Консьерж.

Эту историю мне рассказала Л., чье имя часто фигурирует на страницах газет и журналов, и о которой многие слышали. Публичная особа с яркой внешностью и незаурядными творческими способностями, а также моя давняя знакомая. Впрочем, речь пойдет не только о ней…
Маленькой девочкой-подростком она переехала с родителями в старинный дом еще царских застроек, что до сих пор стоит на набережной в переулке Свободы. Высокий, с остроконечными башенками на крыше, светлого, цвета ванильного зефира кирпича и внушительным парадным подъездом, украшенным статуями сидящих львов, сохранившихся сегодня у входа некоторых театров и Домов культур. Памятные архитектурные изыски или просоветская бережливость. На первом этаже, справа, сразу после первого десятка ступеней заметна темная коричневого дерева дверь. Сейчас за ней расположилась фотомастерская с жеманным названием «Блики», а раньше, более двух десятков лет назад, здесь была комната, даже нет, квартира консьержа, человека с редкой в то время должностью. Но так как дом был особенный, c просторными хоромами важных государственных мужей, то и удивляться тут нечему.
Что до самого стража ключей и домового порядка, то когда он появился, никто не знал, но не исключено, при заселении всех этих привилегированных семей. Лишь ходили слухи, будто в жилищном управлении совершенно случайно нашлась кандидатура одинокого мужчины, без собственного угла, бывшего погорельца и довольно скромного, который удачно подходил для подобной службы. Во-первых, была решена его проблема. Переделали в надлежащий вид одно из подсобных помещений, снабдив тем, чем надо — туалет, телефон, шкафчик, стол с парой хлипких стульчиков, кровать, откуда-то страдальчески выпрошенная и ночник с симпатичным резным зеркалом, милостиво подаренный одним из знаменитых жильцов. А во-вторых, не требовался сменщик на случай болезней и особых обстоятельств. Удобно.
Консьерж был пожилого возраста с лихвой шагнувший за шестой десяток. Угрюмый, нелюдимый старичок, в ветхом поношенном костюмчике, колючими глазами и с какой-то картонной непроницаемостью. Эдакий классический литературный швейцар – молчаливый и деловитый, в темной, суконной, так сказать, «ливрее», и аккуратными медлительными жестами. С утра он начинал обход, сразу, как только половина жильцов разъезжалась на служебных «лимузинах». Ходил, постукивая палкой по трубам и батареям подъезда, проверял исправность, зорко осматривал лестничные проемы на предмет утерянных вещей или мусора, выдавал дубликаты ключей забывчивым чадам больших чинов, уточнял у посетителей к кому и по какому вопросу…Или просто читал газеты в своей уединенной конуре, подкармливая одновременно сырными крошками ручного мышонка, что жил у него в малюсенькой с тонкими решетками клетке. Так коротал он свои дни и вечера. В общем, выполнял свою пустячную работу с непоколебимой серьезностью. Почему-то пределы дома покидал крайне редко, то ли был чересчур добросовестным тружеником, боящимся отлучиться на минутку, то ли настолько любил свою замкнутую консьержью территорию.
За продуктами почти не ходил. Вдова С. из третьей квартиры, проживающая все на том же первом этаже, часто покупала по доброте душевной все, что он просил и что возможно было купить на положенное ему мизерное жалованье. А, может, делала это из своих побуждений… Иногда оставляла в его закутке свою редкой породы собачку, просив присмотреть, когда удалялась в гости на чаепитие или старушечьи посиделки. Ко всему прочему вдова любила угощать вкусной стряпней: кусочком пирога с вареньем, ватрушками…опять же с заискивающей заботой. И она единственная перекидывалась парой приятельских слов с молчаливым консьержем, норовящим побыстрее юркнуть в свою норку и спрятаться от посторонних глаз. Ему куда приятнее было тоскливо наблюдать за белеющим за окном рассветом в ожидании нового дня и привычных хлопот.
