“Ну же, давай…”, — произносит он и умоляюще тянется ко мне своей крепкой, загорелой рукой. Я, с некоторой долей тревоги, бросаю последний, но далеко не первый меланхоличный взгляд на наш лагерь, разбитый всего-навсего в нескольких десятках ярдов от разинувшего свою темную, слепую, бездонную пасть ущелья. Вот они, все эти милые, казалось бы, кукольные декорации из брезента, веревок и деревянных кольев, верой и правдой служившие мне непосредственным местом работы днем и заменявшие мне теплый, уютный домашний очаг вечером последние три года жизни. Резко вздернутые, натянутые до предела, словно кожа на барабане, уголки крыш, оставленные как и кем попало мастерки, кисточки различной толщины и размера, сплошь покрытые доисторической пылью и копотью, общий костер, уже дотлевающий, но все еще отбрасывающий свои вялые, завершающие аккорды калено-оранжевых лужиц света на оставленную кем-то неподалеку рабочую шляпу из пробки… Пожалуй, за те несколько мучительных, испытующих минут сомнения и неуверенности, что я стою у самого обрыва и, уже почти решившись, в последний момент все равно отступаю, затем чтобы бросить вслед ускользающей от меня стремительно реальности еще один бесполезный, не значащий ничего более взгляд, — за все это время я смогла бы запечатлеть в своей памяти картину спящего в леденящей тиши пустыни лагеря с точностью до фотокопии.
И зачем я это делаю?.. Возможно, затем, чтобы еще раз убедиться в том, что за нами никто не следит. Уж больно хрупок у археологов сон. Хоть они и не показывают ни малейшего вида, а все равно… никогда не знаешь, спят ли они в действительности или же только притворяются, плотно прикрыв оба глаза веками. За время работы здесь я очень скоро поняла, что подобная двойственность поведения – отнюдь не раболепствующий поклон в сторону ханжеского и оскорбительного недоверия к остальным, а лишь мера предосторожности в зачастую расходящихся с критериями безопасности местах раскопок. Впрочем, сейчас меня пугает даже не устрашающая в своей очевидной вероятности близость лавины, готовой сойти в любой момент с гор и навеки похоронить любого из нас под грудой камней и пепла. Скорее возможность попасть под прицел чужих глаз, способных засвидетельствовать мое малодушное бегство из этого беспощадного, не оставляющего ни малейшей надежды на проблеск света царства мрака и стужи, подняв одним только сигнальным свистком переполох среди всей команды рабочих. “Им не стоит знать об этом…”, — думаю я про себя, обегая выискивающим взглядом вдоль и поперек всего периметра лагеря, задремавшего в тягостном предвкушении очередного, изнуряющего своей кропотливостью дня, и прекрасно сознавая, что лишние свидетели (за исключением бескрайнего, тихо шелестящего океана песка и едва начинающего разливаться бархатом цвета индиго частокола скал) сейчас ни к чему… А может быть, каким-то смутным, беспокоящим своей неопределенностью чувством внутри догадываясь, что все эти тонны искрящихся, острых песчинок и брезжащие где-то вдали нагромождения несуразно застывших каменных глыб и обломков – и есть те самые свидетели, которым доведется услышать звук моего сбивчивого, прерывистого дыхания в последний раз? “Мне страшно… — срывает ветер с губ едва заметное, трепещущее движение. – Вдруг что-то… все-таки случится? Как ты тогда поступишь?” “Не бойся, — отвечает он так же тихо и протягивает мне руку с прежней галантной настойчивостью. – Не знаю… Я не думаю об этом”. “Пообещай, что не оставишь меня”, — сдерживаясь, дабы не преступить тонкую, едва различимую грань просьбы и мольбы, шепчу я. “В любом случае”, — произносит он и, накрепко сжав мою руку своей, увлекает меня куда-то вглубь мрачной, зловещей, устрашающей своей неизведанностью расщелины шириною в два среднестатистических человеческих роста и глубиною в один обнаженный, ничем не прикрытый женский испуг.
