Оно было бледное, но такое же нежное и желанное. Лея взяла его за пальцы и увлекла на кухню. Усадила Давида на его любимое место и налила ему кофе. Они пили кофе, и Лея рассказала ему, что врачи у Ленечки обнаружили рак. Он развивался стремительно. Все случилось очень быстро. Никто из родственников этого никак не ожидал. Помолчали. Лея закурила. «Почему ты не отвечал ни на один из моих звонков?» – она подняла на него свои уставшие глаза. «Ты, наверное, летала на похороны с летчиком?» – не удержался Давид, чтобы не уколоть ее. «Пожалуйста, Давид, не говори глупости, — она подошла к нему и протянула недокуренную сигарету. Он принял «бычок» из ее пальцев и глубоко затянулся. Был у них такой ритуал — он любил иногда докуривать ее сигареты. – Я была одна. О нем я не хочу больше говорить. Никогда и ничего. Он оказался просто невыносимым занудой и дураком». Давид решил уточнить: «И в постели тоже?». Сказал это с убийственной иронией и посмотрел насмешливо на Лею. Она тяжело опустилась на стул. «Давид, прошу тебя! Пожалуйста, не надо! Это было какое — то затмение! Это была минутная слабость! Я не могу простить себе этого! Боже мой! Как я могла так ошибиться! Я хочу тебе рассказать только, как этот человек отреагировал на мое несчастье. Одной его фразы для меня было достаточно, чтобы без колебаний порвать с ним». «Валяй», — просто сказал Давид, но отпустившая его глубочайшая обида за то, что предпочли его другому, кинули, как мальчишку снова как будто бы зашевелилась в груди.
«Я еще до похорон собиралась оставить его. Искала для этого подходящую ситуацию. Глядя на него — поражалась! Какой он полковник!». «А любовник? — снова не утерпел Давид. «Я прошу тебя – перестань, Давид! С ним – безумно скучно». «С летчиком скучно? — Давид никак не хотел насмехаться. Но тем не менее. — С полковниками не бывает скучно, если они, конечно, настоящие». «Давид! — чуть не заплакала Лея, — дай же мне сказать!». «Молчу, молчу, — он сложил на груди руки. «В день похорон мы должны были встретиться, но я, ни слова ему не сказав, уехала. Я звонила только тебе, но ты не отвечал. Вчера он подкараулил меня возле дома, когда я вернулась из Петрозаводска. Устроил мне такую безобразную сцену! Ты бы видел! Ты себе не представляешь!». «Очень даже живо представляю», — улыбнулся про себя Давид. Он сказал мне: «Подумаешь! Горе великое! Он же был тебе не родным, а двоюродным братом!». Услышав это, Давид от неожиданности чуть не подавился сигаретным дымом. А Лея продолжала: Стоило ли из — за этой смерти, — кричал он в лицо, — не приехать ко мне на встречу!». Я больше не стала его слушать, хлопнула дверью и ушла». Она неожиданно открыла холодильник, достала бутылку «Каберне» и поставила ее на стол. «Я хочу с тобой немного выпить», — почти прошептала она. Придвинулась к Давиду, и он разлил вино по фужерам. «Прости меня, милый. Прости, пожалуйста. Я была полная дура!». «Перестань, Лея. Ты и сейчас не худенькая», — шепнул он ей на ухо. «Давид! — застучала она кулачком по его плечу, — сколько ты можешь насмехаться надо мной! Сколько!?». Давид примирительно протянул ей бокал, они чокнулись, выпили и стали ошалело целоваться. «Прости меня, родной мой, прости, — шептала она, как в беспамятстве. Мне никто не нужен кроме тебя. Я готова ждать тебя хоть всю жизнь… Я люблю тебя, Давид… Люблю тебя! Я не могу жить без тебя…никто мне не нужен…только ты…никто, слышишь!?»…
Позже они лежали на медвежьей шкуре и Лея объясняла Давиду разницу между хорошим и прекрасным. «Хорошее, — горячо шептала она ему, — всегда требует доказательств. А прекрасное их не требует. Ты понимаешь?!». «В этом, наверное, и есть ее достоинство – после своего затмения уметь возвращать мне звездочки из нашего космоса. Причем она сама об этом может даже и не подозревать», — отметил про себя опьяневший не столько от вина, сколько от Леиной любви Давид и целовал ее в припухшие губы. А из музыкального центра звучала их любимая песня. Когда – то ее привез из Израиля хороший друг Давида. «Ма кара лану? Ма кара?». Они не совсем понимали о чем она, но чувствовали, что эта песня про них. Особенно сейчас.
* * *
В лесу заморосил мелкий дождь. Давид преодолел уже километра полтора, но никакой обоженной поляны, обещанной встреченным человеком, он не увидел. Компас показывал, что охотник бежит в северо-западном направлении. Совсем в противоположную сторону от того места, где началось ориентирование. Это вообще-то нормально, но не перешел ли он, что называется, рубикон. Где же эта чертовая поляна? В тот самый момент, когда доктор слегка отклонился от своего курса и стал мочиться на толстый ствол дуба, услышал вдруг в наушниках слабый, едва различимый писк. Он в крайнем удивлении отвалился от дерева и, застегиваясь на ходу, побежал быстрее, стараясь выдерживать угаданное направление. Писк стал устойчивее, начал прослушиваться четче. Мало того — ожила рация.