Все остальные жильцы смотрели на консьержа с почтительным равнодушием, а кое-кто даже без видимых причин дерзил. Например, дамочка из восьмой квартиры, экс-жена генерала М., того самого, что сбежал с юной актрисулькой в Польшу, бросив приличный пост и супругу. И оставив ей в напоминание о своей долгой неверности большую жилплощадь размером с амфитеатр. Но супружница не долго заламывала руки от отчаяния и промокала насквозь батистовые носовые платочки слезами, утешилась через неделю-другую. Да и приспособилась утешаться… На высоких каблуках, с неизменно вишневыми губами, ароматом духов псевдо-французского розлива она частенько мелькала под руку то с одним, то с другим кавалером аккурат по направлению в свои апартаменты. Иногда останавливалась, заглядывала к консьержу и мрачно цедила: «Если спрашивать будут – меня нет, ни сегодня, ни завтра». Не редко отдавала распоряжения уже с явным духом вина опять же псевдо-французского розлива, покачиваясь на шпильках и поправляя свое и без того глубокое декольте, открывающее всю подноготную науки флирта. Вульгарная жилица могла преспокойно нахамить, съязвить или элементарно со сталью в голосе приказать. Консьерж терпел. А что ему оставалось делать?! Мелкая подъездная сошка.
А врач Г. из одиннадцатой квартиры любил покривляться, показать на собственном примере даже такому ничтожному человечишке, как устроена его судьба, раз живет в таком шикарном месте. Ну, конечно, он молчал о том, что иногда по звонку своего гораздо более важного соседа (как минимум министра) приходилось прерывать свои сновидения с образами медсестричек, обувать тапки и далеко за полночь идти делать клизму или пальпировать простату у очередной шишки. Консьерж был единственным молчаливым слушателем, вникающим во все эти монологи о великом врачебном профессионализме. Как-будто для того, чтобы отдать ключи на хранение, обязательно нужно было выступать с речью.
Консьерж не просто безропотно выслуживался перед проживающими здесь большими людьми. Он на самом деле любил этот дом. Тихой бессловесной любовью. Как мышь любит жалкую темную норку, щель под портьерой, которую ей «уготовил» человек по неосмотрительности. Так и лишняя подсобка случайно стала в старинном доме убежищем для обделенного жильем. Он даже хранил в ящике стола два старых газетных снимка, где было запечатлено это помпезное здание, попавшее в кадр как-то на параде Победы и в исторических хрониках. Пожелтевшие листы газеты были бережно сложены и как беспредельно чтимое, доставались им, чтоб полюбоваться в минуты тоски и одиночества. Консьерж стал привычной частью быта жильцов. Как знакомые и родные щербатые ступеньки между вторым и третьим этажом, как античная лепнина потолка при входе, как карамельный аромат кондитерской фабрики, располагавшейся по соседству…
В его скучной и огражденной от всех повседневности возникла отдушина с появлением десятилетней Л. (моей знакомой). Ее огромные синие глаза на хрупком почти кукольном личике еще более увеличились, когда она увидела угрюмого старичка. Детское сердце «узнало» родную душу. Л. была слишком замкнутой, страдала аутизмом, практически не разговаривала, не пускала в свой внутренний мир ни одного постороннего человека. И сколько бы ее родители-дипломаты не возили по светилам психиатрии, состояние девочки не менялось. Умные бородатые дяди, задававшие причудливые вопросы, так и не докопались до сути подросткового отчуждения. Маленькая Л. не заговорила и с консьержем. Просто стала время от времени молча наведываться к нему и показывать свой альбом-дневник с непонятными рисунками, наивными стихами и сказками, старательно выведенными детской рукой. А старичок в свою очередь доставал из платяного шкафа массивную книгу в черной обложке, завернутую в тряпье, будто спрятанную, и читал ей что-то сложное со старых затхлых страниц. Вот так искренне они делились самым сокровенным.