“Интересно, как она выглядит..?” – спрашиваю я в плотную, внезапно нависшую надо всем завесу удушающей тьмы, дабы хоть как-то унять рвущийся из самых глубин моего сознания страх. Упрямое, непокорное солнце, уже готовящееся к тому, чтобы в очередной раз восстать против угрюмо растекшейся над песчаными берегами пустыни ночи уже осталось позади. Точнее, наверху. Там, на поверхности. Нас же самих целиком и полностью поглотил омерзительный, скользкий холод шершавого, гулкого колодца, в сужающееся нутро которого мы верно – шаг за шагом, камень за камнем, дюйм за дюйм – продолжаем спускаться, словно двое слепцов, не вооруженные даже полусонным лучом обыкновенного карманного фонарика. “Этернавита? Не знаю… Я никогда не видел ее”. На его лице поигрывает загадочная улыбка, о которой я скорее догадываюсь по его виноватому, оправдывающемуся перед самим собой тону голоса. Его слова переливаются в воздухе каким-то странным, противоестественным эхом среди стен непроглядной тьмы, сгущающей свои унылые краски со стремительной, жестокой необратимостью. “Как же тогда мы сможем узнать ее?” – искреннее замешательство. “Ты почувствуешь, когда это произойдет…” – искреннее заверение. Забавно – что тут еще скажешь? Погребенные по тысячей земных мероизмерений без единого луча света и намека на ориентир… в поисках звезды по имени Этернавита.
Этернавита, Этернавита… кажется, что-то из латыни. Я смутно припоминаю какие-то неточные, обрывочные сведения об этой неудержимо влекущей к себе загадке подземелья. Говорят, она способна затмить все найденные когда-либо археологами пре-, пост- и просто древности, включая собственноручно откопанные мною легендарные, полуразрушенные и полузабытые с начала нашей эры статуи римской богини брака и материнства Юноны и ее законного, равнозаключенного в бронзу супруга Юпитера; говорят, тот, кто увидел ее однажды, уже никогда не сможет стать прежним (ввиду ли того, что ему, этим счастливому избраннику открывается какая-то недоступная остальному человечеству истина, или же – наоборот – оттого, что некая чудовищная сила повергает его в необузданные пучины безумия при виде этой звезды – неизвестно); говорят… впрочем, это не говорит ровным счетом ничего. Я опасливо поворачиваю голову вправо, туда, где по моим туманным предположениям должен находиться он, не имеющий, как и я, ни малейшего представления о внешнем облике загадки, ставшей почти легендой. “А вдруг заблудимся?! А вдруг не найдем?!” – лихорадочно пульсирует в голове ужас перед непостижимым. Впрочем, что-то необъяснимое и не поддающееся стройным законам логики все-таки заставляет меня довериться ему. Почему? Не знаю… Но ведь сумел же как-то уговорить меня на это рискованное путешествие непонятно куда и за чем… за звездой по имени Этернавита.
Чем только меня не устроили обычные, расколотые еще при императоре Диоклетиане глиняные кувшины и прочая утварь, за которую я неизменно получала свой честно заработанный гонорар, а подчас – и взгляды зависти со стороны членов нашей команды?.. Наверное, тем же, чем и его. В этом мире есть нечто большее, чем просто тоскливые захоронения сосудов, разбившихся вместе со старыми иллюзиями ушедших в небытие цивилизаций; нечто неизведанное, значащее для каждого из нас несоизмеримо больше, чем все то, о чем мы знаем или же только догадываемся; нечто беспокойное, не дающее жить просто так – никем, нигде и ни за чем. Все мы подсознательно задаемся этим вопросом в неоправданной надежде узнать на него ответ или хотя бы получить возможность собственными силами выпытать, вырвать его из цепких лап неопределенности. Я жаждала подобной возможности, пожалуй, все три года моей работы здесь. Он – еще больше, ибо прожил на этом свете и объективно знает несравнимо больше моего. Никто и ничто не гарантирует нам того, что мы достигнем своей цели и не сгинем в полной безвестности где-нибудь на полпути. Но, может быть, эта безрассудная попытка отыскать невиданное никогда ранее на ощупь под землей все-таки выше и оправданнее всего того, что было уже сотни тысяч раз там, наверху, над землей?
Мало-помалу жгущая своей беспощадностью тьма начинает расплываться в медленно, но верно приближающемся к нам из самых недр земли сиянии света – ярком, лучистом, пронзительном, ослепляющем, не идущим ни в какое сравнение с природным. Он поворачивается ко мне – теперь я уже совершенно отчетливо могу видеть, как нетерпеливо пробегает по его лицу таинственная, предвкушающая нечто новое, неизведанное улыбка. Что ждет нас там, внизу? Щедро освещенная миллионами факелов тропа, коварно петляющая в лабиринте смоляных огней и неминуемо ведущая к наполненной бездыханными, полуразложившимися телами наших предшественников гробнице? Или же все-таки она – звезда по имени Этернавита?
Октябрь 2005