Задергалась стрелка на шкале настройки и приема волн. Заморгал желтый глаз индикатора. У Давида как будто за спиной выросли крылья. «Значит, Сусанин был не совсем шантажист, — улыбнулся доктор. А при чем, собственно, здесь Сусанин? Я сам вышел на нужный азимут, — похвалил он себя. — Жаль только, что поиск верной стороны движения так надолго задержался. Аппаратура — дрянь! Хотя на аппаратуру не греши! Пока ты брызгал на растение она напрягала свои магнитные извилины. Послала тебе звоночек: «В правильную сторону писаешь!». У Давида мелькнула мысль: «Сейчас все будут решать не часы, а минуты даже!». В душе робко затеплилась надежда снова выйти победителем в этом очередном спортивном ориентировании. Он не лишен был, как все талантливые врачи – ортопеды некоторого тщеславия. Любил принимать поздравления, скромно от них отмахиваясь: «Ну что вы, что вы! На моем месте»…ну, и так далее.
Неожиданно в наушниках он услышал голос главного арбитра Республиканского спортивного комитета Федора Владимировича Полежаева: «Да, да, вы правы! Погода портится. Дождь усиливается!». И сразу потом: «Внимание! Внимание! Внимание всем участникам! Соревнование заканчивается! Место запеленговано! Лиса обнаружена! Объявляется общий сбор для разборки полетов!». Давид остановился, как вкопанный. Он не хотел верить собственным ушам. Выросшие за спиной крылья тут же опали. На его месте, кто – то поступил иначе – обнаружил нору лисы, а точнее источник радиоволн нашел быстрее. На этот раз удача отвернулась от него – он проиграл. Подчиняясь команде арбитра, спортсмен и доктор развернулся и поплелся обратно. Между дальних стволов деревьев показалась чья – то фигура. Какой-то участник приветственно помахал Давиду. За спиной хрустнул валежник. Как из – под земли появился еще один. Лес, похоже, начинал активно заполняться неудачниками сегодняшнего ориентирования. Сейчас их объединяла только одна радость — вместе нескучно возвращаться назад. Дождь из моросящего потихоньку стал превращаться в сильный. А в небе над лесом снова закружил вертолет.
* * *
На подступах к штабу спорт — комитета Давид, сославшись, как всегда на срочный вызов, распрощался со всеми и прыгнул в свою девятку. Поехал домой. Ему не очень хотелось принимать участие в «разборках полета». «Хватит полетов, — не очень весело улыбнулся он. Мне достаточно одних. С ними мы, как будто уже разобрались». Больше того. Ему совсем не хотелось присутствовать на чествовании спортсмена, победившего в нынешних соревнованиях. Он даже не знал его имени. И не хотел знать Он хотел одного – быстрее увидеть Лею.
Вернувшись домой, принял душ и, заглянув на кухню, не нашел своей Инны, сидящей за столом с тонкой сигаретой меж пальцев. Это его несколько удивило. Как если бы в один прекрасный день он забрел на Дворцовую площадь и не обнаружил на ней высокий Александрийский столб! Он достал из холодильника банку пива, стал его потягивать и собираться к Лее. Одеваясь, ему на глаза попался листок, прислоненный к клавишам музыкального центра. «Включи» было написано на нем почерком жены. Давид глотнул пиво, сел напротив и нажал на пуск. «Давид, — услышал он ровный голос жены, — ты потерпел сегодня фиаско в спортивной охоте на лис. Чем мне тебя утешить? Не расстраивайся! Отрицательный результат – тоже результат. Зато ты преуспеваешь в охоте куда более сложной и рисковой. В ней ты непревзойденный Бусыгин из «Осеннего марафона».
Помнишь? Но ты с сегодняшнего дня – не рискуешь ничем. Я исключаю себя из этого дешевого, аморального ориентирования. Не хочу быть при этом даже сторонним наблюдателем. Жалко и смешно на тебя смотреть, когда очередная лиса ускользает от тебя. Мне они, как и их охотник смертельно надоели. Надоело видеть в доме охотничью собаку, а не внимательного супруга. Желаю тебе, чтобы твое ружжо не дало осечки и в нужный момент не подвело тебя. Для нашего сына ты с этих пор – пал смертью храбрых на лисьих охотах. Вот так вот! Меня не ищи – я избавляю тебя от охоты, которая тебе никогда не была в удовольствие, в радость. В этом есть, наверное, и моя вина, но это уже разговор о другом. Прощай».
Долго крутилась и шелестела в кассете лента, долго Давид сидел в кресле убитый на повал этим никак не ожидаемым посланием своей жены. Средь звенящей тишины неожиданно в старых часах на стене с шумом распахнулись дверки, выскочила кукушка и закуковала: «Ку-ку, ку-ку, ку-ку!». С диким воплем похожим на отчаянный крик какого-нибудь вождя индийского племени доктор вскочил с кресла и со всего маху запустил в кукушку банкой пива. Но не попал, слава богу. Кукушка чем виновата? Часы стали бить полночь. И сразу зазвонил сотовый телефон. Это звонила Лея. Охота закончилась, охота продолжалась.
* * *
ДМИТРИЙ АРКАДИН
STALCER@URBIC.NET.IL