И все бы ничего, но однажды врач Г. , так и не достучавшийся до консьержа, чтоб забрать свои ключи, сильно дернул дверь, от чего та распахнулась и представила его виду скорбное зрелище. Старик, сидевший за столом, смиренно лежал лицом на раскрытой книге, руки безвольно свисали, а клетка с громко пищащим мышонком была перевернута и, видимо, опрокинута на пол. Все это отдавало болью и исходом. Так и оказалось. Пульс не прощупывался. Сухая морщинистая кожа вокруг закрытых глаз и старческие пигментные пятна вдруг стали бросаться в глаза, подчеркивая то, что годы имеют предел. Приехала неотложка. Врачи скорой помощи подтвердили вердикт, вынесенный Г. – «умер». Слово как телеграмма передавалось из уст в уста, заходящих в подъезд жильцов, оно не желало «выветриваться» из знатного дома. «Ну и куда теперь везти весь этот хлам?» — спрашивал подоспевший служащий жилищного отдела. Маленькая Л. протиснулась сквозь толпу и уже после того, как вынесли тело консьержа, подбежала к столу, схватила знакомую тяжелую книгу и бросилась со всех ног к себе в квартиру.
Книга более десяти лет хранилась в бельевом комоде. Она боялась ее открывать и всегда считала, что благоразумнее просто прятать и беречь как память. Память о своей странной молчаливости, исчезнувшей в канун совершеннолетия также внезапно, как и появившейся. А когда Л. стала совсем взрослой девушкой, деловой дамой, неожиданно в разговоре с одним букинистом выяснилось — то, что лежит в ящике с ее чулками и сорочками имеет невероятную ценность. Редкое религиозное издание, которое было продано на аукционе за баснословные деньги. А деньги пущены на открытие бизнеса Л., несказанно процветающего в дальнейшем. Но обо всем этом знакомая мне поведала вскользь.
Другое не давало покоя… Перед ее тогда еще детскими глазами осталось на всю жизнь увиденное — реакция жильцов на смерть консьержа. Циничная и вульгарная экс-генеральша сидела на ступеньках в вечернем платье, курила и размазывала вишневую помаду со слезами по лицу. Она рыдала! А надменный и пафосный врач Г., так и не поведавший в очередной раз старичку о своих небывалых успехах в медицине, дозвонившись из консьержской до одного важного пациента, просил походатайствовать о том, «чтобы в доме переулка Свободы больше никогда не было консьержей, потому что они…» И запнулся. Наверное, потому что они вторгаются в чужое пространство, пространство равнодушных сердец.

Консьерж.

Эту историю мне рассказала Л., чье имя часто фигурирует на страницах газет и журналов, и о которой многие слышали. Публичная особа с яркой внешностью и незаурядными творческими способностями, а также моя давняя знакомая. Впрочем, речь пойдет не только о ней…
Маленькой девочкой-подростком она переехала с родителями в старинный дом еще царских застроек, что до сих пор стоит на набережной в переулке Свободы. Высокий, с остроконечными башенками на крыше, светлого, цвета ванильного зефира кирпича и внушительным парадным подъездом, украшенным статуями сидящих львов, сохранившихся сегодня у входа некоторых театров и Домов культур. Памятные архитектурные изыски или просоветская бережливость. На первом этаже, справа, сразу после первого десятка ступеней заметна темная коричневого дерева дверь. Сейчас за ней расположилась фотомастерская с жеманным названием «Блики», а раньше, более двух десятков лет назад, здесь была комната, даже нет, квартира консьержа, человека с редкой в то время должностью. Но так как дом был особенный, c просторными хоромами важных государственных мужей, то и удивляться тут нечему.
Что до самого стража ключей и домового порядка, то когда он появился, никто не знал, но не исключено, при заселении всех этих привилегированных семей. Лишь ходили слухи, будто в жилищном управлении совершенно случайно нашлась кандидатура одинокого мужчины, без собственного угла, бывшего погорельца и довольно скромного, который удачно подходил для подобной службы. Во-первых, была решена его проблема. Переделали в надлежащий вид одно из подсобных помещений, снабдив тем, чем надо — туалет, телефон, шкафчик, стол с парой хлипких стульчиков, кровать, откуда-то страдальчески выпрошенная и ночник с симпатичным резным зеркалом, милостиво подаренный одним из знаменитых жильцов. А во-вторых, не требовался сменщик на случай болезней и особых обстоятельств. Удобно.
Консьерж был пожилого возраста с лихвой шагнувший за шестой десяток. Угрюмый, нелюдимый старичок, в ветхом поношенном костюмчике, колючими глазами и с какой-то картонной непроницаемостью. Эдакий классический литературный швейцар – молчаливый и деловитый, в темной, суконной, так сказать, «ливрее», и аккуратными медлительными жестами. С утра он начинал обход, сразу, как только половина жильцов разъезжалась на служебных «лимузинах». Ходил, постукивая палкой по трубам и батареям подъезда, проверял исправность, зорко осматривал лестничные проемы на предмет утерянных вещей или мусора, выдавал дубликаты ключей забывчивым чадам больших чинов, уточнял у посетителей к кому и по какому вопросу…Или просто читал газеты в своей уединенной конуре, подкармливая одновременно сырными крошками ручного мышонка, что жил у него в малюсенькой с тонкими решетками клетке. Так коротал он свои дни и вечера. В общем, выполнял свою пустячную работу с непоколебимой серьезностью. Почему-то пределы дома покидал крайне редко, то ли был чересчур добросовестным тружеником, боящимся отлучиться на минутку, то ли настолько любил свою замкнутую консьержью территорию.
За продуктами почти не ходил. Вдова С. из третьей квартиры, проживающая все на том же первом этаже, часто покупала по доброте душевной все, что он просил и что возможно было купить на положенное ему мизерное жалованье. А, может, делала это из своих побуждений… Иногда оставляла в его закутке свою редкой породы собачку, просив присмотреть, когда удалялась в гости на чаепитие или старушечьи посиделки. Ко всему прочему вдова любила угощать вкусной стряпней: кусочком пирога с вареньем, ватрушками…опять же с заискивающей заботой. И она единственная перекидывалась парой приятельских слов с молчаливым консьержем, норовящим побыстрее юркнуть в свою норку и спрятаться от посторонних глаз. Ему куда приятнее было тоскливо наблюдать за белеющим за окном рассветом в ожидании нового дня и привычных хлопот.
Все остальные жильцы смотрели на консьержа с почтительным равнодушием, а кое-кто даже без видимых причин дерзил. Например, дамочка из восьмой квартиры, экс-жена генерала М., того самого, что сбежал с юной актрисулькой в Польшу, бросив приличный пост и супругу. И оставив ей в напоминание о своей долгой неверности большую жилплощадь размером с амфитеатр. Но супружница не долго заламывала руки от отчаяния и промокала насквозь батистовые носовые платочки слезами, утешилась через неделю-другую. Да и приспособилась утешаться… На высоких каблуках, с неизменно вишневыми губами, ароматом духов псевдо-французского розлива она частенько мелькала под руку то с одним, то с другим кавалером аккурат по направлению в свои апартаменты. Иногда останавливалась, заглядывала к консьержу и мрачно цедила: «Если спрашивать будут – меня нет, ни сегодня, ни завтра». Не редко отдавала распоряжения уже с явным духом вина опять же псевдо-французского розлива, покачиваясь на шпильках и поправляя свое и без того глубокое декольте, открывающее всю подноготную науки флирта. Вульгарная жилица могла преспокойно нахамить, съязвить или элементарно со сталью в голосе приказать. Консьерж терпел. А что ему оставалось делать?! Мелкая подъездная сошка.
А врач Г. из одиннадцатой квартиры любил покривляться, показать на собственном примере даже такому ничтожному человечишке, как устроена его судьба, раз живет в таком шикарном месте. Ну, конечно, он молчал о том, что иногда по звонку своего гораздо более важного соседа (как минимум министра) приходилось прерывать свои сновидения с образами медсестричек, обувать тапки и далеко за полночь идти делать клизму или пальпировать простату у очередной шишки. Консьерж был единственным молчаливым слушателем, вникающим во все эти монологи о великом врачебном профессионализме. Как-будто для того, чтобы отдать ключи на хранение, обязательно нужно было выступать с речью.
Консьерж не просто безропотно выслуживался перед проживающими здесь большими людьми. Он на самом деле любил этот дом. Тихой бессловесной любовью. Как мышь любит жалкую темную норку, щель под портьерой, которую ей «уготовил» человек по неосмотрительности. Так и лишняя подсобка случайно стала в старинном доме убежищем для обделенного жильем. Он даже хранил в ящике стола два старых газетных снимка, где было запечатлено это помпезное здание, попавшее в кадр как-то на параде Победы и в исторических хрониках. Пожелтевшие листы газеты были бережно сложены и как беспредельно чтимое, доставались им, чтоб полюбоваться в минуты тоски и одиночества. Консьерж стал привычной частью быта жильцов. Как знакомые и родные щербатые ступеньки между вторым и третьим этажом, как античная лепнина потолка при входе, как карамельный аромат кондитерской фабрики, располагавшейся по соседству…
В его скучной и огражденной от всех повседневности возникла отдушина с появлением десятилетней Л. (моей знакомой). Ее огромные синие глаза на хрупком почти кукольном личике еще более увеличились, когда она увидела угрюмого старичка. Детское сердце «узнало» родную душу. Л. была слишком замкнутой, страдала аутизмом, практически не разговаривала, не пускала в свой внутренний мир ни одного постороннего человека. И сколько бы ее родители-дипломаты не возили по светилам психиатрии, состояние девочки не менялось. Умные бородатые дяди, задававшие причудливые вопросы, так и не докопались до сути подросткового отчуждения. Маленькая Л. не заговорила и с консьержем. Просто стала время от времени молча наведываться к нему и показывать свой альбом-дневник с непонятными рисунками, наивными стихами и сказками, старательно выведенными детской рукой. А старичок в свою очередь доставал из платяного шкафа массивную книгу в черной обложке, завернутую в тряпье, будто спрятанную, и читал ей что-то сложное со старых затхлых страниц. Вот так искренне они делились самым сокровенным.
И все бы ничего, но однажды врач Г. , так и не достучавшийся до консьержа, чтоб забрать свои ключи, сильно дернул дверь, от чего та распахнулась и представила его виду скорбное зрелище. Старик, сидевший за столом, смиренно лежал лицом на раскрытой книге, руки безвольно свисали, а клетка с громко пищащим мышонком была перевернута и, видимо, опрокинута на пол. Все это отдавало болью и исходом. Так и оказалось. Пульс не прощупывался. Сухая морщинистая кожа вокруг закрытых глаз и старческие пигментные пятна вдруг стали бросаться в глаза, подчеркивая то, что годы имеют предел. Приехала неотложка. Врачи скорой помощи подтвердили вердикт, вынесенный Г. – «умер». Слово как телеграмма передавалось из уст в уста, заходящих в подъезд жильцов, оно не желало «выветриваться» из знатного дома. «Ну и куда теперь везти весь этот хлам?» — спрашивал подоспевший служащий жилищного отдела. Маленькая Л. протиснулась сквозь толпу и уже после того, как вынесли тело консьержа, подбежала к столу, схватила знакомую тяжелую книгу и бросилась со всех ног к себе в квартиру.
Книга более десяти лет хранилась в бельевом комоде. Она боялась ее открывать и всегда считала, что благоразумнее просто прятать и беречь как память. Память о своей странной молчаливости, исчезнувшей в канун совершеннолетия также внезапно, как и появившейся. А когда Л. стала совсем взрослой девушкой, деловой дамой, неожиданно в разговоре с одним букинистом выяснилось — то, что лежит в ящике с ее чулками и сорочками имеет невероятную ценность. Редкое религиозное издание, которое было продано на аукционе за баснословные деньги. А деньги пущены на открытие бизнеса Л., несказанно процветающего в дальнейшем. Но обо всем этом знакомая мне поведала вскользь.
Другое не давало покоя… Перед ее тогда еще детскими глазами осталось на всю жизнь увиденное — реакция жильцов на смерть консьержа. Циничная и вульгарная экс-генеральша сидела на ступеньках в вечернем платье, курила и размазывала вишневую помаду со слезами по лицу. Она рыдала! А надменный и пафосный врач Г., так и не поведавший в очередной раз старичку о своих небывалых успехах в медицине, дозвонившись из консьержской до одного важного пациента, просил походатайствовать о том, «чтобы в доме переулка Свободы больше никогда не было консьержей, потому что они…» И запнулся. Наверное, потому что они вторгаются в чужое пространство, пространство равнодушных сердец.